Кипарисовые сада

— Вы когда-нибудь задумывались о том, как могла сложиться ваша жизнь иначе? Что, если вы не жили в Бордо и никогда не работали в органах?  — Наверное, у меня был бы свой дом недалеко от моря. А еще я хотела бы заняться виноделием.  — Вы любите вино? — Собеседник кивнул, — что еще вы любите?  — Тишину и эклеры.  — Эй, давно не виделись! — Сказал Филипп, вставая с кресла, — как ты? — Просто прелестно, — пробубнила Елена, рассматривая стол напарника, — и чем это ты тут занимаешься?  Ответ Филиппа прервал звук открытия двери. Обернувшись, Елена увидела женщину средних лет с черным каре. В руках у нее была коробка пиццы. Улыбка женщины немного спала, но вернулось в прежнее глуповатое выражение. — Филипп говорил мне о вас, — ее вид Елене был нелепым и чуждым. — О, совсем забыла, я Сэнди Хьюберж.  Эта Сэнди, одетая в простецкий костюм, протянула руку Елене, которая, в свою очередь, направила взгляд на Филиппа, покачала головой и собрала все необходимые вещи со своего стала, напоследок сказав язвенное: «Не буду вам мешать».  — Слушай, ты какая-то дерганная. Влюбилась чтоли?  Елена усмехнулась в кружку, делая глоток. Чай был крепкий, с бергамотом. Стэн его недолюбливал, но ради её компании терпел, заедая печеньем. — Влюбилась, — передразнила она. — У тебя, Стэн, все проблемы мира заканчиваются влюблённостью. —Ну не убила же кого? — Стэн развёл руками, чуть не смахнув печенье на пол.  Елена поперхнулась чаем. Кашель вырвался неожиданно, чай плеснул на стол, она замахала рукой, отставляя кружку, и пару секунд просто давилась, пытаясь отдышаться. Стэн смотрел на неё с растущим интересом, бровь поползла вверх. — О, — протянул он, — интересная реакция. — Ты... — прохрипела Елена, вытирая губы тыльной стороной ладони, — ты идиот, Стэн. Настоящий идиот. — Я просто спросил! Шутка ведь. — Нельзя так шутить! — она всё ещё кашляла, но в голосе прорезалась знакомая резкость. — Человек поперхнуться может. — Ты уже поперхнулась, — заметил он с довольным видом. — И очень вовремя. Обычно на такие шутки люди смеются, а ты... — А я не люблю дурацкие шутки. Тем более... — она взяла салфетку, промокнула пятно на столе, не глядя на него. — Тем более, если бы я убила, ты бы узнал последним. Потому что болтун. — Я умею хранить секреты! — возмутился Стэн. — Ты, Стэн, умеешь хранить только имена своих бывших, и то путаешься в них. Он хотел возразить, но передумал и потянулся за очередным печеньем. — Сидишь тут, пьёшь свой ужасный чай, печенье сухое... — он откусил половину, демонстративно жуя. — Хорошее, кстати. Ты где такое берёшь? — В магазине, Стэн. Это такое место, где продукты продают. — Очень остроумно. — Он откинулся на стуле, глядя на неё с той снисходительной улыбкой, которая одновременно бесила и умиляла. — Но я же вижу. Ты какая-то... притихшая, что ли. Не в своей тарелке. Это не похоже на мою Елену, которая может носом швабру наставить, если что не так. — Никого я не наставляю, — буркнула она, отодвигая тарелку. — Просто устала. И вообще, откуда такие наблюдения? Ты же обычно занят — одна, вторая, третья. У тебя времени на мою притихшесть не должно оставаться. Стэн картинно схватился за сердце. — Больно. Жестоко. И главное несправедливо, — театрально поднимая палец вверх. — Во-первых, я внимательный. Во-вторых, их было всего две за последний месяц. И одна не считается, потому что она сама меня бросила. — Да провалиться мне в преисподнюю, — равнодушно сказала Елена. — Бедный Стэн. Хочешь, я тебе печенье брошу? Для симметрии. — Ты жестокая женщина, — он вздохнул, но глаза смеялись. — Поэтому я тебя и люблю. И предлагал выйти за меня, между прочим. Два раза. — Три, — поправила Елена. — В последний раз ты был пьян. — А четвёртый — по любви, — подмигнул Стэн. — Просто подожди ещё немного. Я почти дозрел. — Ты, Стэн, дозревать будешь лет до семидесяти. А к тому времени я уже в монастырь уйду. — А завтра? — сузив глаза как ребенок, произнес Стэн. Наклонившись чуть вперед, будто собирается поделиться самой страшной тайной, Елена облизнула уголок верхней губы и с надменностью сказала: — А завтра я стану лесбиянкой. Стэн засмеялся, помотал головой, взял ещё одно печенье, но тут взгляд его упал на маленькую аптечную упаковку, которая лежала на краю стола, прикрытая