Не знать тебя

Sufjan Stevens - Visions of gideon

-💜-

Дождь, барабанящий по панорамным окнам элитного сеульского пентхауса, казался бесконечным. Чонгук сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к холодному кожаному дивану, и невидящим взглядом смотрел на экран выключенного телевизора, в черном стекле которого отражался лишь тусклый свет торшера. Он не находил себе места уже несколько часов. С того самого момента, как Хосок, с бледным, искаженным от ужаса и решимости лицом, вышел за дверь, чтобы поехать к Тэхёну и сдаться. Время тянулось как густая, липкая смола. Чонгук до крови кусал губы, прокручивая в голове самые страшные сценарии. Что, если Тэхён в ярости набросится на его брата? Что, если он вызовет полицию? Что, если он прямо сейчас пакует вещи, чтобы навсегда исчезнуть из Сеула, из компании, из жизни Джей Кея, оставив после себя лишь выжженную пустошь? Щелчок электронного замка прозвучал в тишине квартиры громче пушечного выстрела. Чонгук мгновенно вскочил на ноги, чувствуя, как сердце подпрыгнуло к самому горлу. Дверь медленно открылась, и на пороге появился Хосок. Айдол замер, сканируя брата напряженным взглядом. Он ожидал увидеть всё что угодно: разбитое лицо, новые слезы, истерику, полное опустошение. Но Хосок выглядел... иначе. Его глаза всё еще были красными и припухшими от долгих рыданий, волосы растрепались, а плечи казались опущенными от дикой усталости, но в самом его существе, в его взгляде больше не было той удушающей, парализующей тени. Огромная бетонная плита, которая полтора года давила менеджера к земле, ломая ему ребра, исчезла. Хосок выглядел так, словно только что заново научился дышать. — Хён? — хрипло, с замиранием сердца позвал Чонгук, делая осторожный шаг навстречу. — Что... как всё прошло? Он ударил тебя? Он возненавидел нас? Хосок медленно покачал головой. На его губах, искусанных в кровь, появилась слабая, надломленная, но абсолютно светлая улыбка. Он прошел в гостиную, тяжело опустился на диван и поднял на младшего брата блестящие от подступающих слез глаза. — Он всё знал, Гуки, — тихо произнес Хосок, и его голос дрогнул. — Тэхён не злился. Он... он обнял меня. Чонгук непонимающе нахмурился, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Обнял? О чем ты говоришь? Хён, ты признался ему, что бросил её машину на трассе, а он тебя обнял?! — Потому что я не убивал её, Чонгук-а. Ни я, ни ты — мы не виноваты в этой аварии, — Хосок закрыл лицо руками, глубоко, судорожно вдыхая воздух. — Тэхён нашел записи с камер наблюдения. Его друг достал их для него. Намджун не стирал их, он просто заплатил за статью. Камеры стер чеболь, чей сын... чей пьяный сын в ту ночь вылетел на встречку на огромном грузовике. Прямо на нас. Воздух в легких Чонгука мгновенно закончился. Он осел на журнальный столик, не в силах держать собственный вес, и вцепился ледяными пальцами в край стеклянной столешницы. — Грузовик? — прошептал айдол. — Какой еще грузовик? — Тот, который расплющил бы наш внедорожник всмятку, если бы не Доён, — Хосок поднял голову, и по его щекам снова покатились слезы, но в них было столько благоговения, что Чонгуку стало страшно. — Она всё видела, Гуки. Она видела, что мы не успеем затормозить. И она сама вывернула руль. Она подставила свою машину под удар этого ублюдка на фуре, чтобы спасти нас. Понимаешь? Тэхён показал мне видео. Она добровольно пошла на смерть, чтобы мы с тобой сейчас сидели в этой гостиной. Чонгук сидел абсолютно неподвижно. В его ушах стоял оглушительный, белый шум. Он не винил себя в самой аварии — он даже не знал, что они попали в ДТП, пока не сложил пазл два дня назад. Он винил себя в другом. Он всю свою гребаную жизнь ненавидел себя за то, что был обузой. За то, что из-за его пьяных срывов, панических атак и капризов страдали близкие люди. Он считал себя токсичным монстром, который только и делает, что тянет Хосока на дно, заставляя его разгребать