Кипарисовые сада

— Вам напомнить, с кем вы разговариваете сейчас?   Женщина в массивном кресле почти не двигалась. Уставшие глаза смотрели из-под полуопущенных век спокойно и цепко на лихорадочные руки напротив, рвущим воздух, в попытке объяснить необъяснимое, что разбивалось о тишину кабинета. Дюпон слушала, Дюпон не перебивала и лишь по ясным ей причинам позволяла хаосу говорить.  — Я больше не могу, — девушка облокотилась двумя руками на стол Дюпон, голос был низким и тихим, а глаза молили о пощаде. — Загрузите меня работой, не дайте мне сгореть в четырех стенах.  Дюпон даже бровью не повела и оставалась всё такой же невыносимо спокойной, с лёгким наклоном головы, которую она подпирала рукой, и будто какой-нибудь техасский ураган решил обойти её стороной, только бы не попасться в коготки этой дамочки. — Что ж, в архиве всегда найдётся работа. Кстати говоря, оттуда открывается безупречный вид на сквер. Думаю, вам должно понравиться. Хлопнув кулаком по дубовому столу, Елена рассмеялась, глядя себе под ноги, затем помотала головой и уже направилась к выходу, однако рука Дюпон резко пригвоздила ту к стене. Ладонь легла на плечо, не больно, но так, что невозможно было пошевелиться. — Немедленно успокойтесь, — произнесла Дюпон, чуть надавливая. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. Елена замерла, чувствуя, как под пальцами начальницы колотится её собственное, взбешённое сердце. Дюпон ждала. Молча. Не отпуская. И только когда поняла, что ярость схлынула, уступив место тяжёлому, вымотанному дыханию, — опустила голову. Нашла глаза Елены. Теперь они были вровень, и в этом было что-то почти неприличное, слишком близкое. — Вы появитесь на службе только тогда, когда скажу я. Но, — добавила она чуть громче, — не нужно делать из меня зверя. Я делаю это ради вас.  — Я делаю это ради вас, — пробубнила Елена. — Пусть катится боком все это и она. Мама говорила мне, идти на повара, — опрокинув в себя все едкое содержимое стакана. — Вот глупая.  В баре было довольно уютно и, несмотря на послеобеденное время, здесь оказалось на удивление многолюдно. По всей видимости, в этих стенах страдают такие же несчастные, как Елена, и виной тому такие же люди, как Дюпон. Исключением, конечно же, оставался Стэн, у которого наконец образовалось небольшое окошко в виде законного отдыха, и он решил потратить его с максимальной пользой — на газировку с пиццей и на вопли своей бедной подруги. — Милая, скажи мне, зачем тебе эта неблагодарная работа? — с искренней заботой спросил он, пододвигая к ней стакан. — Потрать это время на Францию и на горячую ванну с кайенским перцем. Именно об этом тебе и кричит та дама, только ты её почему-то не слышишь. Елена не нашла в себе сил для ответа, а лишь плеснула в себя очередной стакан, после чего с глухим стуком опрокинула голову на сложенные руки. — В последнее время ты стала просто невыносимо нервной, — уже серьёзно произнёс Стэн, отодвигая тарелку с пиццей в сторону. — Я тебя очень прошу, позволь себе хотя бы немного отдохнуть, а мир уж как-нибудь прекрасно справится без тебя. К тому же, — он снова расплылся в своей обычной хулиганской улыбке, возвращаясь к привычному образу беспечного француза, — если ты забыла, все девушки без ума от моего массажа. — О, избавь меня от этого, — устало выдохнула Елена, даже не желая представлять, чем закончится такое предложение. — Но ты, наверное, прав. Я просто цепляюсь за всё подряд, лишь бы не оставаться с собой наедине. А что касается массажа, — она бесцеремонно вытянула из-под его локтя кусок пиццы и с наслаждением откусила, — то я прекрасно устрою его себе сегодня вечером. И нет, в твоих услугах я не нуждаюсь.  