Не знать тебя

Monsta X - heal

-💜-

Комната Чонгука тонула в удушливом, давящем полумраке, сквозь который не пробивался ни один звук внешнего мира. На журнальном столике у кровати без остановки, словно взбесившийся механизм, вибрировал телефон. Экран вспыхивал каждую минуту, безжалостно разрезая темноту белым сиянием, на котором крупными буквами горело одно и то же имя: Тэхён. Тэхён звонил уже два часа подряд. Наверное, в сотый раз за этот бесконечный, проклятый день. Чонгук лежал на спине, уставившись мертвым взглядом в белый потолок, и каждая новая вибрация смартфона отзывалась в его груди физическим, саднящим ударом. Ему казалось, что этот гаджет сейчас просто прожжет стол. Нервы были натянуты так, что малейший звук заставлял зубы скрежетать до боли. Он не мог больше это выносить. Ему нужно было остановить этот поток, прекратить эту пытку, пока он окончательно не сломался и не нажал на кнопку приема. Дрожащими пальцами Чонгук схватил телефон, но вместо того, чтобы ответить Тэхёну, лихорадочно пролистал контакты и набрал Хосока. Брат ответил почти мгновенно, и в его голосе сквозила тяжелая, изнуряющая усталость. — Хён... — голос Чонгука прозвучал так хрипло и надломленно, словно он долгое время глотал битое стекло. — Пожалуйста. Сделай так, чтобы Тэхён мне больше не писал и не звонил. Передай ему... передай ему, чтобы он оставил меня в покое. Я хочу побыть один. В трубке воцарилась тяжелая пауза. Хосок на том конце провода шумно, прерывисто вздохнул. — Гуки, что происходит? — в голосе брата поднялась волна паники. — Это из-за этих проклятых слухов? Из-за статьи в «Tispatch» с этой Минджон? Чонгук, ты же знаешь, что Намджун во всем разберется, юристы уже работают... — Хён, не спрашивай меня ни о чем, умоляю, — перебил его Чонгук, закрывая глаза свободной рукой. Слезы, которые он так долго сдерживал, упрямо обожгли веки. — Просто передай ему эти слова. Мне нужно побыть одному. Больше ничего не спрашивай. Не дожидаясь ответа, он сбросил вызов и со злостью швырнул телефон на дальний край кровати. Весь этот день он почти не вставал. Кровать премиум-класса, которая раньше казалась ему верхом комфорта, сегодня превратилась в личную, изолированную камеру пыток. Чонгук лежал, зарывшись лицом в подушку, и думал, думал, думал, пока мозг не начал плавиться от этой бесконечной ментальной жвачки. Он понимал всё слишком отчетливо. Ким Тэхён — это его человек. Абсолютно, безоговорочно, до покалывания в кончиках пальцев и нехватки кислорода в легких. Чонгук никогда, за все свои двадцать три года, не испытывал ни к одному живому существу ничего даже отдаленно похожего на то, что расцветало внутри него рядом с этим колючим оператором. Но... прошло слишком мало времени. Слишком мало для того, чтобы уверенно говорить о любви. И Чонгук до паранойи, до леденящего ужаса понимал: как только они переступят этот порог, как только они произнесут друг другу это окончательное, весомое «люблю» — пути назад больше не будет. Мосты сгорят. А он не имел права ломать Тэхёну жизнь. Чонгук был жестким реалистом. Он — мировая звезда. Божество, запертое в золотую клетку шоу-бизнеса. Каждый его шаг, каждый вдох, каждый поворот головы находились под прицелом сотен скрытых камер, папарацци и безумных сасэнок. Вся его жизнь была стерильным, строго выверенным бизнес-планом компании. И самое страшное заключалось в том, что когда Тэхён находился рядом, Чонгук напрочь забывал о контроле. Маска Джей Кея слетала с него, обнажая уязвимого, влюбленного парня. Ему хотелось плевать на контракты, хотелось взять Тэхёна за руку посреди