грязь. Но теперь... теперь всё перевернулось. Он, Чон Чонгук, жил, дышал, выступал на сцене, пел свои песни и любил только потому, что какая-то хрупкая, двадцатиоднолетняя девушка со светлыми волосами полтора года назад решила, что жизни двух незнакомцев в черном джипе важнее её собственной. Девушка, которая была всем для Ким Тэхёна. Девушка, чьё существование запустило цепную реакцию, приведшую к созданию канала «Rainy Days». Канала, который, в свою очередь, спас самого Чонгука от самоубийства. Это был идеальный, пугающий, кровавый и в то же время невероятно прекрасный круг судеб, замкнувшийся на них двоих. Слезы, горячие и безмолвные, хлынули из глаз Джей Кея, капая на его сцепленные на коленях руки. Он плакал не от горя. Он плакал от пронзительного, разрывающего душу катарсиса. От осознания масштаба этой жертвы и от того, насколько сильно, оказывается, Тэхён умеет любить и прощать. Он не имел права просрать эту жизнь. Не после того, какую цену за нее заплатили. Чонгук резко вытер лицо рукавом толстовки, поднимаясь на ноги. Его взгляд, еще минуту назад растерянный, теперь горел абсолютной, кристальной ясностью. — Куда ты? — хрипло спросил Хосок, провожая его взглядом. — Мне нужно в Пусан, — твердо ответил Чонгук, направляясь в спальню за документами и ключами. — Операция мамы прошла успешно, её перевели в обычную палату, и врачи наконец-то разрешили посещения. Я должен закрыть этот гештальт, хён. Я не смогу двигаться дальше, не смогу подойти к Тэхёну, пока не разберусь с призраками собственного прошлого. Я должен посмотреть в глаза отцу. Хосок слабо кивнул, понимая всё без лишних слов. — Удачи, Гуки. Я буду в компании. Намджун должен знать правду. Центральная клиническая больница Пусана встретила Чонгука стерильной чистотой, резким запахом антисептиков и тихим, умиротворяющим гудением медицинских приборов. Айдол шел по длинному, светлому коридору хирургического отделения, надвинув черную кепку на самые глаза и спрятав лицо за маской. С каждым шагом, приближающим его к палате интенсивной терапии, его сердце стучало всё тяжелее. Отец. Этот человек всю жизнь был для Чонгука самым настоящим, непобедимым монстром. Тираном, который требовал идеальных оценок, железной дисциплины и беспрекословного подчинения. Человеком, который с ледяным презрением смотрел на его увлечение камерами, музыкой и танцами. Человеком, швырявшим в спину обидные слова о том, что профессия «кривляющегося на сцене клоуна» — это позор для их семьи. Чонгук долгие годы жил с этой пульсирующей, гниющей раной внутри, отчаянно пытаясь доказать отцу свою значимость, получая дэсаны, собирая стадионы, но натыкаясь лишь на глухую стену отвержения. Он остановился за пару метров до стеклянных дверей нужной палаты. На жесткой пластиковой кушетке в коридоре сидел мужчина. Чонгук замер, чувствуя, как внутри что-то надломилось. Он ожидал увидеть того самого стального, непоколебимого деспота из своих детских кошмаров. Но перед ним сидел просто постаревший, невероятно осунувшийся, седой человек. Плечи отца были жалко сгорблены, дешевая куртка помята, а в глубоких морщинах на лице читался такой животный, первобытный страх потерять любимую женщину, что вся злость Чонгука внезапно испарилась, оставив после себя лишь глухую пустоту. Монстра больше не было. Был только старик, сломленный болезнью жены. Отец поднял уставшие, покрасневшие глаза и встретился взглядом с Чонгуком. Мужчина медленно, опираясь руками о колени, поднялся с кушетки. Повисла тяжелая, густая тишина, в которой было слышно лишь пиканье кардиомониторов из-за стеклянных дверей. — Как она? — голос Чонгука был тихим, лишенным привычной защитной колкости. Он стянул маску на подбородок. — Врачи сказали, кризис миновал, — хрипло, надтреснутым голосом ответил отец. Он не смотрел в глаза сыну, его взгляд блуждал где-то в районе груди Чонгука. — Ей нужен долгий курс реабилитации, но... она будет