Вода давно уже обжигала, но никто бы посмел в ней пошевелиться. Вот и Елена лежала, откинув голову на край ванны, и смотрела в высокое окно, за которым медленно угасал Бордо. Вечер опускался на город мягко, почти по-кошачьи, выстилая небо густыми малиново-оранжевыми полосами с бордовыми крапинками, словно кто-то разлил по нему старое вино и позолоту. Елена любила этот город. Любила так, как умеют любить только те, кто когда-то почти потерял право на любовь. В тишине, нарушаемой лишь редкими каплями из крана, она позволяла себе то, что редко позволяла на людях — мечтать. Впрочем, как и все. Как та девчонка, которой она была когда-то и которая до сих пор жила где-то глубоко внутри. Та девчонка умела представлять идеальную жизнь: уютный дом с высокими окнами, запах свежего хлеба по утрам, чьи-то сильные и надёжные руки на своих плечах. Простая, тёплая сказка. Такая же невозможная, как поймать рукой луну. Но были и другие мечты. Старые, давнишние, те, что Елена носила в себе так долго, что они успели выцвести, но не исчезли. Голубые мечты. Не потому что грустные — нет, они были цветом чистого, бесконечного неба, которое смотрело на неё сейчас из окна. Недосягаемые, как это небо. Несбыточные, потому что настоящее всегда оказывалось тяжелее, грубее, темнее. Голубые мечты не терпят полутонов — они требуют или полёта, или ничего. А Елена давно уже не летала.  И всё же, лёжа в горячей воде, чувствуя, как жар пробирается сквозь усталые мышцы, она снова позволяла себе смотреть на закат и представлять. Что было бы, если бы она выбрала другой путь. Если бы никогда не встретила Дюпон. Если бы можно было просто взять и забыть всё. Но вместе с этими «если бы» в комнату всегда входила тоска — сладкая, тягучая, как тот самый бергамотовый чай, который не любил Стэн. Елена закуталась в небольшое белое полотенце, казавшись пушистым на контрасте с её влажным, ещё хранящим жар телом, и вышла в прихожую, оставляя за собой следы босых ног на тёплом полу. Звонок в дверь прозвучал резко, даже как-то неуместно в этот вечер, учитывая то, как и где он будет проходить.  На пороге стояла Дюпон. Её тёмные волосы, обычно стянутые в строгий узел, свободно падали на плечи Солнцезащитные очки подняты. И выглядела Дюпон до странного уютно, почти по-домашнему, так что в первые несколько секунд Елена не сразу узнала в этой женщине даму-колючку. Широкие белые штаны из мягкой, приятной на вид хлопковой ткани совсем не походили на строгие брюки со стрелками, а тёмно-серый свитер сидел на ней свободно, вместо приталенных рубашек. В руках Дюпон держала бумажный пакет. — Я не вовремя? — спросила она, и голос её звучал мягче обычного, будто она сама не была уверена, что ей здесь рады. «Пожалуй»  Облокачиваясь о дверной косяк, Елена поймала на себе изучающий взгляд, скользящий по её влажным волосам, по белому полотенцу, под которым угадывалось всё ещё горячее после ванны тело, и, кажется, задержалась дольше, чем следовало. — Смотря зачем приходили. — В общем-то ни за чем, — Дюпон чуть качнула головой, словно отмахиваясь от собственной неловкости, и протянула пакет. — Больше не смею беспокоить. На дне аккуратно пристроились две вещи: Платок от Hermès — синяя россыпь по шёлку, узорчатый, сложенный ровным треугольником в синих тонах — глубокие, почти ночные, с редкими вкраплениями белого, будто кто-то рисовал небо, которое она только что видела из ванны, но только более густое, осязаемое. Наверняка, дизайн от Эрон. И бутылка бургундского, за тёмным стеклом которого угадывалась тяжесть выдержанных лет. Елена перевела взгляд с подарков на Дюпон. Та стояла всё так же неподвижно, засунув руки в карманы штанов, и смотрела куда-то мимо, в стену прихожей, делая вид, что ничего особенного не происходит. Тогда Елена мотнула головой, отступая вглубь квартиры, и полотенце чуть сползло с плеча, обнажив ключицу, на которой ещё блестели невысохшие капли. — Бокалы на верхней полке у балкона. Переодевшись в мягкие домашние вещи, Елена бесшумно ступала босыми ногами в сторону кухни. В полумраке, подсвеченном