Пламя в объятиях ветра

      Альвы — создания редкие и необыкновенные. Впрочем, Варка мог бы сказать так лишь из-за Флинса, которым он не переставал восхищаться. Его возлюбленный был соткан из контрастов: на поле боя — неумолимая сила, спокойная и тяжёлая, как поступь древнего зверя; в повседневности — сдержанный, почти хрупкий в своей замкнутой уязвимости, которую он позволял видеть лишь ему.       В нём было то совершенство, о котором складывали многочисленные песни барды и за которое бравым героям было не жалко умереть. Прекрасный, словно созданный не руками ангелов, а самой природой, он был существом, застывшим на границе времени и не подвластным его разрушительному течению, знакомым с дыханием смерти только со стороны того, кто провожал умершие души в последний путь.       И, что самое удивительное, Флинс был готов отказаться от этого ради него, обычного человека, лишь бы прожить отпущенное Варке время до конца и уйти вместе с ним. Он говорил об этом спокойно, будто это было самым естественным исходом, говорил, что после стольких потерь, без него он уже не сможет, и его жизнь снова превратится в бессмысленное существование. С одной стороны, это было невыносимо приятно, но с другой — Варка не мог позволить ему так с собой поступить. Он раз за разом повторял, что найдёт способ сохранить это «совершенство», а не обречь его на гибель вместе с собой; что сможет стать бессмертным, и тогда Флинсу не придётся жертвовать жизнью ради его скоротечности.       Но пока этот путь был лишь обещанием счастливого будущего, Варке оставалось только смотреть, восхищаться и наслаждаться этим невозможным великолепием, которое отдали в его единоличное владение.       Честно говоря, Флинс был прекрасен в любом своём состоянии. Но особенно — в те редкие мгновения, когда он отбрасывал привычные человеческие рамки и позволял себе быть настоящим: когда маски спадали, иллюзии рассеивались, и на поверхность проступало то, что он так долго скрывал от мира.       Его альвийская природа, нечто древнее и почти забытое, проявлялась не показной силой, как можно было бы подумать, а трогательной уязвимостью. За годы жизни среди людей Флинс научился прятать её глубоко внутри, под многочисленными слоями привычек, вежливости и чужих ожиданий. Но в присутствии Варки эти стены стабильно давали трещины, именно с ним его возлюбленный становился особенно живым. Не идеализированным образом с картины и не недостижимым символом, а настоящим, хрупким и свободным одновременно, тем, кого Варка запоминал особенно остро, боясь не насытиться и что каждый такой миг может оказаться последним.       Иногда Варке приходилось уговаривать Флинса показать себя таким, какой он есть — тот, к его удивлению, смущался этого с той редкой, непривычной для себя неловкостью, в которой было что-то чарующее. А иногда всё происходило само собой, когда эмоции брали верх, и контроль от него ускользал, и почти всегда это случалось на каких-нибудь простынях или иных поверхностях, где Варка демонстрировал свою любовь в её безграничном объёме. Нет, не просто демонстрировал, это звучало как-то скромновато, он буквально топил Флинса в ней, не позволяя думать ни о чём другом.       Альвы были существами силы, однако их сила всегда шла рука об руку с необыкновенной чувствительностью — той, что могла одновременно восхищать и разрушать.       Флинс ощущал мир иначе, чем Варка или любой другой человек. Его восприятие было тонким, обострённым, таким, словно сама реальность касалась его напрямую, без посредников, и потому каждое прикосновение, каждая эмоция отзывались в нём с почти пугающей полнотой.       Чем больше становилось ласк, тем охотнее фальшивые человеческие черты уступали место альвийским: сперва золотистые глаза вспыхивали голубым пламенем, за ними раскрытый в стоне рот, а потом и пальцы, и другие части тела, которые жгли Варку смертельным холодом.       Аккуратные человеческие уши без единого острого угла удлинялись, пробиваясь сквозь густую копну тёмно-синих волос, и тянулись вниз, милейше подрагивая при прикосновениях к самым чувствительным местам. А уж когда Варка ласкал их, Флинс превращался в мягкое и безвольное нечто, которое только хватай в охапку и прячь от всего остального мира в каком-нибудь укромном уголке, чтобы любить до умопомрачения.       Пламени постепенно становилось всё больше и больше, как и холода, и в конце концов оно вспыхивало за чужой спиной парой великолепных крыльев, разраставшихся соразмерно испытываему удовольствию.       И в момент, когда Флинс терял контроль окончательно, проявлялись они, самые настоящие драгоценности.       У каждого альва имелись свои собственные метки, которые расцветали на коже кристаллическими узорами. Варка как-то видел такие на ногах у Линнеи, девчонка-то себя совсем не жалела и бегала по Нод-Краю в одной короткой юбчонке, но он не думал, что и у Флинса они тоже есть. Просто тот их прятал так же тщательно, как и всё остальное, не только под тяжёлыми слоями одежды, но и с помощью магии.       У Флинса такие метки были много где: на спине, где копировали форму его пламенных крыльев, были они рассыпаны и маленькими сверкающими хлопьями на плечах, а ещё они опоясывали ноги большими и маленькими языками пламени, подбираясь по бёдрам выше и выше, к самому, чего греха таить, излюбленному местечку Варки — животу. Там, ровнёхонько под пупком, расцветали и переливались всеми оттенками голубого маленькие огненные крылышки. Стоит ли говорить, что ничего сексуальнее Варка в своей жизни не видел и уже не увидит? Поэтому он обожал, когда Флинс седлал его, так ему открывался наилучший вид на всю эту красоту.       — Ты снова это делаешь, — прохрипел Флинс, наворачивая очередной круг своей задницей и принимая член Варки ровно наполовину. Обыкновенно бледные щёки горели, и не столько от жара их тел и возбуждения, сколько от смущения.       Варка усмехнулся.       — Делаю что?       — Смотришь так, словно видишь меня в первый раз.       — Луна моя, я не виноват, что ты настолько прекрасен, — его ладони поползли выше, и выше, по узорам на бёдрах, заставляя Флинса сжаться сильнее. — Ты поражаешь меня каждый раз, уж прости впечатлительного дурака, ничего не могу с собой поделать-ах! — боги, ну как же сладко реагировало его лоно на эти нежности. Член словно стискивало раскалёнными тисками. — Кирилл, тебе не нравится? Может, мне закрыть глаза?       — Даже не думай, — мигом возмутился Флинс, ему не хотелось лишаться опьянённого восхищения и обожания, с каким Варка неизменно на него смотрел. — Смотри внимательно.       И Варка смотрел, правда, роль простого наблюдателя его не прельщала, поэтому он подмял под спину подушку, принимая полусидячее положение, и накрыл ладонями бока Флинса. Тот сразу почуял неладное, но сделать ничего не успел — Варка уже усадил его рывком до самого основания. Флинс только и смог сладко вскрикнуть да облокотиться руками назад, чтобы не упасть. Он чудесно изогнулся, подставляя свой аппетитный живот рукам Варки, его член опасно дёрнулся, и он захныкал, не в силах справиться с нахлынувшими ощущениями.       — Ты просто бесстыжий, — ничего нового для себя Варка не услышал и спокойно продолжил поднимать и опускать его, взяв бразды правления в свои крепкие и надёжные руки. — Постой, Варка, не так же быстро! Я не могу, стой-ах!       Большие пальцы легли по обе стороны от пупка, оттягивая кожу и делая его глубже. Один скользнул в соблазнительную выемку, а второй — ещё ниже, разминая местечко под ним, как раз в том месте, где светился маленький кристалловидный ромбик. Флинс и без того был отзывчив, но в местах, где были метки, его тело было ещё более чувствительным.       С каждым прикосновением, поглаживанием и надавливанием Флинс всё ближе подбирался к желанному оргазму, его вообще было очень просто довести, и всё же Варка любил оттягивать этот момент до последнего, чтобы после долгого и изнурительного ожидания тот ощущался ещё ярче. Хотя, казалось бы, куда уж больше.       Ладонь скользнула ниже, обводя маленькое крылышко и замирая на его кончике, который взвивался вверх языком пламени. Флинс мигом отреагировал, судорожно сжимая его член и хныча, и другая рука переместилась на бедро, обхватывая его выше колена и стискивая до последующих синяков. Альвийские метки магия Флинса, может, потом и спрячет, но метки Варки останутся и не дадут забыть о себе, этой ночи и этом акте доверия между ними. Хотя бы ненадолго, пока альвийская регенерация их не уберёт.       Варка продолжал поднимать и опускать Флинса, который его усилиями превращался в слабое и бесформенное нечто, через раз попадая по простате. Они стонали в унисон от удовольствия, прокатывавшегося от центра их тел до макушки и пят, и Флинс, смаргивая слёзы, смотрел на ладонь на своём животе.       Он рассыпался в череде громких стонов и лишь ещё больше прогнулся в пояснице от последующих толчков, из-за чего кожа на животе натянулась сильнее. Варка снова уложил свои широкие ладони на его талию и собственнически сжал, оглаживая загрубевшими подушечками больших пальцев одуряющую выпуклость под пупком. Это был он, Варка, глубоко внутри Флинса, там, куда попасть мог только он. Вся его немаленькая длина простиралась между расправленных кристальных крылышек, а головка выпирала ровно там, где красовался одинокий ромбик, и, ладно, это было ещё сексуальнее и желанее, чем просто гладкий и подтянутый живот с рисунком.       Потому что это уже было не просто красивым зрелищем, а самым ярким подтверждением того, что Флинс выбрал именно его среди множества других, доверился и открылся.       Раз за разом Варка возвращался к одной и той же мысли: он должен быть единственно верным выбором. Он был готов снова и снова доказывать это — не словами, так действиями, вниманием, заботой, всем, что могло укрепить эту связь. Готов был давать больше, чем просили, и быть тем, рядом с кем Флинс не сомневался бы ни в одном своём решении, потому что в его представлении иначе быть просто не могло: если Флинс однажды выбрал его, значит, он обязан стать для него тем, с кем не сравнятся остальные. Тем, с кем невозможно быть несчастным и уж точно нельзя отказаться от жизни.       С этой мыслью Варка сделал последнее, сокрушительное для Флинса движение, задевая чувствительный комочек нервов глубоко внутри, и того накрыло неконтролируемой судорогой, так ему стало хорошо. Член Флинса дёрнулся, из щёлочки уретры на живот Варки хлынуло горячее, густое семя, и Варка догнал всего мгновением позже, наполнив его собой до предела.       Это ощущение единения было несравнимо ни с чем, что Варка когда-либо испытывал. Флинс превращал абсолютно всё во что-то волшебное и неописуемое.       Флинс упал ему на грудь, и Варка крепко-крепко обнял его, вжимая в себя, поглаживая метки на спине и кое-как толкаясь в судорожно сжимающееся лоно, желая передать последние и самые яркие вспышки удовольствия через пелену оргазма, сделавшего Флинса ещё податливее, чем прежде. И уже лёжа в постели в объятиях друг друга, они просто наслаждались тем, что могут быть рядом.