Каннама и кричать на весь мир о том, что они вместе. Но это было невозможно. Абсолютно нереально. Такие скрытые, подвальные отношения, где нужно постоянно прятаться, оглядываться по сторонам в вечном страхе, что кто-то снимет их исподтишка из-за угла — это был бы сущий ад. Тэхён не заслужил этого. Тэхён — свободный, гордый творец, и он точно не достоин того, чтобы его прятали, как постыдный секрет, в темных подсобках лейбла. До появления Тэхёна Чонгук был железобетонно уверен: в его жизни не будет никаких отношений, по крайней мере, до окончания контракта. Он смирился со своим одиночеством. Но этот русый оператор со своим скверным характером перевернул всю его выверенную жизнь с ног на голову, заставив поверить в невозможное. И именно поэтому Чонгук принял решение всё закончить. Сейчас. Пока они не подошли к той самой точке невозврата под названием «любовь». Он уверял себя, что так будет лучше для Тэхёна. Они расстанутся, переболеют, забудут друг о друге. Он просто будет избегать его в агентстве первое время, съемки всё равно уже закончены, а потом Ким уйдет на другой проект, и всё сойдет на нет. Это же так легко делается, правда? Люди ведь расстаются каждый день. Но вся эта его хваленая, вымученная логика рассыпалась в прах, когда вечером в дверь его квартиры позвонили. Чонгук сразу понял, кто это. Сердце сделало дикий, болезненный кувырок. Он упорно игнорировал звонки, зажав уши руками, надеясь, что Тэхён уйдет. Ему нужно было время, ему нужно было укрепить свою ментальную оборону. Но этот упрямый оператор не сдавался. Звонки в дверь слились в один сплошной, давящий на нервы гул, который буквально вынудил Чонгука подняться с кровати и подойти к двери. Он не открыл замок. Просто прислонился спиной к прохладному дереву. Диалог, который последовал за этим, выжег Чонгука изнутри до состояния серого пепла. Когда он произносил эти хлесткие, безжизненные слова: «Ошибаешься, я уже забыл. Уходи», ему казалось, что он собственными руками вырывает себе ребра. Ему хотелось выбить эту дверь, упасть перед Тэхёном на колени, целовать его заплаканное лицо и умолять о прощении. Но вместо этого он заставил свой голос звучать холодно и отрешенно, пока по его собственным щекам градом лились горячие, жгучие слезы. Он слышал, как Тэхён тихо, надрывно заплакал с той стороны, и эти звуки окончательно добили Чонгука. Он заставил себя развернуться и уйти вглубь пустой квартиры, оставляя своего человека в темном коридоре. Когда он вернулся в спальню, его накрыло. Жестоко, безжалостно, так, как не накрывало уже очень давно. Вся его выстроенная защита, весь этот ментальный щит, который подарил ему Тэхён, рухнул. Чонгук сам, своими руками уничтожил его. Паническая атака ворвалась в его сознание черной, удушающей волной. Легкие мгновенно сковало стальным обручем, воздух в комнате растворился. Парень упал на колени прямо у кровати, судорожно, с хрипом втягивая ртом пустоту, но кислород не доходил до крови. В ушах поднялся оглушительный, вибрирующий ультразвуковой гул, перед глазами всё поплыло, а тело пробил ледяной, липкий пот. Сердце билось где-то в районе горла с такой бешеной скоростью, что казалось — еще секунда, и оно просто разорвется. Он сжимал пальцами простыни, задыхаясь в темноте, и выл — тихо, по-собачьи, от невыносимой ментальной боли. Он сам избавился от своего спасительного якоря. Он сам выгнал человека, который заставлял его сердце биться ровно. В ту ночь Чонгук так и не уснул. Он просидел на полу до самого рассвета, содрогаясь от озноба и глядя в серое, равнодушное предрассветное небо Сеула.