жить. Чонгук медленно выдохнул, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие его горло последние несколько недель, наконец-то разжались. — Это хорошо. Я рад. Счета за реабилитацию я уже оплатил вперед на полгода. Ни о чем не беспокойся, просто будь с ней рядом. Он развернулся, собираясь зайти в палату, когда тихий, ломкий голос отца остановил его. — Чонгук. Айдол обернулся. Мужчина стоял, судорожно сжимая в руках скомканный бумажный стаканчик из-под кофе. Его лицо исказила сложная, болезненная гримаса внутренней борьбы. Борьбы человека, чья железобетонная гордость сейчас трещала и осыпалась под тяжестью реальности. — Я все эти годы ненавидел то, чем ты занимаешься, — начал отец, и каждое слово давалось ему с видимым трудом, словно он выплевывал битое стекло. — Я считал твой выбор позором. Я думал, что ты просто испортил себе жизнь, сбежав в этот Сеул. Я говорил тебе ужасные вещи. Чонгук стоял молча, не перебивая. Его лицо ничего не выражало, но внутри него всё замерло. — Но, — отец тяжело сглотнул, наконец поднимая на сына влажные, полные искреннего раскаяния глаза, — именно твои выступления, твои песни и твой успех... именно они позволили оплатить этот счет. Счет, который спас жизнь моей жене. Твоей матери. Я бы никогда не смог собрать такую сумму. Я был неправ. Ты... ты вырос достойным сыном. Спасибо. Для такого жесткого, консервативного корейского мужчины, воспитанного в старых традициях, признать свою неправоту перед собственным ребенком и сказать слово «спасибо» было сродни подвигу. Это было признание капитуляции. Чонгук смотрел на отца, и впервые в жизни не чувствовал страха. Он не стал бросаться ему на шею, не стал плакать и клясться в вечной любви — между ними было слишком много невысказанной боли, слишком много шрамов, чтобы решить всё одними объятиями. Это было бы фальшиво. Вместо этого Чонгук просто мягко, с уважением поклонился. В этом коротком, сдержанном кивке было всё: и прощение, и понимание, и окончательное разрушение той токсичной пуповины, которая годами отравляла его жизнь. — Береги её, отец, — тихо сказал Чонгук. Он зашел в палату. Мама спала, бледная, укрытая белым одеялом, но её грудь ровно и спокойно вздымалась. Айдол просидел около её кровати около часа, просто держа её теплую руку в своей, чувствуя, как последние осколки прошлого покидают его душу. Когда Чонгук вышел из здания больницы на прохладную улицу, он вдохнул полной грудью влажный, морской воздух Пусана. Он был свободен.

-🖤💛-

Чимин лежал на широкой кровати в своей спальне, бессмысленно листая ленту новостей в телефоне. Последние несколько дней превратились для него в персональный, изощренный филиал ада. После той самой сцены в коридоре «MGR», когда до него дошло осознание, что Мин Юнги всё это время молчал и покрывал Хосока, чья машина стала причиной смерти Доён, мир Чимина рухнул. Он не отвечал на звонки Юнги. Игнорировал его сообщения. Он просто не знал, как смотреть в глаза Тэхёну, чувствуя себя грязным предателем, который целовался с соучастником чудовищной лжи. Но вчера вечером всё изменилось. Чимин вернулся с работы, вымотанный до предела, и застал в гостиной их квартиры Тэхёна и Хосока. Они сидели на диване, и Хосок выглядел так, словно с него сняли проклятие. Именно тогда они рассказали ему всё. Рассказали про видео, про грузовик, про чеболя и про то, что Доён оказалась их спасительницей. И, что самое главное, Хосок рассказал о том, что Юнги действительно просто пытался защитить нестабильную психику Чонгука, взяв на себя этот грех по просьбе Намджуна. Они плакали втроем прямо в гостиной. Но это были слезы очищения, слезы отпущения прошлого. Камень упал с души Чимина с таким грохотом, что ему показалось, будто он стал легче на десяток килограмм. Тэхён был свободен. Доён была ангелом-хранителем. А Мин Юнги... Мин Юнги оказался просто преданным другом, который пожертвовал своей совестью ради своего артиста, но не