Не знать тебя

Nu'est - Fine

-💚-

Утренний павильон №4 встретил Тэхёна привычной, доведённой до автоматизма рабочей суетой, но сегодня его голова была кристально чистой. Никакого похмельного тумана, никакого раздражающего шума в ушах — только холодный, расчётливый азарт художника, вышедшего на тропу войны. Он приехал на площадку за добрый час до того, как здесь должны были появиться первые ассистенты и менеджеры, чтобы лично, вручную перенастроить световую карту для новой сложной локации — неонового лабиринта. Если вчера этот заносчивый мальчик Джей Кей думал, что может диктовать свои условия на съёмках, прикрываясь статусом мировой звезды и безупречным лицом, то сегодня Тэхён собирался использовать этот маниакальный перфекционизм айдола против него самого. Он не собирался прогибаться под капризы избалованного поп-короля. — Сдвинь этот прибор на два метра левее и подними стойку выше, — скомандовал Тэхён заспанному ассистенту, указывая на массивный софтбокс с плотным фиолетовым фильтром. — Контраст должен быть максимально жестким, на грани фола. Мне не нужна здесь мягкая, вылизанная глянцевая картинка, к которой привыкли его фанатки. Если он хочет танцевать в этом лабиринте, пусть геометрия стен режет его лицо глубокими, агрессивными тенями. Когда Чонгук наконец вышел на позицию, Тэхён даже не повернул головы в его сторону для дежурного приветствия. Он лишь сухо скомандовал двухминутную готовность через режиссерский матюгальник, проверяя баланс белого на главном мониторе. Начался изнурительный, выматывающий марафон. Тэхён намеренно выставлял свет и выбирал ракурсы так, чтобы Чонгуку приходилось работать на самом пределе его физических возможностей. Камера на рельсах двигалась быстро, агрессивно, заставляя айдола буквально прыгать выше головы. Ким гонял артиста дубль за дублем, раз за разом прерывая съемку на середине связки. Он хладнокровно требовал не просто заученных, механических движений хореографии, а грязных, живых, выматывающих эмоций — того самого надрыва, который Джей Кей так тщательно прятал за своей безупречной витриной. К исходу третьего часа Чонгук тяжело дышал, его черная кофта насквозь промокла от пота, но в глазах брюнета горело такое яростное упрямство, что Тэхён внутри себя невольно ловил чистый адреналиновый кайф от этого противостояния. В обеденный перерыв, когда павильон мгновенно опустел и весь уставший стафф шумно ушёл в столовую на перекус, Тэхён задержался. Ему нужно было детально перепроверить отснятый материал на таймлайне. Оставив камеру закрепленной на массивном рельсовом кране прямо посреди неоновых декораций, он отошел к главному режиссёрскому пульту в глубине затемненного зала, углубившись в настройки цветокоррекции. И именно тогда в тихий павильон бесшумно вернулся Чонгук. Айдол явно не хотел сидеть в душной, удушливой гримёрке под присмотром стилистов и Хосока. Он шёл медленно, со сброшенной хищной сценической маской, выглядя непривычно хрупким и опустошенным в полумраке огромного зала. Тэхён замер в тени пультов, затаив дыхание и с интересом наблюдая, как Чонгук нерешительно приблизился к оставленному без присмотра съемочному крану. Старая подростковая страсть парня к режиссуре и монтажу, видимо, взяла верх над осторожностью. Чонгук огляделся и осторожно, почти благоговейно коснулся длинными пальцами рукояток управления камерой. Он заглянул в видоискатель, плавно крутанул рифленое колечко фокуса, выстраивая профессиональный тестовый кадр на пустую геометрию неоновой стены. В его движениях не было ни капли любительского хаоса — парень точно знал, за какие рычаги дергать. — Что, Джей Кей, решил проверить, не видно ли твоё драгоценное эго с этого ракурса? — ядовито поинтересовался Тэхён, бесшумно выходя из полумрака кулис. Чонгук резко вздрогнул, мгновенно отдергивая руки от дорогой техники, и его лицо за долю секунды привычно окаменело, возвращая маску безразличия. Но вместо того чтобы просто огрызнуться или убежать, айдол сузил глаза, бросил холодный взгляд на монитор камеры и процедил: — Твоё фокусное расстояние для этой сцены слишком узкое. Картинка неестественно зажимает лабиринт, превращая его в кашу. Если ты хотел показать изоляцию персонажа, надо было брать тридцать пять миллиметров и опускать контрастность на пару пунктов, а не топить весь кадр в этом грязном фиолетовом шуме. Профессионалы это знают. Тэхён на секунду потерял дар речи, замерев на месте. Эта «дорогая, выдрессированная кукла» шоу-бизнеса сейчас не просто защищалась от его нападок — она говорила с ним на чистом, техническом языке опытных операторов. — Смотри-ка, — Тэхён быстро вернул себе самообладание и цинично усмехнулся, тщательно скрывая легкое удивление за маской безразличия. — Нашёлся подвальный критик. Иди танцуй, Чонгук-ши, это у тебя получается лучше. А философию кадра оставь тем, кто за неё отвечает. Чонгук лишь презрительно фыркнул, поправил капюшон толстовки и быстрыми, размашистыми шагами покинул павильон, громко хлопнув дверью.