-🧡-

После событий последних дней, когда вся компания буквально гудела от сплетен об отношениях Джей Кея, а Намджун на экстренных летучках открыто говорил о возможном кризисе и крушении акций лейбла, Чон Хосок пребывал в состоянии глубокой, вязкой апатии. Внутри него выжигающим пожаром полыхала чистая, концентрированная ненависть к самому себе. Он смотрел в зеркало прихожей и видел там эгоистичного ублюдка. Хосок понимал, что в каком-то смысле именно он является первопричиной всего этого кошмара, который сейчас ломал жизнь его младшему брату. Если бы полтора года назад он не поддался панике, если бы он не погнал по той проклятой трассе, нарушая правила, Доён была бы жива. Не было бы этого жуткого дела, Намджуну не пришлось бы шантажировать прессу, и сейчас никто не смог бы использовать Чонгука как козла отпущения, чтобы прикрыть чужие грехи. Всё сошлось в одну точку. Хосок ненавидел себя за ту роковую ночь. Ненавидел за то, что не уберег Чонгука. Ненавидел за то, что трусливо промолчал, закопав правду в землю. Ненавидел себя потому, что... — Блядь! — Хосок с силой ударил по тормозам, и тяжелый внедорожник со свистом и визгом резины замер всего в полуметре от пешеходного перехода. На светофоре ярко горел красный свет. Пешеходы испуганно шарахнулись в сторону, бросая на тонированную машину яростные взгляды. Менеджер тяжело дышал, его пальцы намертво прилипли к кожаной оплетке руля. Еще бы секунда — и он повторил бы свой кошмар. Судорожно выдохнув, Хосок протянул руку к сенсорной панели аудиосистемы и нажал на кнопку воспроизведения. Салон автомобиля мгновенно, плотной стеной заполнил оглушительный, взрывной и невероятно веселый, энергичный поп-трек с качающим латиноамериканским битом. Это был его личный, проверенный годами и доведенный до автоматизма защитный рефлекс. В отличие от большинства людей, которые в моменты депрессии и душевной боли включали меланхоличную, слезливую музыку, чтобы окончательно добить себя и выплакаться, Хосок делал строго наоборот. Он панически боялся закопать себя еще глубже. Он знал: если он включит сейчас грустную песню, он просто не справится с управлением и улетит в ближайший кювет. Ему нужна была эта фальшивая, бьющая по ушам энергия, чтобы удерживать сознание на плаву, не позволяя мыслям окончательно сожрать его изнутри. Машина плавно тронулась с места. Хосок ехал в то место, маршрут до которого он за последний год выучил наизусть. Это была его одиннадцатая поездка за это время. Его личное, тайное паломничество. Место, куда он приезжал в тщетных, отчаянных попытках «замолить грехи». Место, где он мог побыть настоящим, снять свою маску вечного солнца компании и в сотый, в тысячный раз попросить прощения у той, у кого просить его было уже бессмысленно. Внедорожник свернул к серым, тихим аллеям Сеульского кладбища. Хосок припарковал машину, взял с пассажирского сиденья скромный букет белых хризантем и пошел по хорошо знакомой, узкой каменной тропинке между надгробиями. Погода идеально соответствовала его состоянию — небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами, и в воздухе висела влажная сырость. Он шел к могиле Им Доён. К девушке, которую он никогда в своей жизни не видел живой. К девушке, чье лицо он знал только по маленькой овальной фотографии на холодном гранитном камне. Но на этом фото она улыбалась так лучезарно, так искренне и светло, что Хосоку каждый раз казалось: эта девичья улыбка способна в одиночку осветить всё это мрачное, заброшенное кладбище. Менеджер уже подходил к нужному повороту, как вдруг резко замер, укрывшись за ветвями плакучей ивы. На его лице отразился полнейший шок. Около могилы Доён кто-то был. У самого надгробия, опустив голову, стоял парень. На его шее на кожаном ремешке висела