салфеткой. Улыбка сползла с его лица. — Елена, — тихо сказал он, крутя печенье в пальцах, но не откусывая. — Ты сегодня в больницу собиралась? Она отвела взгляд. — Да. Скоро пойду. Надо забрать... ну, ты знаешь. Стэн кивнул. Он не лез в подробности, никогда не лез, за это она его и ценила. Но сейчас он сидел тише обычного, и его обычная шутливость куда-то ушла, оставив только простую, человеческую озабоченность. — Проводить? — спросил он. — Не надо. Это близко. И потом, ты же занят, у тебя там... работа, женщины. — Женщины подождут, — он откусил печенье, но теперь жевал без всякого аппетита. — А работа... В кармане его куртки, висящей на спинке стула, зажужжал телефон. Стэн закатил глаза, полез за ним, глянул на экран, и его лицо скривилось в гримасе. — Merde, — выдохнул он. — Вот видишь? Стоит только сказать. — Может, перестанешь о них говорить? А то как начнешь — так сразу сбегают.  По-глупому вылупившись на идеально вздернутую бровь Елены, Стэн отошел на балкон, попутно надевая куртку темно-серого цвета.   Уже у двери в коридоре он остановился, обернулся. — Ты это... — он запнулся, подбирая слова, что было на него не похоже. — если что, я могу помочь. У меня есть лодка. И знакомые в Марселе. Говорят, там с этим... проще. — С чем с этим? — Ну, знаешь... — он сделал неопределённый жест рукой. — С утилизацией. Елена кинула в него салфеткой. — Убирайся к чертовой матери! — Иду, иду. — Он толкнул дверь, впустив на секунду сквозняк с лестничной клетки. — А я позвоню потом. Проверю, как ты. И чай в следующий раз нормальный заварю, с мятой. Твой бергамот — это варварство. — Стэн. Он подмигнул, шагнул за порог, и дверь за ним закрылась с негромким щелчком. Елена осталась сидеть за столом, глядя на две кружки, на надкушенное печенье, на упаковку, прикрытую салфеткой. В окно дуло прохладой, и она поёжилась, но вставать закрывать балкон не стала. Собрала посуду, ополоснула кружки, вытерла руки. «Ну не убила же кого?» Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как где-то глубоко внутри сжимается что-то тяжёлое, холодное, совсем не похожее на бергамотовый чай и шутки Стэна. Перед выходом оглядела кухню, уютную, немного захламлённую, пахнущую чаем и чем-то ещё, чем пахнет только её кухня, когда в ней кто-то сидит и просто болтает ни о чём.  Бордо встречал её сумерками. Улицы выстилал мокрый асфальт. Дождь прошёл с час назад, но воздух всё ещё держал влагу, тяжёлую, липнущую к лицу. Фонари зажигались неохотно, один за другим, выхватывая из темноты фасады старых зданий. Известняк, который днём казался золотистым и тёплым, сейчас отливал серым, почти свинцовым. Окна высокие, узкие, с коваными решётками смотрели на неё слепыми глазами ставней. Елена шла быстро, сунув руки в карманы пальто. Вокруг неё текли люди неспешно, с той плавной, почти сонной грацией, которая бывает в городах, где жизнь давно научилась не суетиться. Женщина в чёрном, с авоськой, полной багетов. Мужчина в берете, ведущий велосипед под руку, цепь постукивает о раму. Такт, которого нет в голове. Молодая пара, они смеются, и смех кажется слишком громким, слишком чужим. Плитка под ногами серая, старая, местами выщербленная вела её вверх по улице Сент-Катрин. Раньше здесь толкались туристы, заглядывая в витрины. Сейчас только редкие прохожие, их тени вытягиваются, ложатся на мостовую, пересекаются, расходятся. Елена смотрела под ноги, чтобы не наступать на трещины. Это было детское правило, глупое, но сегодня оно казалось важным. Ведь в голове два голоса. Один тёплый, глубокий, тот самый, от которого внутри разливается странная, опасная тишина.  «Вы умеете создавать тишину в моей голове. Очень... интимную тишину».  