был монстром. И сегодня утром на телефон Чимина пришло сообщение. «Я знаю, что ты злишься, и имеешь на это полное право. Но Тэхён написал мне, что вы поговорили. Чимин-а. Пожалуйста. Дай мне один шанс. Я хочу пригласить тебя на настоящее свидание. Оденься удобно». Свидание оказалось просто невероятным. Продюсер не повел его в пафосные рестораны с мишленовскими звездами или в шумные клубы. Он отвез его в маленький, полуподпольный джаз-бар на окраине Итхэвона, где играли живую музыку, а потом они два часа гуляли по ночной набережной Хангана, разговаривая обо всем на свете, кроме работы и прошлых травм. Это было так просто, так уютно и так по-настоящему, что Чимин окончательно растаял. И вот сейчас, глубокой ночью, они сидели в гостиной Юнги. Его квартира была под стать своему хозяину. Немного небрежная, с разбросанными по подоконникам листами нотной бумаги, заставленная коллекционными виниловыми пластинками и дорогой аппаратурой, но в ней было удивительно тепло. Они сидели на мягком диване, вплотную друг к другу. Воздух в комнате буквально искрил от невысказанного напряжения. Чимин смотрел на губы Юнги, чувствуя, как низ живота сладко тянет от предвкушения, и когда они уже начали медленно наклоняться друг к другу для поцелуя, Юнги вдруг резко, словно ошпаренный, отстранился. Он подскочил с дивана, пробормотал невнятное: «Сиди тут, я сейчас», и скрылся в своей спальне. Чимин растерянно моргнул, поправляя волосы. Через минуту Юнги вернулся. Его обычно бледное, невозмутимое лицо сейчас покрывал легкий, очаровательный румянец. Он прятал что-то за спиной. Продюсер сел обратно на диван, повернулся к Чимину всем корпусом и глубоко, нервно вдохнул, собираясь с мыслями. — Пак Чимин, — начал Юнги, и его низкий, хрипловатый голос дрогнул. — Я... я дерьмово умею говорить красивые слова. Я больше привык писать тексты про депрессию и социальное неравенство. Но... ты — самое светлое, живое и яркое событие, которое случалось в моей жизни. Ты заставил меня снова почувствовать себя живым. Я знаю, что это звучит до тошноты громко, но я безумно благодарен тебе за то, что ты решил не сбегать от своих чувств, когда встретил меня. С этими словами Юнги медленно достал руку из-за спины и протянул Чимину маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Глаза Чимина округлились до размера блюдец. Он перевел шокированный взгляд с коробочки на краснеющего, как школьник, тридцатилетнего продюсера и не удержался. Истеричный смешок сорвался с его губ. — Мин Юнги... Тебе сестра в тот раз всё-таки отказала в замужестве, и ты решил мне предложить? — выпалил блондин, вспоминая их самую первую, нелепую встречу в ювелирном магазине. Юнги закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Во-первых, мелкий паршивец, напоминаю, что мы не в «Игре престолов». А во-вторых, просто открой эту чертову коробку, пока я не умер от инфаркта. Чимин, кусая губы, чтобы сдержать улыбку, аккуратно взял коробочку из его рук и открыл крышку. Внутри, на черном бархате, лежало не кольцо. Там покоилось невероятно изящное, минималистичное колье из белого золота в форме многогранной звезды, в самом центре которой сиял чистейший, глубокий желтый сапфир. Чимин замер. Он вспомнил, как однажды, когда Юнги в тысячный раз пришел к нему в магазин, он вскользь, между делом обронил, что ненавидит носить кольца и браслеты, потому что они мешают работать руками, и предпочитает только тонкие цепочки. А его любимый цвет — желтый. Юнги запомнил каждую чертову деталь. — Я увидел его на закрытом аукционе и сразу подумал о тебе, — тихо, глядя прямо в глаза блондина, произнес Юнги. Он осторожно достал колье из коробки, потянулся вперед и мягко застегнул его на изящной шее Чимина. Холодный металл коснулся теплой кожи. — Потому что для меня... ты как эта звезда. Звезда, которая освещает мне путь в моей кромешной темноте. Пак Чимин... ты станешь моим официальным парнем? Чимин сначала