Не знать тебя

Harry Styles - Falling

-🖤💛-

Сеул тонул. Чангма обрушился на город с такой яростью, словно небеса решили разом смыть всю городскую пыль, грехи и неоновые отражения. Дворники на лобовом стекле черного массивного внедорожника Мин Юнги работали на максимальной скорости, с глухим стуком смахивая плотные потоки воды, но видимость всё равно ограничивалась парой десятков метров. Внутри салона царила совершенно иная, изолированная от внешнего хаоса вселенная. Здесь пахло дорогой кожей, легким ароматом кофейных зерен и тем самым терпким табаком, который намертво въелся в толстовку Юнги. Из качественных динамиков приглушенно лился мягкий, обволакивающий джаз. Чимин сидел на пассажирском сиденье, подтянув колени чуть ли не к груди, и завороженно смотрел на профиль продюсера. Юнги вел машину расслабленно, уверенно перехватывая руль одной рукой. На нем была черная водолазка, подчеркивающая линию шеи, и выглядел он до одури... уютным. — Хён, мне правда ужасно неловко, — в третий раз за поездку пробормотал Чимин, чувствуя, как щеки снова предательски розовеют. — Тащить тебя через все эти пробки на другой конец города в такой шторм только потому, что мой босс решил устроить внеплановую проверку... Я мог бы вызвать такси. Ты, наверное, хотел отоспаться. Юнги плавно затормозил на красном светофоре, повернул голову и посмотрел на Чимина. В его глазах за стеклами очков плескалась тихая, снисходительная усмешка. — Чимин-а. Если ты извинишься еще раз, я высажу тебя прямо здесь, в лужу, — голос Юнги был низким, с той самой хрипотцой, от которой у блондина мурашки бежали по позвоночнику. — Я сам предложил. И поверь мне, сидеть сейчас в теплой машине, слушать джаз и смотреть, как ты смешно морщишь нос, пытаясь рассмотреть дорогу, мне нравится гораздо больше, чем пялиться в потолок своей пустой квартиры. Чимин сглотнул, чувствуя, как сердце делает кульбит. Этот человек был ходячей катастрофой для его нервной системы. Юнги говорил такие прямые, выбивающие почву из-под ног вещи с абсолютно спокойным лицом. — Тебе не холодно? — вдруг спросил Юнги, заметив, как Чимин слегка поежился от контраста температур, его кардиган всё-таки немного промок, пока он бежал от подъезда до машины. — Немного, — честно признался Чимин. Юнги потянулся к центральной консоли, чтобы прибавить мощность обогревателя. Его рука, бледная, с длинными пальцами пианиста, на секунду скользнула вниз и случайно — или не совсем — задела колено Чимина, обтянутое влажной тканью джинсов. Прикосновение было невесомым, длилось доли секунды, но Чимина словно ударило током. Жар от этих длинных пальцев моментально распространился по всему телу, оседая где-то внизу живота. Юнги не отдернул руку сразу. Он медленно убрал её обратно на руль, и на его губах мелькнула едва заметная, довольная полуулыбка. — Сейчас согреешься, — тихо добавил продюсер, возвращая взгляд на дорогу. Остаток пути они проехали в комфортной, наполненной правильными смыслами тишине. За окном бушевал ураган, машины вязли в потоках воды, Сеул стоял в десятибалльных пробках, серое небо давило на крыши высоток. Но Чимин, откинув голову на кожаный подголовник и вдыхая запах Юнги, кристально ясно понимал одну вещь. Несмотря на этот ледяной потоп за окном, сегодня был самый теплый день в его жизни. Поездка прошла именно так, как он себе представлял, но с одной важной поправкой: это было невероятно. Юнги понял, что впервые в жизни не хочет, чтобы путь заканчивался. Ему было тепло. Впервые за много лет Мин Юнги чувствовал, что он не просто выживает в своем плотном графике, а живет. Чимин, глядя на сосредоточенное лицо продюсера, тонул. Он видел, как Юнги хмурится на дорогу, как его пальцы нервно постукивают по рулю, как он пытается казаться равнодушным, но при этом делает всё, чтобы Чимину было комфортно. Это была самая нежная забота, которую он когда-либо встречал. И когда они наконец остановились у нужного здания, Чимин не спешил выходить. Он хотел продлить этот момент еще хотя бы на пару секунд, спрятаться в этой машине от всего мира. — Спасибо, хён, — выдохнул он, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Ты... ты правда спас меня сегодня. Юнги посмотрел на него, и в его глазах больше не было привычного холода студийного продюсера. Там была тихая, глубокая привязанность. — Не за что, Чимин-а, — ответил он. — Вечером я буду свободен. Если хочешь... можем заехать за кофе. Или просто покататься. Это было предложение. Настоящее, личное предложение. И Чимин знал, что ответит «да».