-💜-

Домой Чонгук вернулся в состоянии полного морального и физического истощения, когда натянутые нервы были готовы лопнуть от малейшего звука. Их элитный жилой комплекс премиум-класса встретил его привычной, глухой тишиной. Чонгук жил совершенно один на высоком этаже, под самой крышей, но в этом же здании, всего тремя этажами ниже, располагалась просторная квартира Хосока — вечное напоминание о том, что брат всегда рядом. Парень переступил порог своего дома, и вокруг него через огромные панорамные окна во всю стену развернулась ослепительная ночная панорама Сеула. Квартира Чонгука была идеальным отражением его скрытых от чужих глаз страстей, его одиночества и тоски. В просторной гостиной царил холодный минимализм: массивный угловой диван из дорогой темной кожи, низкий деревянный кофейный столик с парой небрежно брошенных книг по визуальному искусству и огромная плазма на стене из грубого, необработанного серого бетона, на которой сейчас лениво крутилась заставка с какими-то дикими животными. Его спальня, плавно совмещенная с рабочей зоной, выглядела еще более специфически, выдавая его внутренний раздрай. Посреди комнаты стояла большая кровать, застеленная небрежно смятым черно-белым постельным бельем. Справа от неё располагался мощный компьютерный стол с тремя огромными изогнутыми мониторами и светящимся неоном системным блоком, а на полках над ним теснились коробки с коллекционными фигурками, играми и старыми объективами. Слева же, у самого окна, выходящего на светящиеся мосты, стоял аккуратный белый туалетный столик с огромным круглым зеркалом-кольцом, сплошь заставленный профессиональным уходом для лица, патчами, сыворотками и тониками — вечное, немое напоминание о том, что его лицо принадлежит бренду, компании и миллионам фанатов, а не ему самому. Тихий, резкий щелчок электронного замка нарушил тишину гостиной — Хосок, как обычно без стука и предупреждения, зашел в квартиру, неся в руках тяжелую кожаную папку с новыми документами. — Гуки, нам надо серьезно поговорить, — Хосок устало, без сил опустился на угловой кожаный диван, со вздохом потирая воспаленные глаза. — Намджун сегодня звонил мне трижды. Он, конечно, в полном восторге от того сырого, мощного материала, который выдает этот Ким Тэхён через свою линзу, но директор на взводе из-за ваших постоянных, открытых стычек на площадке. Вы искрите так, что павильон скоро сгорит к чертям вместе со стаффом. Что между вами происходит? Чонгук прошел к панорамному окну, бессильно прислонившись лбом к холодному стеклу, глядя на крошечные огни машин далеко внизу. — Он невыносим, Хосок. Он считает меня пустым местом. Очередной зазвездившейся куклой. Роботом без души, у которого есть только лицо и эго. — Он просто не знает тебя настоящего, мелкий, — мягко вздохнул брат, поднимаясь с дивана и подходя ближе. — Но знаешь что? Юнги сегодня на студии отслушал твои новые вокальные дорожки, которые ты записал не так давно. Знаешь, что наш хмурый Мин сказал? Он сказал, что в твоем голосе впервые за полгода появилась настоящая, живая злость и осязаемая жизнь, а не просто идеальное, стерильное попадание в ноты. Твой колючий оператор делает то, чего мы от тебя не могли добиться месяцами тренировок. Намджун просил передать лично тебе: терпи. Этот камбэк должен разорвать чарты, он должен быть живым. Чонгук ничего не ответил, продолжая упрямо смотреть на темную реку за окном. Брат ушел, тихо прикрыв за собой входную дверь, а айдол так и остался стоять у панорамного стекла в темноте. Ему до боли, до крика в пустой квартире хотелось, чтобы этот Ким Тэхён оказался не прав. Чтобы он хоть раз увидел, что под толстым слоем профессионального грима и маской Джей Кея бьется живое, изломанное сердце.