тяжелая профессиональная камера, а плечи судорожно, мелко подрагивали. Парень плакал. Навзрыд, тяжело, со всхлипами, и о чем-то негромко, прерывисто говорил с гранитной плитой — так, словно Доён действительно стояла сейчас рядом с ним, живая, и могла протянуть руку и помочь. Этим парнем был главный оператор их камбэка - Ким Тэхён. Хосок застыл, не в силах сделать ни шагу вперед. Он смотрел на эту сцену минут десять, если не больше, и не заметил, как из его собственных глаз по щекам покатились горячие, горькие слезы. Внутри всё сжалось от страшного, удушающего осознания. Мир схлопнулся. Оператор, в которого втюхался его брат, стоит у могилы девушки, которую Хосок убил. Он не хотел подходить. Не хотел нарушать это интимное, разбитое уединение. Но в какой-то момент Тэхён, словно кожей почувствовав чужой пристальный, прожигающий взгляд, резко обернулся. Их глаза встретились. На заплаканном лице Тэхёна отразилось пугающее, дикое изумление. Где-где, а на этом глухом кладбище у могилы своей музы он меньше всего ожидал увидеть Чон Хосока — менеджера лейбла и брата человека, которого он всё еще любил вопреки всему. Тэхён молчал несколько секунд, а затем медленно, едва заметно махнул Хосоку головой, давая понять, что тот может подойти. Хосок на неслушающихся ногах приблизился к нему. Он не знал, что говорить, слова застряли в горле вязким комом, поэтому он просто сделал то, что умел лучше всего — шагнул вперед и крепко обнял Тэхёна. Хосок по своей природе был невероятно тактильным человеком, он привык выражать поддержку через прикосновения. Про Тэхёна, с его колючим и закрытым характером, такого сказать было нельзя. Но сейчас, к удивлению менеджера, оператор не отстранился. Напротив, он принял эти объятия, уткнулся носом в плотную ткань хосоковой куртки и глухо, тяжело разрыдался, сотрясаясь всем телом. Когда они наконец отстранились друг от друга, Тэхён шмыгнул носом и тихо, хрипло произнес: — Спасибо, хён. И Хосоку не нужно было объяснять, за что именно. Всё было понятно без лишних слов — за то, что оказался рядом в этот адский момент. Они стояли вдвоем перед серой гранитной плитой, окутанные звенящей тишиной погоста, и каждый думал о своем. Они молча смотрели на лучезарное фото Доён, и вдруг Тэхён, не выдержав этого молчания, заговорил, слегка кивнув на снимок: — Ты... был знаком с ней, хён? Хосок почувствовал, как к горлу подкатил удушливый, железный ком. Сердце забилось в панике. Он с трудом сглотнул, глядя на улыбающееся лицо погибшей девушки, и глухо ответил: — Не то чтобы лично, Тэхён... Я, скажем так, познакомился с ней слишком поздно. Когда уже ничего нельзя было исправить. Тэхён был слишком погружен в собственное горе, поэтому не стал вникать в странный, двусмысленный тон этих слов и расспрашивать подробнее. Он просто вздохнул, устремив взгляд в пространство: — Она была самым лучшим человеком в этом проклятом мире, Хосок. Правда. С её добротой, силой и светом никто не мог сравниться. Она была тем единственным человеком, ради которого я вообще хотел жить и что-то делать. Она была для меня больше, чем просто подруга, больше, чем девушка, в которую я был когда-то... влюблен. Мне кажется... она была моим ангелом-хранителем при жизни. И я более чем уверен, что она продолжает быть им для меня и сейчас, там, наверху. Хосок стоял рядом с абсолютно стеклянными, полными слез глазами, боясь даже вздохнуть, чтобы не выдать своего ужаса. Каждое слово Тэхёна вонзалось в его сердце ржавым гвоздем. — А я ведь никогда в этой жизни не верил в бога, в ангелов, во всю эту эзотерическую муть Чимина... — Тэхён продолжал говорить и говорить, словно его прорвало. Он изливал душу, делясь всем тем теплом и болью, что прятал полтора года. Он говорил о том, как Доён умела замечать