Не знать тебя

Kriz, Monovated, Primary - Chaser

-💚-

Утренний аналитический отдел «MGR Entertainment» встретил Тэхёна стерильной, почти кладбищенской тишиной, которая обычно царит в офисах до начала всеобщего безумия. Павильон №4, как и планировалось, закрыли на техническое переоснащение, а это значило, что Ким был официально предоставлен самому себе, чашке крепкого американо и гигабайтам вчерашних исходников на жестких дисках. Он должен был чувствовать облегчение. Абсолютное, железобетонное облегчение от того, что на ближайшие двадцать четыре часа избавлен от необходимости созерцать идеальное, до тошноты выверенное лицо Чон Чонгука. Никаких королевских истерик из-за диванов, никаких споров о контрастности кадра и субординации. Полная автономная свобода. Тэхён откинулся на спинку кресла, лениво прокручивая таймлайн с первыми дублями неонового лабиринта. На экране фиолетовые блики резали скулы Джей Кея. Тэхён смотрел на безупречные движения айдола, но внутри почему-то глухо, настойчиво скребли кошки. Чувство правильности происходящего упорно не шло. Вместо того чтобы радоваться тишине, Ким поймал себя на абсурдной, раздражающей мысли: он хотел бы, чтобы Чонгук сейчас был здесь. «Я мазохист, не иначе», — угрюмо подумал Тэхён, подпирая подбородок ладонью и буравя взглядом застывший кадр. Ему казалось, что это странное желание вызвано исключительно профессиональным садизмом. Ему просто хотелось снова сказать этому малолетнему придурку пару ласковых. Увидить, как от его едких замечаний трещит и разлетается в щепки глянцевая броня, как слетает эта дурацкая дежурная улыбка мирового божества. Тэхёну жизненно необходим был этот живой, злой отпор, который он нащупал вчера в том злосчастном павильоне. Без этого адреналинового сопротивления монтаж казался пресным, как остывший рамен Чимина. Из раздумий его вывел резкий шаг директора Кима, прошедшего мимо стеклянной стены монтажки. Лицо Намджуна было непривычно серым и сосредоточенным. Чуть позже от ассистентов донесся слух: Хосок молниеносно отменил сегодняшнее расписание Джей Кея, сославшись на критические обстоятельства. Такое в «MGR» происходило крайне редко, и если Намджун без лишних вопросов дал добро на заморозку процессов, значит, случилось что-то по-настоящему серьезное. Тэхён проводил директора взглядом, чувствуя, как кошки внутри заскребли еще сильнее. Что-то в этой идеальной жизни «главного артиста страны» пошло трещинами задолго до того, как они столкнулись у раковин.

-💜-❤️-

Трасса на Пусан стелилась под колеса тяжелым серым полотном, разрезая утренний туман. На часах было около половины шестого утра. После того дикого, леденящего кровь звонка от отца, Чонгук, едва попадая пальцами по экрану, набрал Хосока. Голос айдола дрожал так сильно, что брат не стал задавать ни одного вопроса по телефону. Хосок лишь глухо сматерился, удивившись, почему отец набрал не его — старшего сына, с которым старик хотя бы раз в полгода поддерживал сухую видимость связи. Хосок молниеносно, прямо в домашних штанах и накинутой куртке, спустился на лифте к квартире младшего. Уже через пятнадцать минут они сели в тонированный внедорожник Хосока и на полной скорости вылетели со стоянки, держа курс на родной город. По дороге Хосок одной рукой лихорадочно вбивал сообщение Намджуну: «Срочные дела. Сними всё расписание Гуки на сегодня. Объясню позже». Сейчас Чонгук спал, беспокойно мечась на пассажирском сиденье, укутавшись в объемную черную толстовку. Его лицо без плотного слоя грима выглядело бледным, почти прозрачным в сером свете рассвета. Хосок крепко сжимал руль, изредка бросая взгляды на младшего брата. За окном просыпались пригороды, а в голове менеджера один за другим вспыхивали фантомные кадры из их общего, давно похороненного прошлого. Изначально они не были близки. Вообще. Когда их привычный мир начал медленно, но необратимо рушиться, Хосоку едва исполнилось пятнадцать. Он был достаточно взрослым, чтобы помнить