-💚-

Дома Тэхёна ждала абсолютно другая, теплая и приземленная атмосфера, которая медленно возвращала его к реальности. Когда он, пошатываясь от усталости и глухой внутренней злости, ввалился в их общую с Чимином квартиру, блондин сразу всё понял по его насупленному лицу, резко брошенным ключам и натянутым плечам. Чимин, вопреки своему обычному гиперактивному поведению, в этот раз проявил редкую, чуткую заботу. Он не стал приставать к другу с расспросами про каждую родинку мирового айдола Джей Кея, не пытался выведать грязные сплетни из закулисья «MGR Entertainment» и не выпытывал подробности съемочного процесса. Вместо этого он молча отобрал у Тэхёна тяжелый рюкзак со сменной оптикой, силой усадил его на мягкий диван в гостиной и твердо ткнул пальцем в сторону журнального столика. Там уже исходили паром коробки с огромной горячей пиццей и стояли две запотевшие банки холодного пива. — Так, Ким, быстро выключай режим своего злого гения и оператора, — Чимин решительно упал на диван рядом, с головой завернувшись в пушистый плед и включая на огромном телевизоре какую-то старую, проверенную годами комедию. — Сегодня никаких разговоров о твоей душной работе, контрактах и твоем капризном мальчике-айдоле. Мы просто едим вредную еду, пьем пиво, смотрим тупое кино и тупим в экран. Ты похож на ходячий труп, Тэ. Расслабься, здесь тебя никто не тронет. Тэхён молча посмотрел на друга, чувствуя, как внутри его грудной клетки впервые за эти бесконечные, сумасшедшие дни, начинает медленно, со скрипом отпускать туго натянутая пружина контроля. Он взял треугольный кусок пиццы, сделал большой глоток ледяного пива из банки, откинулся на мягкие подушки дивана и наконец-то позволил себе просто перестать думать о съемочной площадке. Чимин сидел рядом, тихо и забавно комментируя глупые шутки с экрана, и в этой привычной, безопасной домашней рутине Тэхён наконец-то почувствовал, как отступает его вечная апатия.