красоту в грязных лужах, как заставляла его творить. Хосок слушал его и молча, беззвучно плакал, но Тэхён этого не замечал — он стоял как вкопанный, как мраморное изваяние, уставившись на портрет Доён. А затем Тэхён заговорил об аварии. Его голос мгновенно изменился, став жестким, вибрирующим от застарелой, глухой ненависти: — Трагедию просто замяли, Хосок. Эти гребаные твари с деньгами подкупили полицию, стерли записи с камер и просто списали её жизнь на погодные условия. Я до судорог, до ненависти презираю тех подонков, которые сделали это с Доён. Презираю тех, кто трусливо сбежал с трассы, оставив её умирать в горящей машине. Если бы я только мог узнать, кто они... Спустя еще минут тридцать этот тяжелый монолог иссяк. Тэхён выглядел опустошенным, но парадоксально более спокойным. Он засобирался уходить. Хосок, с трудом сдерживая дрожь в голосе, предложил подвезти его до дома, но Тэхён мягко отказался, сославшись на то, что хочет пройтись пешком по Сеулу, подышать воздухом и подумать. Хосок остался у могилы один. Стоило русой фигуре оператора скрыться за поворотом аллеи, как менеджер буквально рухнул на колени прямо в сырую землю перед надгробием. Его плечи ходили ходуном, а из груди вырвался страшный, дикий и хриплый плач. Слезы градом лились из его глаз, капая прямо на холодный серый гранит могильного камня... и странно, почти мгновенно высыхали на ветру. Хосоку в этом безумии показалось, что Доён сама, своей невидимой ладонью, мягко вытирает эти слезы с камня, прощая его. Он извинялся. Истошно, от всей души, шепча слова раскаяния в пустоту кладбища. Он был уверен, что она его слышит. Был уверен, что эта чистая, светлая девушка Доён, скорее всего, уже давно простила его. Но это не имело никакого значения. Потому что Чон Хосок сам себя не простил. Он просидел на коленях еще минут двадцать, а затем, еле поднявшись на ноги, положил цветы к подножию и медленно пошел к машине. И впервые за все те одиннадцать раз, что он приезжал сюда, ему не стало легче. Наоборот — ему стало в сотни раз хуже, тяжелее и больнее. Именно из-за слов Тэхёна. Хосок теперь отчетливо, с леденящей ясностью понимал: он обязан рассказать ему правду. Не для того, чтобы облегчить собственную грешную душу и скинуть груз вины, нет. А для того, чтобы Тэхён наконец-то узнал истину и смог со спокойной, чистой душой окончательно отпустить Доён. Даже если после этой правды Тэхён возненавидит и его, и Чонгука навсегда.

-💚-

После того рокового, уничтожающего разговора у закрытой двери Чонгука прошло двое суток. Ким Тэхён перестал считать часы и минуты. Он вообще перестал смотреть на даты в календаре — для него время застыло в одной вязкой, серой точке. На работу он приходил как абсолютный, запрограммированный робот. Он молча садился за монитор, механически выполнял свои обязанности по цветокоррекции исходников, ни с кем не разговаривал и ни разу за эти дни не поднял глаз на проходящий мимо стафф. В глубине своей разбитой души он пытался найти хоть какое-то логическое оправдание происходящему. Он твердил себе, что Чонгуку просто нужно время подумать. Что на айдола навалился колоссальный стресс, пресса, юристы компании, и это он, Тэхён, сам виноват — полез напролом, приехал к нему домой, когда Чонгук через Хосока четко попросил не делать этого. Ким упрямо, из последних сил отказывался верить в то, что всё происходящее между ними на выходных — те утренние объятия, нежные поцелуи и тихий шепот в темноте спальни — ничего не значило для Чонгука. Такого просто не могло быть. Человеческое тело и глаза неспособны так фальшивить. Тэхён раз за разом прокручивал в памяти их короткие две недели вместе. То, как они, словно школьники, прятались по темным подсобкам, караулили друг друга у гримерок и целовались