Мягко, почти невесомо, и как тогда, вопреки всему, она поверила. Поверила, что есть место, где можно просто стоять, не защищаться, не быть женщиной, которая выжила там, где должна была умереть. Но нет все по новой. Сорванный, хриплый от злости голос, который душил её потом, дома, когда она осталась одна. Дюпон. До ужаса тихая. До ужаса спокойная. Та, с которой взрывается мозг до раздражения, потому что она знает всё. Она смотрит своими темными и глубокими глазами, и в них есть все, чего так не хватало Елене. В них нет злости, даже если тело говорит об обратном. В них нет упрека, даже если губы язвили и усмехались. Елена разрывалась между собственными мыслями, что роились, сталкивались и гасли, сменяя друг друга с головокружительной быстротой, и тем простым, почти забытым чувством, когда одно лишь ровное дыхание способно унять эту внутреннюю бурю и вернуть ей хоть каплю покоя. Играет ли Дюпон в какие-то игры? Больница показалась из-за поворота. Квадратное здание из серого камня, с узкими окнами, за которыми горел ровный, больничный свет. Не тёплый и не холодный. Просто свет. Елена толкнула дверь, и её встретил запах хлорки, лекарств, чего-то ещё старого, больного, что въелось в стены за десятилетия. Возвращаться ей сюда совсем не хотелось: множество суматошных мыслей витало меж холодных стен, напоминая о том, что жизнь может оборваться по чьей-то прихоти. А может и спастись от опытных рук хирурга, доживая целую счастливую жизнь. Странное чувство чего-то липкого и вязкого.  В приёмном покое было пусто. Только женщина за стеклом. Медсестра в синей форме, усталая, с туго затянутым пучком. Елена протянула рецепт, молча ждала, пока та что-то печатала, сверяла, пересчитывала. — Подождите, — сказала медсестра и ушла в соседнюю комнату. Елена осталась одна в коридоре. Пластиковые стулья вдоль стены, автомат с водой, объявление о вакцинации. И женщина. Она шла по коридору в белом приталенном халате. Лет тридцати, лицо спокойное, даже безмятежное, но глаза...Нет, это была не Дюпон. Их взгляды встретились в тихом изучении — сухая оптика оценивающего взгляда. Женщина напротив, прищурившись так, будто разбирала Елену на составные, первой нарушила эту немую дуэль. Елена выдохнула, сама не заметив, что за мгновение до этого затаила дыхание, и это освобождение вышло горьковатым, чуть влажным, как вздох после долгой задержки под водой. — Вот, — медсестра протянула маленький бумажный пакет, в котором лежали две небольших баночки. Елена сунула пакет в карман, кивнула и вышла. На улице воздух показался почти свежим. Она остановилась под фонарём, расстегнула пальто, достала сигареты. Те самые, которые отобрала у Дюпон после того, как... после. Сигарета зажглась легко. Елена затянулась, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие, вытесняя оттуда запах парка, перегара, чего-то ещё, чему нет названия. — Не рекомендуется смешивать никотин с таблетками, — голос раздался справа. Та женщина. Стояла в двух шагах, тоже с сигаретой, но не зажигала. Смотрела на пакет в Еленином кармане, потом в глаза. — А, — Елена усмехнулась, выпуская дым. — Ничего, стерпится.  — Понимаю, — женщина щёлкнула зажигалкой, и огонь на секунду осветил её спокойное лицо с мягкими морщинами у глаз. — Погода сегодня чудесная. — Сегодня как-то сыро. — В Бордо всегда сыро, — женщина затянулась, выпустила дым вверх, к фонарю. — Как ваши раны?  Елена взглянула на нее, сузив глаза, затем на небо — серое, фиолетовое, едва голубое. Где-то далеко в глубине, на дне мышечной памяти, Елена чувствовала эту женщину, но совсем ее не знала. И не могла бы ее узнать, несмотря на свою безупречную, почти цепкую, как капкан, память на лица. Однако с уверенностью можно предположить, что Елена лежала на ее операционном столе. В медсестры она не годится. Слишком острые глаза.  — Заживают. Благодарю. Слегка улыбнувшись, она ушла неспешно, растворилась в сумерках, как будто её и не было. Елена осталась под фонарём, держа в пальцах догорающую сигарету. Горький дым поднимался вверх, смешиваясь с сырым воздухом, и на секунду ей показалось, что она чувствует тот же запах — парк, шелест листвы, металл. А потом запах исчез. Она затушила сигарету, поправила воротник и пошла домой. Завтра она будет послушной и правильной девочкой, которая вскоре сможет, наконец, приступить к работе и спихнуть ту противную особу, как бы ее там не звали. Мэнди, Пэнди. Наплевать.  Она затушила сигарету с некоторым злорадством, поправила воротник, по привычке вздернув подбородок, и пошла домой. Завтра она превратится в послушную и правильную девочку с идеально выглаженной репутацией и приклеенной улыбкой. Девочку, которая вскоре сможет наконец-то приступить к работе. А главное деликатно, но бесповоротно спихнуть ту досадную личность, как бишь её там. Мэнди? Пэнди? Да хоть Гарпагона! Наплевать с высокой колокольни.