-💚💜-

Разводящие мосты Сеула неоновыми арками застыли над темной, зеркальной гладью реки Хан, разделяя город на десятки обособленных, глухих мирков. В эту ночь два абсолютно полярных пространства — заваленная геймерским неоном, стерильная спальня высотки и пахнущая домашней пиццей, полутемная гостиная — дышали одним и тем же рваным, неспокойным ритмом. Никакого физического контакта между ними не было, но невидимые, безжалостные шестеренки уже запущенного механизма продолжали вращаться в темноте. Чонгук на своем сороковом этаже до крови кусал губу, вспоминая, как уверенно ложились чужие операторские пальцы на рычаги крана, а Тэхён на своем подоконнике стискивал зубы, до сих пор видя перед глазами влажную черную челку и дикий, загнанный блеск глаз, который он поймал через объектив. Каждый из них упрямо пытался убедить себя в том, что контролирует ситуацию, но оба одинаково остро чувствовали: их привычный, годами выверенный баланс был грубо и безвозвратно нарушен. Единственным спасением от этого удушливого ночного анализа стало внезапное воспоминание о расписании на завтра. Сетка камбэка была укомплектована так, что следующий день давал им официальную, законную передышку друг от друга. Павильон №4 закрывался на техническое переоснащение декораций. Тэхёну предстояло провести всё рабочее время в аналитическом отделе, отсматривая отснятый материал и утверждая новые раскадровки. Чонгука же ждал бесконечный ад в швейном цеху лейбла — многочасовая примерка новых костюмов, подгонка ремешков и вечерний прогон хореографии. Они не должны были пересечься на площадке ни на одну секунду. И это осознание принесло обоим почти осязаемое, мстительное облегчение. Тэхён, устало выдохнув, позволил себе соскользнуть с широкого подоконника окна в гостиной, на котором он любил сидеть, когда Чимин уходил спать. Прохладный ночной воздух из приоткрытой створки немного остудил разгорячённую кожу. Мысль о том, что целые сутки ему не придется созерцать фальшивую, насквозь отрепетированную маску Джей Кея и выслушивать его королевское недовольство, подействовала на измотанную нервную систему как лучшее седативное. Тэхён медленно прошелся по темной гостиной, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящего Чимина, и поймал себя на ощущении глухого, мстительного торжества. Он действительно чувствовал себя почти счастливым, уходя в свою комнату и предвкушая спокойный день наедине с мониторами, чашками кофе и раскадровками. Полная изоляция от капризных айдолов — именно то, что доктор прописал для его хренового характера. Но для Чонгука это призрачное, вымученное облегчение рассыпалось в прах, стоило ему только коснуться головой подушки. Загнав в себя дежурную дозу сильного снотворного и запив её остатками ледяной воды, айдол провалился в тяжелый, липкий и неестественно душный сон, который мгновенно превратился в изощренный ментальный кошмар. Подсознание, за день перегруженное стрессом, давлением стаффа и прессингом у камер, услужливо вытащило наружу самые старые, похороненные глубоко внутри воспоминания из его подросткового детства. Чон Чонгук никогда не знал, что такое нормальная, теплая и спокойная семья, где тебя принимают со всеми изломами. Его родители не были ангелами. Свои вечные, изматывающие проблемы со сном и удушающие панические атаки он по кусочкам унаследовал от матери — та страдала от затяжных ментальных расстройств годами, превращая атмосферу в их доме в заминированное поле, где любой неверный шаг приводил к взрыву. А отец... Отец всегда был монументальной, непробиваемой стеной ледяного, уничтожающего презрения. Уход Чонгука в агентство и его многолетний статус трейни когда-то стали для него не просто поиском своего пути или любовью к музыке, а яростным, отчаянным бунтом. Хлёстким, болезненным плевком назло собственному родителю, который годами твердил ему в лицо, что не понимает, «как нормальный, уважающий себя мужик может краситься и вертеться перед зеркалом», и брезгливо, с искренним отвращением клеймил всю индустрию шоу-бизнеса «гребаным гейским дерьмом». Чонгук выстроил безупречного, сильного и недосягаемого Джей Кея наперекор этой жестокой критике, чтобы доказать свою силу. Чтобы доказать, что он чего-то стоит. В ночном кошмаре вся эта застарелая боль смешалась