до нехватки воздуха. Это было слишком живо, слишком по-настоящему. И вдруг среди этого бесконечного мысленного анализа в его голове вспыхнуло воспоминание о его старом, заброшенном YouTube-канале — «Rainy Days». И одновременно с этим, словно по какому-то невидимому щелчку, перед его мысленным взором начали лихорадочно вспыхивать яркие, четкие раскадровки. Кадры каких-то старых улочек, витрин магазинов, размытых дождем неоновых вывесок и пустынных парков. Тэхён замер у стола. Последний раз такая визуальная, пророческая перегрузка случалась в его голове два года назад. Он помнил тот день до мельчайших деталей: они с Доён договорились поехать погулять в соседний небольшой городок. И за пару часов до встречи у Тэхёна в голове начали сами собой выстраиваться эти идеальные операторские кадры композиций. Он тогда понял — это знак, нужно срочно брать с собой камеру. И когда они приехали туда, реальные локации шаг за шагом, один в один повторяли картинки из его головы. Конечно, серая реальность не могла в полной мере сравниться с тем безупречным, глубоким искусством, которое рисовало его воображение, но это было чертовски близко. Тэхён понял: пришло время сдуть пыль со своего старого канала. Этот канал когда-то, в дни самой черной апатии, был его единственным глотком свежего воздуха. Ему жизненно необходимо было выплеснуть всю ту рвущую грудную клетку боль наружу через линзу. Он быстро оделся, накинул куртку, проверил заряд аккумулятора на камере и вышел из квартиры. У него была четкая цель — снять видео, которое без слов передаст его нынешнее состояние. Но перед тем как воплотить этот замысел, ему нужно было заехать в одно конкретное место. Тэхён приехал на Сеульское кладбище. Он бывал здесь редко, потому что каждый раз этот визит давался ему всё тяжелее, буквально вычерпывая из него остатки сил. Он долго плутал по узким каменным тропинкам, пока наконец не вышел к надгробию с выгравированным именем Им Доён. С овального фото на него лучезарно, светло улыбалась девушка, которая когда-то была его личным солнцем. Тэхён тяжело вздохнул, подошел ближе и принялся негромко говорить с ней — так, словно она действительно стояла сейчас прямо перед ним, сощурив глаза от ветра. Он рассказал ей обо всем: о новой работе в медиа-гиганте, об адекватном директоре Намджуне, о хмуром, но крутом продюсере Юнги... но никак не решался заговорить о Чонгуке. Внутри него шевелился глухой, глупый страх — ему казалось, что его чувства к айдолу являются своего рода предательством памяти Доён, ведь он столько лет любил только её. Но вдруг его пробило резкое, ломающее все старые догмы осознание. Тэхён судорожно выдохнул, и из его глаз наконец-то покатились слезы: — Знаешь, До... я ведь все эти годы был свято уверен, что ты — моя первая и единственная любовь. Был уверен, что мы предназначены друг другу судьбой, что у нас когда-нибудь будет настоящая семья. Но сейчас... сейчас я наконец-то понял. Ты ведь никогда, Доён, ни единым словом или жестом не давала мне поводов думать, что ты чувствуешь ко мне то же самое. Ты всегда держала дистанцию. Тэхён судорожно всхлипнул, вытирая щеку ладонью. — Я был так уверен, что то, что я испытывал к тебе — это и есть любовь. Но теперь, когда в моей жизни появился Чонгук... — он сбился, дыхание перехватило от подступивших рыданий. — Когда я встретил его, я, кажется, впервые в жизни понял, что на самом деле значит это слово. Каково это — любить до боли, до физического удушья и желания отдать всего себя. Тебя я тоже любил, До, безумно любил, но эта любовь... она была другой. Чистой, платонической. Любовью брата к своей младшей сестре. И мне кажется, ты всегда это знала. Знала, что у нас ничего не выйдет в романтическом плане, и именно поэтому оберегала нашу