-💚-

Сеул продолжал тонуть. Чангма в этом году казался не просто погодным явлением, а наказанием. Серое, беспросветное небо слилось с мокрым асфальтом, превращая город в холодную, неприветливую клетку. Дождь барабанил по крышам фургонов, по стеклам офисов и по душам людей, которые в этот вечер пытались выжить под обломками собственных решений. После пламенной тирады Чонгука о непрофессионализме оператора режиссёр объявил перерыв: «Всем передохнуть, пока техника и все мы окончательно не вышли из строя!» Тэхён шел по парковке, не чувствуя под ногами асфальта. Его била крупная, неуправляемая дрожь — то ли от ледяной воды, пропитавшей одежду, то ли от колоссального нервного напряжения. Ливень яростно колотил по капюшону, вода затекала за шиворот, ледяными ручьями стекала по позвоночнику, но снаружи он был холоднее, чем внутри. Внутри него бушевал пожар. Каждое слово Чонгука, брошенное в микрофон, каждое его «некомпетентный», каждое его холодное движение — всё это плавилось в чистую, токсичную ярость. Он заперся в фургоне для стаффа, сдернул с себя промокший дождевик и швырнул его в угол. Ткань глухо шлепнулась о стену. Тэхён подбежал к зеркалу, схватился за края раковины — костяшки пальцев побелели — и уставился на свое отражение. На него смотрел человек, чью профессиональную гордость только что публично растоптали в грязь. «Замените его», — эхом звенело в ушах. Тэхён ударил кулаком по зеркалу. Не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать тупую боль. Он больше не собирался быть жертвой. Он не собирался больше играть по правилам Чон Чонгука. Ему хотелось разнести этот фургон, хотелось подойти к режиссеру и бросить бейдж ему в лицо, хотелось посмотреть в глаза этому идеальному Джей Кею и сказать всё, что он о нем думает. Война? Отлично. Завтра он выставит такой свет и возьмет такие ракурсы, что... Внезапно за дверью фургона начался шум. Тэхён прислушался. Снаружи доносились суетливые голоса, хлопанье дверей внедорожников, чей-то встревоженный крик. Тэхён резко распахнул дверь фургона, готовый к скандалу, надеясь увидеть хоть что-то, что объяснит это странное оживление. Он успел заметить лишь черные очертания машины Хосока, которая с пробуксовкой срывалась с места, скрываясь за пеленой дождя. Чонгука на площадке нигде не было. Тэхён схватил за куртку проходящего мимо Сонхва. — Что происходит? Где Чонгук? — грубо бросил Тэхён. Сонхва испуганно округлил глаза: — Ты не видел? Его только что увезли. Он начал трястись прямо посреди съемочного процесса... Весь горел, температура зашкаливала, он едва на ногах держался. Хосок-хён в бешенстве, сказал, что Джей Кей, похоже, подхватил пневмонию, пока торчал под этим ливнем из-за бесконечных дублей. Сонхва побежал дальше, а Тэхён остался стоять под дождем. И в эту секунду вся его ярость, все его планы на «войну», вся его гордость рассыпались в прах. «Из-за бесконечных дублей.» Каждое слово Сонхва било по нему, как молот... Чонгук заболел, потому что Тэхён не смог свести фокус. Потому что Тэхён позволил своим чувствам взять верх