тихо рассмеялся с того, насколько слащаво и кинематографично прозвучало это официальное приглашение из уст сурового продюсера Мин Юнги, но смех быстро сменился подступившими слезами. Его глаза заблестели. Это было именно то, о чем он мечтал всю жизнь — чтобы его слушали, чтобы его замечали, чтобы его любили по-настоящему. Блондин не стал ничего отвечать словами. Он просто бросился вперед, обхватывая шею Юнги обеими руками, и жадно, отчаянно впился в его губы поцелуем, заваливая продюсера спиной на мягкие подушки дивана. Поцелуй был голодным, горячим и сметающим всё на своем пути. Вкус крепкого кофе и мятной жвачки смешался на их языках. Юнги отвечал немного неумело, но с такой сумасшедшей, собственнической страстью, что у Чимина перехватило дыхание. Сильные, мозолистые руки продюсера хозяйски легли на талию блондина, прижимая его бедра вплотную к своим. Чимин тихо, рвано заскулил прямо в губы Юнги, чувствуя твердость, упирающуюся ему в живот. Оторвавшись друг от друга, тяжело и прерывисто дыша, они встретились взглядами, в которых плескалось чистое, первобытное желание. Юнги подхватил Чимина на руки, заставляя того обхватить его торс ногами, и понес в спальню, не разрывая поцелуя. Они упали на широкую, смятую постель. Полумрак комнаты освещался лишь желтоватым светом уличных фонарей из окна. Юнги навис над ним, покрывая горячими, влажными поцелуями шею, ключицы и линию челюсти Чимина, заставляя блондина выгибаться дугой. Но вдруг Юнги замер. Он приподнялся на локтях, тяжело дыша, и посмотрел на раскрасневшегося Чимина с какой-то трогательной, неуверенной заботой. — Чимин-а... мы не спешим? — хрипло спросил продюсер, гладя его по щеке. — Я... я не хочу на тебя давить. Если ты не готов, мы можем просто уснуть в обнимку. Чимин нежно провел пальцами по растрепанным темным волосам Юнги, заглядывая в его бездонные, темные глаза. — Хён, я ждал этого так долго, что если ты сейчас остановишься, я умру от разочарования, — с придыханием ответил Чимин, но затем стал серьезным. Он скользнул рукой вниз, мягко, но ощутимо сжав очевидную, болезненную твердость Юнги через ткань джинсов, заставив того шумно выдохнуть сквозь зубы. — Но вопрос в другом. Готов ли ты? Потому что всё, что будет дальше, зависит только от твоего согласия. Юнги, чьи глаза потемнели от возбуждения до цвета ночного неба, медленно, абсолютно осознанно качнул головой, давая свое безмолвное, безоговорочное согласие. Он потянулся к краю свитера Чимина, стягивая его через голову, обнажая красивое, подтянутое тело, на груди которого ярко поблескивал желтый сапфир. Чимин ответил тем же, избавляя продюсера от его неизменной черной футболки. Кожа к коже. Жар к жару. Поцелуи стали глубже, влажнее, откровеннее. Руки блуждали по телам, изучая, лаская, доводя до дрожи. Когда джинсы и белье полетели на пол, Юнги снова чуть отстранился. Его щеки пылали, а взгляд был смущенным и растерянным, что делало его в глазах Чимина просто невыносимо милым. — Чимин... — Юнги сглотнул, нервно облизнув пересохшие губы. — А... кто из нас... сверху? Я просто... ну, ты знаешь. Я теоретик. Чимин тихо, искренне рассмеялся, ласково проводя ладонями по напряженным плечам продюсера, успокаивая его. — Хён, расслабься. Я пробовал и так, и так. Честно говоря, мне больше нравится быть снизу. Но если ты однажды захочешь поменяться, мы можем поэкспериментировать. А сегодня... доверься мне. Я помогу. Я буду вести. Юнги покраснел еще гуще, широко распахнув глаза, но покорно кивнул, полностью отдавая контроль. Чимин грациозно потянулся к карману своих сброшенных на пол штанов и с триумфальной ухмылкой достал оттуда неоткрытую пачку презервативов и небольшой тюбик смазки премиум-класса. Он точно знал, чем закончится этот вечер, и пришел во всеоружии. — Смотри на меня, хён, — шептал Чимин, глядя прямо в потемневшие от похоти глаза Юнги. — И запоминай. В следующий раз это будешь делать ты. Чимин выдавил