их нормальную, счастливую жизнь: как мама пекла яблочные пироги, как отец громко смеялся и чинил в гараже старый велосипед. Хосок помнил ту семью, о существовании которой Чонгук даже не подозревал. Маленькому Гуки было всего пять лет, когда всё покатилось в ад. Психика мамы дала первый серьезный сбой, депрессия сменилась тяжелыми психозами и бессонницей, а отец, не сумев выдержать этого груза, быстро и плавно нашел утешение в дешевом алкоголе. Чонгук всю свою сознательную жизнь рос в обстановке, которую даже при огромном желании нельзя было назвать семьей. В восемнадцать лет Хосок принял решение сбежать в Сеул. Его грызли воспоминания о том, как всё было хорошо, и он просто не мог находиться в стенах, где теперь царил вечный полумрак, запах перегара и тихие слезы мамы. Но Чонгук годами думал, что брат просто бросил его. Младший не знал, что Хосок уехал ради него. В день своего совершеннолетия старший брат твердо пообещал себе: он закрепится в столице, найдет стабильную работу, снимет жилье и выдернет Чонгука из пусанского болота. Хосок так отчаянно, так дико хотел спасти брата, что ради заработка пахал сутками, полностью перестав приезжать домой. Он не навещал маленького Гуки, боясь, что если вернется в этот дом, то сломается и не сможет уехать обратно. И именно это стало причиной их многолетнего, глухого отдаления. Чонгук, оставаясь один на один с родительскими скандалами, с каждым годом просто забывал, что у него есть старший брат. Картинки из детства угасали. Чонгук рассказывал позже, уже в Сеуле, как каждый год на свой день рождения он садился на старый диван в гостиной, ставил перед собой крошечный торт, который мама умудрялась приготовить своими трясущимися руками, втыкал одну свечку, зажигал её и часами смотрел на входную дверь. Он ждал. С годами он сам перестал понимать, кого или чего именно ждет, но упрямо сидел до темноты. Родители после ухода Хосока вообще стерли его имя из обихода, переключив всё свое деформированное внимание на младшего сына. Но вместо родительской поддержки и любви Чонгук получал жесткие оплеухи, пощечины и удары отцовским ремнем просто за то, что от страха не мог сообразить, как решить задачу по математике, или замыкался в себе во время очередного маминого приступа. Вспоминая всё это, Хосок почувствовал, как к глазам подкатывают горячие, злые слезы. Он сглотнул ком в горле, крепче перехватывая руль. Ему до сих пор не верилось, что спустя почти пятнадцать лет он снова возвращается в этот злосчастный дом, который и домом-то назвать язык не поворачивался. Резкий, механический голос навигатора нарушил тишину салона: «Через триста метров поверните направо.». Хосок сбросил скорость, въезжая в знакомый до боли, серый пусанский переулок. Он протянул руку и аккуратно, с невыразимой нежностью погладил Чонгука по растрепанным черным волосам. — Гуки... Вставай, мелкий. Мы приехали. Чонгук резко распахнул глаза, мгновенно садясь прямо. Секунду он дико озирался по сторонам, пока взгляд не сфокусировался на знакомом облупившемся заборе. Парень с трудом сглотнул, чувствуя, как внутри всё скручивается от первобытного детского страха. Они вышли из прохладного салона машины навстречу сырому пусанскому воздуху, который мгновенно пробрал до костей. Перед ними возвышался тот самый родительский дом — двухэтажная постройка из старого, местами потемневшего красно-оранжевого кирпича с серой металлической скатной крышей, на которой чужеродным, слишком современным пятном выделялись ряды солнечных панелей. Небольшой палисадник перед деревянной дверью под номером «47-3» выглядел полностью заброшенным: кусты гортензий хаотично разрослись, скрывая под собой сорняки, плитка на узкой дорожке пошла глубокими трещинами, а у кирпичной стены сиротливо громоздились ящики с засохшей землей и наспех сваленная поленница дров. Этот дом казался выцветшим, уставшим памятником их разрушенному детству, который медленно пожирало время. На крыльце их встретил