дружбу. Спасибо тебе за то, что ты всегда рядом, мой... ангел. Тэхён уже ревел навзрыд, не сдерживая эмоций. — Я знаю, Доён, ты была бы искренне рада услышать, что я наконец-то смог отпустить свое прошлое и нашел человека, которого по-настоящему полюбил... Но дело не в этом. Я смогу окончательно отпустить тебя и твою душу только тогда, когда узнаю, кто отнял тебя у меня. Кто подкупил этих чертовых копов и замял аварию. Я обещаю тебе, До, я найду этих ублюдков и сделаю всё, чтобы справедливость восторжествовала. Затем Тэхён спиной почувствовал чужой, тяжелый взгляд. Он обернулся и увидел Хосока. Дальнейший их разговор, объятия и сухие, вымученные фразы менеджера прошли как в тумане. Тэхён отказался от предложения подвезти его, попрощался и пошел к выходу с кладбища пешком. Ему нужно было побыть одному. Он шел по Сеулу несколько часов, держа камеру в руках. Погода словно подыгрывала его внутреннему надрыву — небо окончательно потемнело, и над городом заморосил мелкий, холодный осенний дождь. Тэхён понял: это именно то, что нужно. Он начал снимать. Камера ловила текстуру мокрого асфальта, в котором дрожали и расплывались неоновые отражения синих и фиолетовых вывесок Каннама. Он снимал одинокие огни фар, разрезающие серый смог, снимал меланхоличную, зеркальную гладь реки Хан под каплями дождя. В какой-то момент он остановился у витрины потрясающе красивого, элитного магазина с дорогими музыкальными инструментами. За стеклом тускло поблескивал лак черных роялей и изящные контуры акустических гитар. Тэхён навел объектив на эту экспозицию, выстраивая сложный, глубокий кадр через стекло. Вернувшись домой глубокой ночью, Тэхён сразу же, не снимая куртки, сел за ноутбук. Он монтировал на одном дыхании, вкладывая в каждую склейку, в каждый цветовой переход всю ту разрывающую его боль, тоску и нежность, которые не мог высказать Чонгуку в лицо. Ролик получился коротким, но невероятно осязаемым и звенящим от искренности. Тэхён загрузил видео на канал «Rainy Days» и нажал кнопку «Опубликовать».

-💜-

В это же самое время Чонгук сидел на полу в своей темной спальне, прислонившись спиной к кровати. Его глаза воспалились от бессонницы, а в груди по-прежнему стоял холодный, тяжелый камень. Внезапно экран телефона на кровати ярко вспыхнул. Раздался короткий, тихий звук уведомления от приложения YouTube. Чонгук лениво, на автопилоте протянул руку и взял мобильный. Он мельком глянул на дисплей, и его сердце буквально пропустило удар, а дыхание перехватило. На экране светилось push-уведомление: «Rainy Days опубликовал(а) видео: how can we heal our wounds...». Айдол опешил. Он не поверил своим собственным глазам, судорожно вглядываясь в строчки. Канал, который молчал полтора года, ожил. Чонгук не понимал, как это работает, но этот анонимный аккаунт всегда, каким-то мистическим образом, выкладывал свои ролики в самые черные, сумасшедшие и херовые моменты его жизни, заставляя чувствовать себя живым. Дрожащим пальцем Чонгук кликнул по уведомлению. Видео запустилось. С первых же секунд из динамиков полилась меланхоличная и тягучая музыка. Кадры сменяли друг друга: умытый дождем, серый Сеул, размытый неон вывесок, одинокая и величественная река Хан под каплями воды. Визуальный стиль был безупречен — глубокие естественные тени, зернистая текстура, кинематографичные переходы. Чонгук смотрел на экран, ловя странное, покалывающее чувство дежавю. Эти ракурсы... эта геометрия кадра... они казались ему пугающе, до боли знакомыми. И вот, на середине ролика, камера плавно скользнула по витрине элитного магазина музыкальных инструментов. Объектив сфокусировался на отражении темного глянцевого рояля за стеклом... И Чонгук буквально перестал дышать. Его пальцы судорожно сжались на корпусе телефона. В