и превратил работу в пытку. Злость, которая еще секунду назад сжигала его, мгновенно трансформировалась в тяжелый, вязкий страх. Тэхён замер на месте, чувствуя, как холодный дождь проникает под кофту, но он уже не различал температур. Внутри была пустота, такая же бездонная, как ночное небо над Сеулом. Куда они поехали? В больницу? Домой? Он не знал. Он даже не посмел спросить, боясь выдать свою дрожь. Он был оператором, который только что похоронил свою репутацию. Стафф суетился, сворачивая оборудование, кто-то чертыхался из-за промокших кабелей, кто-то ругал погоду. Тэхён молча подошел к штативу и начал собирать камеру. Его пальцы двигались механически, безошибочно, но разум был отключен. Это было единственным способом не сойти с ума. Повторяющиеся действия — снять объектив, протереть линзу, уложить в кофр, смотать кабель. В голове прокручивался один и тот же сценарий, каждый раз становясь всё мрачнее. Намджун, который доверил ему этот камбэк. Что он скажет, когда узнает, что Чонгук лежит с температурой из-за того, что оператор-идиот засмотрелся в видоискатель? Тэхён представил ледяной взгляд Намджуна, его спокойный, вежливый тон, которым тот обычно объявлял об увольнении. «Ким Тэхён, вы не справились». Это был конец. Это был конец его карьеры, конец всего. А Хосок? Хосок, который всегда заботился о Чонгуке больше, чем о самом себе. Тэхён представил, как он смотрит на него сейчас — с ненавистью, с презрением. Тэхён чувствовал себя прокаженным. Он стоял посреди съемочной площадки, впитывая запах мокрого асфальта и чужой усталости, и чувствовал, как вина медленно, как яд, растекается по венам. Он был тем, кто разрушил всё. Площадка пустела. Люди расходились, кто-то обсуждал завтрашние съемки, кто-то шутил. Тэхён остался один. Парковка, которая еще двадцать минут назад кипела жизнью, вдруг показалась ему зловеще пустой. Огромные бетонные пространства давили своей тишиной, отражая эхо его собственных шагов. Он помог донести последний кофр до фургона, едва кивнул прощающимся коллегам, которые даже не заметили его состояния, и отошел в сторону. Руки больше не дрожали — они онемели. Тэхён вызвал такси. Ждать пришлось долго, и всё это время он стоял под козырьком, глядя на то место, где была припаркована машина Хосока. Место пустовало. Неведение — вот что самое тяжёлое. Он понятия не имел, что сейчас с Чонгуком. В машине такси, прижавшись лбом к прохладному стеклу, Тэхён закрыл глаза. Он молился только об одном: чтобы, когда он проснется утром, всё это оказалось кошмаром. Чтобы он открыл глаза в своей кровати, и Чонгук был здоров, и работа была сделана идеально, и... и чтобы ему не нужно было признаваться самому себе в том, что он натворил. «Пожалуйста, дай мне просто уснуть, — думал он, чувствуя, как машина мягко трогается с места. — Просто дай мне забыться. Я больше не могу думать. Я больше не хочу ничего чувствовать». Но он знал, что сна не будет. Сон — это для тех, у кого чистая совесть. А у Тэхёна внутри была лишь выжженная пустошь и остывающий пепел его собственной жизни.