отец. За прошедшие годы он превратился в глубоко опустившегося, разбитого алкоголика с неопрятной сединой и вечно трясущимися руками. Даже за пару шагов от него разило тяжелой, удушливой смесью дешевого табака и застарелого перегара. Хосок внутренне содрогнулся и сжал челюсти — именно этот, въевшийся в подкорку с юнешества запах, навсегда отвратил его от алкоголя и курения во взрослой жизни. Он до судорог, на подсознательном уровне не хотел иметь ничего общего с этим человеком, строя свою жизнь как абсолютную противоположность отцовскому падению. — Заходите, — хрипло бросил старик, избегая их прямых взглядов, и отступил в сторону, пропуская сыновей внутрь. Внутри гостиная встретила братьев тяжелым, застоявшимся запахом застарелого спирта, лекарств и какого-то давящего одиночества. Обстановка здесь почти не изменилась с момента поспешного бегства Хосока: огромный угловой диван бежевого цвета с выцветшим, местами протертым узорчатым рисунком занимал добрую половину комнаты, и на нем все так же небрежно лежал старый вязаный плед и куча блеклых декоративных подушек. Посреди ковра стоял низкий журнальный столик с парой забытых, покрытых налетом кружек, а вдоль стены тянулась простая деревянная тумба со старым выключенным телевизором, на котором пылились ракушки и старые семейные фото в рамках из их прошлой, безвозвратно утерянной жизни. Деревянная лестница, ведущая на второй этаж, безмолвно напоминала Чонгуку о тех жутких ночах, когда он, спрятавшись между перилами, испуганно дрожал от родительских криков внизу. Отец тяжело опустился на стул у стены, устало сгорбившись и глядя куда-то в пол. — Садитесь. Разговор короткий будет, — хрипло бросил старик, лихорадочно крутя в желтых от никотина пальцах помятую сигарету, но так и не зажигая её. — Маму вашу... ночью забрала скорая в психиатрическое отделение. Совсем рассудок потеряла, перестала понимать, где реальность, а где её бред. Чонгук опустился на самый край дивана, чувствуя, как ладони мгновенно становятся ледяными, а дыхание перехватывает от подступающего удушья. — Проснулась около двух часов ночи, — продолжал отец, буравя взглядом половицы. — Спустилась сюда, в гостиную. Я спал тут же на диване после... ну, неважно. Она подошла вплотную к этому чертову выключенному телевизору, уставилась прямо в темный экран и начала без остановки бормотать. Повторяла, как ей жаль, как она виновата перед тобой, Чонгук. Как заведенная. Я с дивана не вставал, привык уже к её ночным фазам и хождениям. Думал, побродит и утихнет. А она ушла на кухню. Минут через десять оттуда донесся крик. Истошный такой, дикий. Старик замолчал, судорожно сглотнув. Его губы дрогнули, а плечи мелко, едва заметно задрожали. Он изо всех сил пытался сохранить свое привычное, пропитое безразличие, но голос всё равно сорвался на сиплый, ломающийся хрип. Он никогда не признался бы сыновьям, что в ту секунду весь алкоголь из его головы разом выветрился. Не признался бы, что впервые в жизни почувствовал такой первобытный, леденящий кровь страх, который, казалось, давно был сожжен крепким алкоголем изнутри. — Я зашел на кухню, — старик сжал сигарету так сильно, что та переломилась пополам, высыпав табак на его грязные джинсы. — Там весь пол в крови, все столешницы залиты. Юна на полу лежала. А рядом — кухонный нож. Тот самый, из набора, что ты ей, Чонгук, на свои отложенные деньги на Новый год купил... Она же готовить у нас любила. Лежала в этой луже и шептала, что должна кровью искупить все грехи перед вами, что сломала вам жизни. Я скорую вызвал. Зажал раны полотенцем. До самого приезда врачей сидел с ней. Вот и всё. Старик резко отвернулся к окну, судорожно втягивая носом воздух. Он выдал этот монолог рублено, сухо, пряча за напускной черствостью то, как на самом деле выл по-собачьи в темной окровавленной кухне, пока ехали медики. Он ни за что не рассказал бы им, как держал обмякшее тело когда-то любимой и красивой жены, и как из его выцветших