темном, размытом дождевыми каплями отражении витринного стекла отчетливо, во всех деталях виднелся силуэт оператора видео. Высокая, чуть сутулая фигура, манера держать тяжелую камеру у самого лица, характерный наклон русой головы... Этот силуэт Чонгук узнал бы из тысячи. Из миллионов. На съемочной площадке он неотрывно смотрел на него через линзу несколько недель подряд. Это был Ким Тэхён. — Нет... — прошептал Чонгук в пустоту комнаты, чувствуя, как по подбородку покатилась слеза. — Быть того не может. Это бред. Это совпадение. Его трясло. Он резко выключил это видео и, ведомый какой-то безумной, лихорадочной паникой, зашел в архив канала. Ему нужно было убедиться. Нужно было проверить, что это не игра его воспаленного от бессонницы разума. Он открыл самое первое видео — ничего. Второе — только пейзажи. Он открыл третье видео, выпущенное около двух лет назад. Чонгук смотрел его, вглядываясь в каждый пиксель. И тут его взгляд зацепился за деталь, которой он раньше, во время депрессии, никогда не придавал значения. В кадре часто, почти в каждой сцене, мелькала одна и та же девушка. Красивая, со светлыми, платиновыми волосами, уложенными в легкие волны, и тонкими чертами лица. Раньше Чонгук думал, что это просто случайная натурщица, которую оператор выбрал для эстетики кадра. Но сейчас, глядя на экран совершенно другими глазами, он отчетливо видел: каждый кадр с этой блондинкой был буквально пропитан невероятной, осязаемой, трепетной и нежной любовью. Оператор снимал её так, словно она была всем его миром. В финале ролика девушка повернулась прямо к камере. На её лице цвела лучезарная, теплая улыбка. Она шутливо, ласково погрозила оператору пальцем и что-то беззвучно сказала прямо в объектив, намекая, чтобы тот наконец убрал камеру. Чонгук пересматривал этот секундный момент раз десять подряд. Он приближал изображение, всматривался в движение её губ, пытаясь прочесть слова по артикуляции. И наконец понял. Девушка на видео с улыбкой произносила: «Тэхён-а!». Телефон выпал из онемевших пальцев Чонгука, глухо ударившись о мягкий ковер спальни. Все сомнения испарились, оставляя после себя выжженную, звенящую пустыню. Теперь всё сходилось в один идеальный, сводящий с ума узел. И этот дурацкий ник Тэхёна в KakaoTalk, который переводился как «я люблю дождь», и его вечные разговоры на площадке о том, как дождливая погода дарит ему вдохновение. Создателем канала «Rainy Days» — человеком, который на протяжении нескольких лет своими роликами буквально спасал Чон Чонгука от ментального дна, вытаскивал его из удушливых лап депрессии и панических атак, даря надежду — был Ким Тэхён. Айдол закрыл лицо руками, и из его груди вырвался глухой, ломаный стон. Он знал этого человека гораздо, гораздо дольше, чем ему казалось. Тэхён лечил его душу через экран задолго до того, как они столкнулись у раковин в туалете агентства. Но вместе с этим осознанием на Чонгука обрушилась новая, леденящая волна вопросов, на которые у него не было ответов. Почему канал замолчал ровно полтора года назад? Почему Тэхён забросил режиссуру и так резко вернулся к ней только сейчас? Кем была эта прекрасная светлая девушка из его старых видео, и куда она исчезла? И самое страшное, самое паршивое заключалось в том, что Чонгук понимал: скорее всего, он никогда в этой жизни не узнает ответов на эти вопросы. Потому что он сам, собственными руками, ведомый своими глупыми, трусливыми страхами перед контрактами и сасэнами, уничтожил их хрупкий мост. Чонгук думал, что приносит жертву, спасая Тэхёна от грязи и скандалов шоу-бизнеса. Но только сейчас, сидя на полу перед потухшим экраном телефона, он осознал весь ужас того, что наделал: он навсегда закрыл дверь перед тем, кто годами был его единственным спасением.