-💜-

Для Чонгука съемочный день не заканчивался командой «Снято». Для него он превращался в бесконечную пытку. Когда режиссёр объявил о внезапном перерыве, он вошел в фургон. Мир начал медленно терять четкость. Каждая мышца ныла, в костях будто поселился жидкий свинец. Когда Хосок начал стягивать с него мокрую одежду, Чонгук даже не чувствовал стыда за свою беспомощность. Он просто хотел лечь на диван и исчезнуть. Внутренне он был опустошен. Его резкие слова на площадке... они были его единственным оружием. Чонгук не хотел быть жестоким, он хотел, чтобы Тэхён отошел. Чтобы Тэхён перестал смотреть на него так, как смотрел — с этой странной, разъедающей смесью ненависти и чего-то еще, что Чонгук боялся даже назвать. Он хотел, чтобы оператор перестал существовать для него как человек, потому что иначе Чонгук просто не мог продолжать работать. Но теперь, в тишине фургона, ледяная маска таяла вместе с силами. Ему было чертовски больно. Не только физически. У него было чувство, что он только что собственноручно похоронил что-то очень хрупкое и очень важное. — Я просто хотел, чтобы ты ушел, — прошептал он, когда Хосок помогал ему переодеться. — Кто ушел, Гук-и? — спросил Хосок, тревожно всматриваясь в его лицо. Чонгук не ответил. Перед глазами плыло. Он представил, как сейчас Тэхён собирает оборудование, как он, наверняка злой и униженный, матерится сквозь зубы. Чонгук хотел бы, чтобы Тэхён ненавидел его. Это было бы просто. Но он знал, что Тэхён не просто злится. Он чувствовал... что-то еще. — Почему всё так сложно? — пробормотал он, проваливаясь в горячую пелену бреда. Чонгук чувствовал себя предателем. Он предал себя тем, что потянулся к Ким Тэхёну, и предал Тэхёна тем, что оттолкнул его ещё сильней. Он лежал на диване, чувствуя, как температура поднимается, и в этот момент единственное, чего он хотел — чтобы кто-то сильный и уверенный, кто-то кто так, на самом деле, хорошо его снимает, пришел и сказал, что всё будет в порядке. Это было ребячество. Это было слабостью. Но Чонгук был слишком болен, чтобы быть Джей Кеем. Он плыл, находился в бесконечном, вязком пространстве, где не было ни времени, ни звуков — только пульсирующий жар, который плавил кости и его собственные мысли. «Я подвел его», — эта мысль была единственной, что пробивалось сквозь лихорадочный бред. Он хотел извиниться. Не за то, что отчитал его при всех — в глубине души он всё еще считал, что оператор должен быть безупречен, — а за то, что почувствовал это. За то, что позволил себе увидеть в Тэхёне не сотрудника, а человека, который его... ненавидел? Или всё же нет? Эта неопределенность терзала его больше, чем вирус, захвативший тело. Чонгук застонал, ворочаясь на сиденье машины. Он даже не помнил, как оказался в ней. Чон был весь мокрый от пота, его трясло от озноба. Он хотел воды, хотел, чтобы этот чертов шум дождя за окном прекратился. «Ты — Джей Кей, ты — маска, ты — товар, — думал он, чувствуя, как жар затапливает сознание. — У тебя нет права на чувства к парню, который даже смотреть на тебя нормально не может. Который, наверное, ничего не любит, кроме своей работы». Он чувствовал себя преданным. Не только Тэхёном — самим собой. Он так долго строил этот образ, так долго держал маску, что сам поверил в свою неуязвимость. А теперь он сидел здесь, превращаясь в ничто из-за одного взгляда, из-за одного неловкого движения оператора. Он хотел просто уснуть. Хотел, чтобы этот мир исчез, чтобы его перестали преследовать эти глаза, в которых всегда было столько скрытого огня. Чонгук ещё не понимал, что этот огонь был предназначен ему. Он видел только холод. И от этого холода он замерзал даже в горячке. В этой машине, вдали от камер, он был просто Чон Чонгуком. И этот Чонгук был бесконечно одинок.