щедрую порцию прохладного лубриканта на свои пальцы. Юнги сидел рядом, завороженно, не смея даже моргнуть, наблюдая за тем, как блондин раздвигает бедра, открывая себя его взгляду. Чимин медленно, с тихим стоном ввел один палец, прикрыв глаза от удовольствия. Он двигался ритмично, растягивая себя, привыкая к ощущениям, пока Юнги пожирал его взглядом, тяжело, со свистом втягивая воздух. Добавился второй палец, затем третий. Чимин выгибался, тихо поскуливая, демонстрируя Юнги, как именно, под каким углом и в каком темпе нужно действовать, чтобы доставить удовольствие, а не боль. Это зрелище было настолько интимным, настолько бесстыдно откровенным и эротичным, что у Юнги сорвало последние предохранители. Он больше не мог просто смотреть. Он перехватил руку Чимина, заменяя его пальцы своими. — Я понял, — хрипло, низко прорычал Юнги, и в этом звуке не осталось ни капли смущения. Продюсер навис над ним. Чимин сам надел презерватив на пульсирующую, каменную плоть Юнги, задевая чувствительную головку, от чего Юнги глухо, грязно выругался сквозь зубы. Блондин закинул ноги на широкие плечи своего парня, открываясь полностью. Юнги прижался к нему, нашел губами его губы и, под тихий, поощряющий стон Чимина, начал медленно, плавно входить. Ощущение чужого, горячего тела внутри себя было настолько ошеломляющим, тугим и идеальным, что Чимин вскрикнул прямо в рот Юнги, выгибая спину дугой. Юнги замер на несколько секунд, давая ему привыкнуть к размеру, сцеловывая слезы с уголков его глаз, шепча какие-то нежности, которых Чимин даже не мог разобрать из-за шума крови в ушах. А затем Юнги начал двигаться. Сначала робко, выверяя амплитуду, но, услышав громкие, сладкие, бесстыдные стоны Чимина, почувствовав, как блондин подается бедрами навстречу каждому толчку, он потерял контроль. Темп нарастал. Шлепки кожи о кожу разносились по тихой спальне, смешиваясь с их тяжелым дыханием. Юнги нашел ту самую точку, и Чимин взорвался криком, впиваясь короткими ногтями в спину продюсера, оставляя на бледной коже красные полумесяцы. Это было грязно, мокро, жарко и в то же время наполнено такой сумасшедшей, звенящей нежностью, что у обоих сводило души. Юнги смотрел на раскинувшегося под ним, блестящего от пота блондина с желтой звездой на груди, и чувствовал себя самым счастливым человеком в мире. Когда разрядка накрыла их обоих практически одновременно, Юнги с рыком упал на грудь Чимина, тяжело дыша. Они лежали в тишине, сплетясь влажными телами. Чимин нежно перебирал темные пряди на затылке засыпающего Юнги, чувствуя его ровное сердцебиение, и впервые за долгое время понимал — теперь всё действительно будет хорошо. А Юнги теперь точно не станет магом.

-💚💜-

Утро следующего дня встретило Сеул кристально чистым, прохладным воздухом и пронзительно голубым небом, умытым ночным дождем. Черный тонированный минивэн плавно затормозил у главного входа в высотку «MGR Entertainment». Чонгук и Хосок вышли из машины. Они оба не спали почти сутки, Чонгук, из-за того, что вернулся из Пусана только под утро, а Хосок из-за того, что до сих пор переваривал информацию, полученную Тэхёном. Но самое удивительное, что ни один из них не выглядел уставшим. Наоборот, они казались собранными, легкими и решительными. В холле они разошлись. Хосок с папкой документов направился к лифтам для руководства — у него была срочная, тяжелая планерка с Намджуном, где им предстояло обсудить новую стратегию поведения, правду о видео с дорожных камер и то, как они будут жить дальше без паутины лжи. А Чонгук нажал на кнопку верхнего этажа, ведущего к выходу на крышу. Он часто поднимался туда в моменты паники или перед камбэками, чтобы просто подышать воздухом и посмотреть на город с высоты птичьего полета. Айдол толкнул тяжелую металлическую дверь и вышел на залитую утренним солнцем, просторную бетонную площадку, обдуваемую прохладным ветром. Он сделал пару шагов и... замер, словно