глаз впервые за много лет градом лились настоящие, жгучие слезы бессилия. В гостиной повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием старика. Чонгук зажмурился, с силой пряча лицо в ладонях, пока Хосок крепко, защищающим жестом прижимал его к себе за плечи, пытаясь стать живым щитом от этого ужаса. Отец наконец снова повернул к ним свои воспаленные, мутные глаза: — В общем, так. Это первый и, наверное, последний раз, когда я у вас двоих что-то прошу. Мне от вас самих ничего не надо, знаю, что не заслужил. Но сейчас... надо поехать в больницу к ней. Она, когда её на носилках уносили, в беспамятстве была, но без конца ваши имена твердила. Хосок, Чонгук... Хосок, Чонгук... Поехали. Ей это нужно. Спустя сорок минут они уже стояли в холодном, пахнущем хлоркой и медикаментами больничном коридоре Пусана. Ожидание казалось вечностью, удушающей и бесконечной. Ближе к семи утра из дверей операционного блока вышел уставший, изможденный врач, на ходу стягивая защитную маску. Окинув быстрым, оценивающим взглядом троих застывших в коридоре мужчин, он громко спросил на ходу: — Кто из вас родственник Чон Юны? Отец, сидевший до этого на пластиковом стуле, мгновенно поднялся. Он сделал твердый шаг вперед навстречу доктору, расправив ссутуленные плечи, и глухо, но отчетливо произнес: — Я муж. А это, — старик коротко мотнул головой в сторону замерших братьев, — наши сыновья. — Мы стабилизировали пациентку. Была критическая, опасная для жизни потеря крови из-за глубоких резаных ран на обоих предплечьях, но, к счастью, в банке крови оказался подходящий донор. Переливание прошло успешно, прямой угрозы для жизни на данный момент нет. Однако ее общее психическое состояние крайне тяжелое — развился острый психоз на фоне многолетней эндогенной депрессии. Чтобы купировать очаги самоповреждения в головном мозге и предотвратить повторение трагедии, требуется срочная, сложная нейрохирургическая операция. Оборудование и специалистов нужно экстренно заказывать из Сеула, процедура очень дорогостоящая, в стандартную медицинскую страховку она не вхо... — Я всё оплачу, — резко, без секунды раздумий и страха перебил врача Чонгук, уверенно поднимая голову. В его голосе не осталось и следа от испуганного пусанского мальчика или капризного поп-айдола, прячущегося за капризами. Сейчас это был взрослый мужчина, готовый защитить и спасти то немногое, что еще связывало его с понятием родной крови. Хосок удивленно, с немым восхищением посмотрел на младшего брата, осознавая, как сильно тот вырос. А отец... Старик медленно, словно не веря своим ушам, повернул голову к Чонгуку. Его тонкие губы судорожно дрогнули, а в выцветшем, покрытом алкогольной пеленой взгляде промелькнула эмоция, которую братья Чон не видели на его лице ни разу за всю свою сознательную жизнь, — тяжелая, искренняя, ломающая гордость и абсолютно беспомощная благодарность. Дорога обратно в Сеул заняла почти пять часов изнурительного пути. Солнце уже давно перевалило за полдень, безжалостно разрезая своими лучами душный, тяжелый смог мегаполиса, когда внедорожник Хосока наконец повернул на знакомую улицу и въехал в подземный паркинг их жилого комплекса премиум-класса. Все эти долгие часы в замкнутом салоне автомобиля царило неподъемное, давящее молчание. Чонгук, полностью опустошенный и эмоционально выгоревший после пусанского кошмара, беспробудно спал, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье и натянув капюшон на самые глаза. А Хосок, намертво вцепившись в руль до побелевших костяшек пальцев, без остановки, по кругу прокручивал в голове страшные картины прошедшего утра. Тяжелая, удушающая ноша вины и призраки старого прошлого снова со всей дури упали на его плечи, перекрывая кислород и заставляя сердце болезненно сжиматься. Он смотрел на бледное, беззащитное во сне лицо младшего брата и чувствовал, как внутри все горит от невыносимого, жгучего раскаяния за каждый упущенный год. Они молча поднялись