-💚-

Прошли сутки после того, как съемка была прервана. В компании царила тягучая, напряженная атмосфера. Тэхён работал как проклятый, пытаясь с головой уйти в монтаж, лишь бы не думать о том, что главный артист компании лежит где-то, возможно, на грани пневмонии из-за того, что он, Тэхён, не смог нормально выполнить свою работу. Намджун не вызывал его «на ковер», и это ожидание было хуже смерти. Каждую минуту Тэхён ждал, что в кабинет войдут и объявят, что контракт расторгнут. Хосока в здании не было, и это отсутствие ощущалось как вакуум. Тэхён знал почему: Хосок был с Чонгуком, превратившись в тень своего брата, не отходя от него ни на шаг. Он не просто выполнял обязанности менеджера — он выхаживал его, сбивал температуру, следил за каждым вздохом. Тэхён чувствовал себя прокаженным, запертым в офисе, пока его мир — тот, что сейчас горел в лихорадке, — был где-то далеко, в надежных руках брата. Рабочая смена закончилась поздно. Когда Тэхён вышел из здания, ноги его едва держали. Он шел к парковке, кутаясь в куртку, чувствуя, как холод пробирает до костей. Ему хотелось просто добраться до дома, запереть дверь и проспать следующие двенадцать часов, надеясь, что завтрашний день принесет хоть какое-то облегчение. Но, проходя мимо служебного паркинга, он притормозил. Знакомый черный внедорожник Хосока стоял на самом краю, почти в тени. Тэхён замер. «Что он здесь делает?» — пронеслось у него в голове. Любопытство, острое, как бритва, пересилило здравый смысл. Он не должен был подходить. Но ноги сами свернули в сторону машины. Он подошел ближе, ожидая увидеть Хосока, но за рулем было пусто. Тэхён заглянул в салон через стекло. И в ту же секунду его дыхание перехватило. На пассажирском сиденье, закутавшись в объемный плед, спал Чонгук. Его голова была откинута на подголовник, лицо — болезненно-бледное, почти серое. Он выглядел таким маленьким, таким хрупким в этой огромной машине, что Тэхён забыл, как дышать. Он смотрел на него долгих пять минут, растянувшихся в целую вечность. Ким чувствовал, как к горлу подкатывает тяжёлый ком. Вся злость, которую Тэхён копил все эти дни, вдруг растворилась без следа, оставив после себя лишь глухую, ноющую тоску. Он постучал в стекло со стороны пассажирского сиденья. Чонгук даже не шелохнулся. Тогда Тэхён постучал настойчивее, чувствуя, как внутри медленно закипает тревога. Лишь спустя несколько секунд ресницы Чонгука дрогнули. Когда его взгляд наконец сфокусировался на Тэхёне, глаза айдола удивленно распахнулись.

-💚💜-

Чонгук дернулся, болезненно поморщившись, и нажал на кнопку, опуская стекло. В салон тут же ворвался холодный, сырой воздух. — Тэхён? — голос Чонгука был хриплым, болезненным. — Тебя еще не уволили? — А тебя еще не стошнило от собственного высокомерия? — парировал Тэхён, стараясь не показать, как сильно дрожит внутри. — Открывай дверь. Давай поговорим. — Не хочу. — Чонгук отвернулся к окну и плотнее закутался в плед. — Уходи. Тэхён с силой ударил ладонью по крыше машины. Глухой звук эхом разнесся по почти пустой парковке. — Открывай, Чонгук. Или я сейчас найду Хосока и скажу ему, что ты снова решил строить из себя героя. Думаешь, он тебя за это похвалит? Чонгук медленно посмотрел на него. Во взгляде читалось раздражение, смешанное с усталостью. Спорить у него не было сил. Раздался щелчок замков. Тэхён тут же обошел машину и сел за водительское сидение. В салоне было душно. Пахло лекарствами, влажной тканью и знакомым запахом чабреца, которым, казалось, насквозь пропитан Чонгук. Только сейчас, оказавшись рядом, Тэхён смог как следует его рассмотреть. Осунувшееся лицо. Потрескавшиеся губы. Красные от температуры глаза. И болезненная бледность, которая совсем не шла человеку, привыкшему выглядеть безупречно. В груди что-то болезненно сжалось. — Что ты здесь делаешь? — тихо спросил Чонгук, не глядя на него. — Пришел убедиться, что ты не решил добить себя окончательно. Где Хосок? — Поднялся за документами. Потом поедем в аптеку, — Чонгук даже не повернул головы. Он смотрел куда-то в темноту за лобовым стеклом, где капли дождя сливались в бесконечный поток. Тэхён коротко кивнул. На секунду стало