в уродливый коктейль. Ему снился старый, пахнущий сыростью родительский дом, приглушенные рыдания матери в соседней комнате, тяжелые, давящие шаги отца по коридору. Чонгук во сне пятился, пытаясь спрятаться в темноте углов, но внезапно сквозь этот домашний гул в уши начал просачиваться странный, настойчивый, мерзко вибрирующий звук. Нарастающий гул заставил декорации сна резко, со свистом смениться: Чонгук обнаружил себя стоящим посреди огромной, залитой синими и фиолетовыми неоновыми вспышками сцены стадиона. Из невидимых динамиков гремел этот непонятный ритмичный стук, и тело айдола, подчиняясь жесткой мышечной памяти, само по себе, против его воли начало агрессивно и резко танцевать сложную хореографию. Тяжело дыша от нехватки воздуха, он через силу вскинул голову, чтобы посмотреть на многотысячную толпу зрителей, но трибуны были мертвы и пусты. Он в панике перевел взгляд вниз, к самой кромке сцены, прямо на операторские рельсы... и в полном оцепенении замер, ломая связку. В первом ряду, прямо у массивного операторского крана, небрежно скрестив руки на груди, стоял Ким Тэхён. Невыносимый оператор смотрел на него своим фирменным, холодным и ядовитым взглядом, а на его русых волосах играли ядовито-фиолетовые блики. На лице Кима блуждала та самая снисходительная, уничтожающая ухмылка, которую Чонгук сегодня видел у зеркал: «Ну давай, Джей Кей, продолжай в том же духе. Рекламируй свое эго дальше, фальшивка». Чонгук резко, с болезненным хрипом вырвался из удушливых объятий кошмара, буквально подскакивая на кровати и широко распахивая глаза. В просторной комнате царил полумрак, сердце бешено, как сумасшедшее, колотилось где-то в районе горла, а лоб и спина были мокрыми от холодного, липкого пота. Паническая атака уже была готова привычным стальным обручем сжать легкие, лишая возможности дышать, но Чонгук вдруг с пугающей ясностью понял, что странный, навязчивый вибрирующий звук из его сна никуда не исчез. Он продолжал звучать здесь, в реальности. На журнальном столике у изголовья кровати бешено вибрировал, мигал экраном и разрывался громкой мелодией его телефон. На часах, светившихся в темноте, было ровно пять утра. Серые, холодные предрассветные сумерки едва пробивались сквозь огромные панорамные окна его спальни, окрашивая геймерские мониторы и коробки с коллекционными вещами в блеклые тона. Чонгук, тяжело и прерывисто дыша, протянул дрожащую руку к журнальному столику, перевернул телефон экраном вверх и замер на несколько секунд, чувствуя, как внутри него всё медленно, покрывается толстой коркой льда. На дисплее крупными буквами высвечивалось всего одно слово: «Отец». Они не общались нормально, человеческим языком с тех самых пор, как Чонгук, будучи подростком, со скандалом сбежал из дома в свое первое убогое, тесное общежитие агентства, подписав рабский контракт трейни. С мамой он еще изредка поддерживал редкую, сухую и натянутую связь по праздникам, но с отцом их редкое общение сошло на абсолютный, глухой ноль. Этот человек никогда не звонил ему первым. Никогда в жизни не интересовался его мировыми рекордами в чартах Billboard, платиновыми альбомами, масштабными стадионными турами или элементарным физическим здоровьем. Для его отца Чон Чонгука больше не существовало. Дрожащими от липкого, первобытного страха пальцами Чонгук провел по сенсорному экрану, принимая вызов, и медленно поднес трубку к уху. В динамике несколько секунд стояла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким, прерывистым и свистящим дыханием на том конце провода. Чонгук из-за перехваченного дыхания не успел вымолвить ни единого слова, как в трубке раздался низкий, непривычно глухой, надломленный и жесткий голос отца. Фраза, которая заставила хрупкий мир айдола окончательно рухнуть и разлететься к чертям: — Чонгук, не задавай лишних вопросов и едь домой, сейчас же. Это срочно. В ту же секунду в трубке раздались короткие, монотонные и бездушные гудки отбоя. Чонгук так и остался сидеть на смятой черно-белой постели посреди темной комнаты, намертво сжимая в онемевших пальцах замолчавший телефон, пока неоновые мосты за окном медленно, безвозвратно растворялись в наползающем на просыпающийся Сеул густом утреннем тумане. Желанная передышка была уничтожена, даже не начавшись.