на лифте и вошли в просторную, минималистичную гостиную Чонгука. За огромными паноравными окнами раскинулся равнодушный, живущий своей шумной жизнью Сеул, а на серой бетонной стене всё так же лениво, словно ничего не произошло, крутилась заставка на огромной плазме. Чонгук устало, на автопилоте сбросил кроссовки и повернулся, собираясь уйти в спальню, чтобы спрятаться от этого дня, но Хосок резко, с какой-то отчаянной силой оставил его на месте, крепко схватив за локоть. Менеджер тяжело, рвано дышал. Его глаза снова мгновенно стали влажными, а плечи судорожно подрагивали от сдерживаемых, рвущихся наружу рыданий, которые он сдерживал всю дорогу. — Гуки... подожди, пожалуйста, — голос Хосока окончательно сорвался на хриплый шепот. Он зажмурился и закрыл лицо свободной ладонью, безуспешно пытаясь сдержать горькие слезы, которые душили его от самого Пусана. — Прости меня. Господи, Чонгук, просто прости меня, если сможешь... Я смотрел сегодня на этот чертов облупившийся дом, на отца, вспоминал эту жуткую больницу... и я думал только о том, какой же я эгоистичный ублюдок. Я ведь просто бросил тебя там совсем одного. Уехал в Сеул, спрятался за этой гребаной работой, строил из себя великого спасителя и хвастался планами, пока тебя в тех стенах ломали, били и наказывали отцовским ремнем за несчастную математику, которую ты ненавидел всей душой! Я до безумия, до тошноты корил себя все эти годы, Гуки. Я кожей врос в это агентство и стал твоим личным менеджером только ради того, чтобы каждую секунду контролировать твою жизнь, следить за твоим состоянием и хоть как-то отплатить за то, что не защитил своего маленького брата, когда должен был. Я вообще не подумал о твоей безопасности тогда... Я просто оставил тебя в этом пусанском аду на растерзание... Хосок низко опустил голову, его грудь ходила ходуном от болезненных, беззвучных слез, капавших прямо на пол гостиной. Он замер, внутренне приготовившись к любым обвинениям, к глухой, справедливой стене обиды или резким словам, которые он честно заслужил за свое многолетнее отсутствие. Чонгук несколько секунд молча смотрел на плачущего старшего брата. В его темных, глубоких глазах не было ни капли ожидаемой злости, упрека или застарелой обиды — только глубокая, выстраданная мудрость человека, который сам прошел через личный ад и научился по-настоящему ценить то живое, что осталось вокруг. Айдол сделал быстрый шаг вперед и крепко, до хруста в ребрах, обнял Хосока, утыкаясь носом в его подрагивающее плечо и намертво сжимая пальцы на его куртке. — Хён, хватит пороть чушь, — тихо, но с абсолютной, звенящей и непоколебимой уверенностью сказал Чонгук, сжимая старшего в объятиях еще сильнее. — Посмотри на меня. Я никогда, слышишь? Ни единого раза в жизни на тебя не обижался и не держал зла. И не смей себя винить в случившемся. Если бы ты тогда не проявил характер, не уехал и не пробил нам эту дорогу в Сеул, мы бы оба сейчас сгнили в том Пусане вместе с отцом и его бутылками. Всё, абсолютно всё, что было в моем прошлом — и пощечины, и этот дом — сделало меня сильным человеком. Это моя броня и моя сила. И я безумно, всей душой благодарен тебе за то, что ты сейчас рядом со мной. Я очень люблю тебя, хён. Перестань себя казнить, ты ни в чем не виноват. Хосок судорожно, с хлипом выдохнул, утыкаясь подбородком в мягкую черную толстовку младшего брата, и наконец-то позволил этой огромной, многолетней давящей вине навсегда покинуть его измученное сердце. Они так и стояли посреди дорогой, залитой мягким дневным светом столичной квартиры. Прошлое всё еще тлело горькими углями на самых дальних задворках их памяти, но теперь, глядя сквозь огромные стекла окон на бескрайние, величественные мосты Сеула, оба они отчетливо и ясно понимали: они больше не те напуганные, беззащитные дети. Они со всем справятся вместе. Облегчение, которое они так долго и мучительно искали порознь, наконец-то пришло к ним в этой тихой, защищенной гостиной.