легче. Но это облегчение продержалось лишь мгновение, сменившись тяжестью в груди. Перед ним сидел человек, которого всего сутки назад увезли со съемочной площадки почти без сознания. Человек, который сейчас выглядел как тень самого себя. Тэхён молчал долго. Слишком долго. Он чувствовал, как воздух в машине густеет от невысказанного. — Почему? — тихо спросил он. Чонгук повернулся. В его глазах читалось непонимание, смешанное с остатками той самой ледяной отстраненности. — Что? — Почему ты не остановился раньше? — голос Тэхёна прозвучал глухо, почти болезненно. Он сидел, вцепившись в сиденье так, что побелели костяшки, не смея повернуть голову, чтобы не увидеть, как Чонгук морщится от боли. — Ты же, наверное, плохо себя почувствовал еще во время съемки. Почему не сказал? Почему продолжил? Чонгук, укутанный в плед, медленно повернул голову. Его глаза, подернутые мутной пеленой лихорадки, смотрели на Тэхёна с какой-то изнуряющей пустотой. Он тяжело сглотнул, и это движение показалось Тэхёну мучительным. — Потому что должен был, — бросил он, отводя взгляд обратно в темноту. — Нет. — Должен, — упрямо отрезал Чонгук, и в его голосе прорезались нотки раздражения, которые тут же сменились приступом кашля. Он зажал рот кулаком, сгорбившись, и Тэхён непроизвольно дернулся, чтобы поддержать его, но вовремя остановил себя. — Нет, Чонгук, — Тэхён выдохнул, чувствуя, как внутри всё начинает клокотать. Он резко повернулся к нему, вынуждая Чонгука столкнуться с ним взглядом. — Ты никому ничего не должен ценой собственного здоровья. Чонгук коротко, почти нервно усмехнулся. Плечи его дрогнули, но в этой усмешке не было радости — только горькая, ядовитая усталость. — Красиво звучит. Твои слова достойны плакатов с мотивационными цитатами, — он сдавленно выдохнул. — Только вот в жизни всё работает не так. — Тогда объясни мне, как! — Тэхён подался вперед, вторгаясь в его пространство. Он был зол, но эта злость была лишь оболочкой для ужаса, который он испытывал последние сутки. — Объясни, как это работает! Чонгук промолчал. Он плотнее запахнул плед, словно пытаясь спрятаться в кокон, но Тэхён перехватил его руку. Не грубо, но властно, заставляя его вернуться в реальность. — Объясни, — повторил Тэхён, почти прошептал, но в этом шепоте было столько напряжения, что Чонгук невольно вздрогнул. — Если бы я остановил съемку... — он замолчал, будто подбирая слова, которые могли бы оправдать то, что казалось ему единственным способом выжить. — Все потеряли бы время. Съемочная группа, осветители, гримеры. Хосок бы рвал и метал. — И? — Тэхён не унимался, его глаза горели. — И что дальше? — И всё. — Всё? — Тэхён недоверчиво смотрел на него, и в его взгляде читалось полное непонимание. — То есть ты правда считаешь, что несколько часов съемок, которые можно перенести, важнее тебя самого? Чонгук почувствовал, как внутри него что-то начинает трескаться. Тэхён не понимал. Он не понимал, что для него «остановиться» — это не просто перерыв. Это конец. Это разрушение структуры, которую он выстраивал годами. Тем более, он всё ещё чувствовал себя виноватым за тот день когда он и Хосок уехали в Пусан. И этот вопрос Тэхёна — такой простой и такой жестокий — заставлял его чувствовать себя обнаженным. — Ты ничего не понимаешь, — бросил он, пытаясь высвободить руку, но Тэхён держал крепко. — Так объясни! — голос Тэхёна дрогнул, переходя на крик, который он сдерживал весь день. — Я хочу понять, Чонгук! Я хочу понять, почему ты так себя ненавидишь! — Не могу! — сорвался Чонгук. — Почему? — Потому что ты всё равно не поймешь! — Чонгук резко выдернул руку и отвернулся. — Ты видишь только то, что хочешь видеть. Тэхён, на долю секунды опешив, вдруг почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Страх, который он носил в себе, сменился жгучим, невыносимым осознанием. — Да что я должен понять?! — Тэхён почти рыдал, его голос сорвался. — Ты стоял под этим дождем два часа! Я видел, как ты дрожишь от холода, Чонгук! Я стоял там, в двух метрах от тебя, смотрел через видоискатель, и... — он запнулся, его лицо исказилось от боли. — Знаешь, что было хуже всего? Чонгук замер, не