вкопанный, мгновенно перестав дышать. Там, у самого края парапета, спиной к нему сидел человек. Тэхён. Оператор сидел на раскладном деревянном стульчике, откинувшись на спинку. Его длинные, стройные ноги были вытянуты вперед, руки расслабленно покоились на подлокотниках, а лицо было обращено к солнцу. Глаза были закрыты. Теплый утренний свет золотил его кожу, играл в каштановых, слегка растрепанных ветром волосах, и создавал вокруг него какой-то совершенно неземной, ангельский ореол. Чонгук смотрел на него, и не мог заставить себя сделать вдох. Тэхён словно изменился за те долгие дни, что они не виделись. Ушла та колючая, льдистая напряженность в плечах, исчезла циничная жесткость в линии губ. Он выглядел... умиротворенным. Свободным. Он всегда был красив — для Чонгука он был эталоном, 100 из 100. Но сейчас, в этом утреннем свете, без брони и защитных масок, он выглядел на миллион из ста. От него невозможно было оторвать взгляд. И в этот самый момент, стоя в десяти метрах от него, Чонгук кристально ясно, каждой клеточкой своего тела осознал одну вещь. Его чувства изменились. Одержимость, болезненная тяга к своему «спасителю», чувство вины и желание обладать — всё это перегорело, как дешевый предохранитель. Их вынужденный перерыв, эта страшная правда, которую они узнали, и тот катарсис, который они оба пережили, сыграли им на пользу. То, что сейчас расцветало в грудной клетке Джей Кея, глядя на этого парня, было здоровым, глубоким, зрелым и абсолютно светлым чувством. Пока Чонгук, не моргая, залипал на профиль оператора, Тэхён вдруг медленно открыл глаза. Он повернул голову и увидел стоящего неподалеку айдола. И вместо того, чтобы показательно отвернуться, нахмуриться, бросить колкую фразу или молча уйти с крыши, Тэхён вдруг... улыбнулся. Это была не усмешка. Это была невероятно теплая, мягкая и нежная улыбка, от которой у Чонгука подкосились колени. — Не думал, что топ-1 айдол страны и мировая звезда может на кого-то так отчаянно и долго палиться, кроме своего собственного отражения в зеркале, — произнес Тэхён со своей фирменной, бархатной хрипотцой, но в его голосе не было ни капли яда. Только мягкая, почти ласковая ирония. В любой другой день, в их прошлой жизни, Чонгук бы вспыхнул, огрызнулся, сказал бы какую-нибудь резкую колкость в ответ, чтобы защитить свое эго, и они бы снова разругались в пух и прах. Но не сегодня. Вместо защиты Чонгук медленно, уверенным шагом направился прямо к Тэхёну. Он подошел вплотную, не отрывая взгляда от его глубоких, карих глаз. Он пододвинул второй свободный стульчик, стоявший неподалеку, поставил его прямо напротив оператора и сел. Ничего не говоря, Тэхён внимательно смотрел на него. Чонгук смотрел в ответ. В этом молчании не было неловкости — в нем было всё то, что они не могли сказать друг другу все эти дни. Чонгук глубоко вдохнул, глядя в глаза человеку, который спас ему жизнь дважды — через свои видео и через жертву своей первой любви. Айдол протянул вперед правую руку ладонью вверх. — Привет, — голос Чонгука звучал низко, спокойно и абсолютно искренне. — Меня зовут Чон Чонгук. Мне 23 года, и я родом из Пусана. В детстве я очень хотел стать профессиональным оператором, но в итоге стал айдолом, который теперь больше всего на свете хочет быть с одним конкретным оператором. Это было предложение обнулить всё. Оставить всю кровь, боль, обиды и недопонимания в прошлой жизни. Начать с чистого листа, узнавая друг друга заново, по-настоящему. Тэхён смотрел на протянутую руку с длинными, тонкими пальцами. Он поднял свою руку и уверенно, крепко вложил её в горячую ладонь Чонгука, переплетая их пальцы. Ток прошил их обоих от кончиков ногтей до самых позвонков. — Привет. Меня зовут Ким Тэхён, мне 22 года, — тихо ответил оператор, не разрывая зрительного контакта, и его глаза блеснули озорными искрами. — И, кажется, Чон Чонгук из Пусана, нам надо очень, очень серьезно поговорить.