поворачиваясь. — Я ничего не мог сделать, — Тэхён почти выдохнул эти слова, они вырывались из него, как воздух из пробитых легких. — Я видел, как ты медленно умираешь прямо в кадре, Чонгук. Я был гребанным наблюдателем. Я не мог подойти, не мог прикрыть тебя, не мог заставить их остановиться, потому что я был... «просто оператором». Это было самое унизительное чувство в моей жизни. Видеть, как человек, который мне... небезразличен, ломается, и просто держать камеру, чтобы не упустить удачный ракурс. И знаешь, что самое страшное? Когда вчера ты сказал про «компетентность»... ты был прав. Я ведь правда запорол фокус. Я запорол его, потому что смотрел на тебя, а не на кадр. Я виноват в том, что ты стоял там дольше положенного. Я виноват в том, что ты сейчас здесь, в этой машине, а не в теплой постели. Чонгук, который до этого момента смотрел в сторону, медленно повернул голову. В его глазах отразилось потрясение. Он увидел не просто оператора, которому задели гордость — он увидел человека, который раздавлен виной за него. — Думаешь... — Чонгук усмехнулся, но в этой усмешке проступила такая боль, что Тэхёну захотелось выть. — Думаешь, мне самому было легко? Он смотрел на Тэхёна, и в этой тесной, пропахшей лекарствами машине, стены вдруг стали слишком узкими. — Ты всё испортил, — сказал Чонгук, и в его голосе было столько отчаяния, что это прозвучало почти как мольба. — Я? — Тэхён вскинул голову. — Да, — Чонгук выдохнул, и плечи его окончательно опустились, словно с него сняли тяжелую броню, которую он носил годами. — До тебя всё было проще. Я знал, что должен делать. Вышел. Отработал. Ушел. Это был механизм. Я был механизмом. А потом появился ты. Он замолчал, глядя на свои руки, которые больше не дрожали — они были просто безжизненными. — С тобой стало слишком сложно, — признался он. — Я перестал думать только о работе. Ты постоянно лезешь мне в голову, перекрываешь все мысли, все инструкции. Я перестал быть Джей Кеем, Тэхён. Рядом с тобой у меня перестает получаться быть им. И это... это просто невыносимо. Потому что я не знаю, кто я такой, если не Джей Кей. В машине повисла звенящая тишина. Дождь снаружи стал лишь фоном для того, как рушился мир между ними. Тэхён смотрел на него, и впервые за всё время между ними не было дистанции. Ни камер, ни ролей, ни масок. Только два измотанных человека, которые больше не могли играть свои партии. Тэхён, не раздумывая, подался вперед и обнял его. Сначала Чонгук напрягся, но уже через секунду обмяк, уткнувшись носом в его куртку. Он вцепился в ткань так, словно это был единственный способ удержаться в этом мире. — Не уходи, — прошептал Чонгук, и это была самая страшная и самая честная просьба, которую он когда-либо произносил. Тэхён прижал его к себе так крепко, словно хотел защитить от всего мира, от всех камер и ожиданий, которые так долго давили на них обоих. Он уткнулся лицом в его влажные волосы, вдыхая горький запах лекарств и чабреца. — Я здесь, — прошептал Тэхён в его волосы. — И в этот раз никуда не денусь. Чонгук всхлипнул — первый раз за столько лет он позволил себе это. И это было так больно, так правильно, что Тэхён зажмурился, чувствуя, как его собственные слезы впитываются в плед Чонгука. — Тебе больше не нужно играть, — тихо сказал Тэхён, поглаживая его по спине, успокаивая, как ребенка. — Слышишь меня? Оставь Джей Кея снаружи, за дверью этой машины. Здесь, со мной... тебе не нужно быть никем, кроме самого себя. В десяти метрах от внедорожника, в тени служебного входа, стоял Хосок. Он держал в руках папку с документами, но не двигался. Он уже пять минут смотрел, как двое парней в машине — его брат и Тэхён — обнимают друг друга. Хосок видел всё. Он видел, как Тэхён перестал смотреть на Чонгука как на объект, и как Чонгук перестал смотреть на мир как на поле боя. Менеджер медленно выдохнул, и на его лице появилась слабая, почти незаметная улыбка. Он не злился. Он чувствовал странное, глубокое облегчение. Хосок развернулся и пошел обратно ко входу в компанию — пусть посидят еще немного. Им нужно было это время больше, чем любые лекарства. Впервые за долгое время Хосок был спокоен за своего брата.