только закатным небом из окна, она увидела Дюпон. Та сидела за столом, откинувшись на спинку стула, с бокалом вина в одной руке и сложенной газетой в другой. И выглядела так естественно, будто всегда здесь жила. Елена присела напротив, поджав под себя ноги. Шла минута, потом три. А может быть, прошли все десять. В тишине слышались только шелест страницы, которую Дюпон перевернула, да редкие звуки улицы, доносящиеся из балкона. И в этой тишине было так легко, так привычно, будто они десятки вечеров уже просидели вот так — молча, рядом, не пытаясь заполнить пустоту словами. Елена поймала себя на мысли, что не хочет её нарушать. Никогда. — Жак Шабан-Дельмас продлил трамвайные линии к новым жилым районам, — произнесла Дюпон медленно и буднично, откладывая газету на край стола. Её голос был таким же спокойным, как если бы она обсуждала погоду. — Вы катались когда-нибудь на трамвае? — Ниразу, — Елена улыбнулась, делая глоток вина, тёплого и чуть терпкого. — В наше время только маршрутки появились. Помню, бабушка взяла меня на рынок и дала немного мелочи. Продуктов в то время толком и не было, зато я увидела в грузовике цыплят, желтых и пищащих. Ну и купила сразу штук шесть, на ходу выдумывая каждому имя. Боже, только спустя время выяснилось, что цыплята оказались петухами, — она рассмеялась, пододвигая третий стул поближе, чтобы забросить на него ноги. — Бабушка их всех зарезала. — У нас домашними животными считаются кошка и собака, — Дюпон заметно повеселела, и в уголках её губ проступила редкая, почти детская улыбка. Она осторожно положила свои ноги на соседний стул, рядом с Елениными, и это движение вышло таким обычным, таким тёплым, что у Елены на миг вскружилась голова. — У меня и змеи были, и попугаи с кошками. Кого только не было. — А мишка? — Мишка? — Елена удивлённо вскинула бровь, усмехнувшись. — Какой ещё мишка? — Настоящий, — Дюпон сделала серьёзное лицо. — С балалайкой. Елена рассмеялась так громко, что стены, кажется, дрогнули. Она смеялась долго, запрокинув голову, прижимая ладонь к груди, а Дюпон сидела напротив и с притворной строгостью ждала ответа, только в уголках её губ продолжала дрожать та самая тёплая усмешка. Однако всерьёз задумалась, медведя нет или есть, но без балалайки. Елена наконец выдохнула и принялась объяснять, что не стоит верить всем стереотипам о России, и что медведи с балалайками — это всё из анекдотов, а в жизни всё гораздо скучнее. — Ещё скажите, водку не пьёте, — Дюпон прищурилась, и в её голосе заиграла та самая бесящая нотка, от которой Елену бросало то в жар, то в холод. — Не пью, — улыбнулась Елена. Вечер тянулся медленно, как тягучий мёд. Вино в бокалах то убывало, то снова прибывало, опустошая всю бутылку. Сигареты тлели в пепельнице, выпуская тонкие струйки дыма, которые тут же подхватывал ветер из открытого балкона. Солнце уже почти село, и последние его лучи, рыжие и мягкие ложились на пол длинными полосами, касались ног, стола, пустых бокалов. Где-то внизу кричали дети, потом стихли. Город засыпал, а они всё сидели на кухне, болтая ни о чём и обо всём сразу, и Елена впервые за долгое время не чувствовала той привычной тяжести в груди. Она встала, потянулась к дивану, где на видном месте лежал пакет, в которым был платок — синий, шёлковый, с узорами, которые напоминали ей закатное небо над Бордо. Елена провела пальцами по ткани, чувствуя её прохладную гладкость. — Спасибо, — сказала она коротко, не глядя на Дюпон. — Красивая вещь. Дюпон поднялась из-за стола и подошла ближе. Елена почувствовала её тепло раньше, чем прикосновение. Дюпон взяла платок из её рук, расправила, а затем осторожно накинула Елене на плечи, пальцами поправляя край — чуть ниже, чуть ровнее, будто это было самое важное дело в её жизни. Её пальцы задержались на ключице, и воздух между ними вдруг стал другим — плотным, густым, почти осязаемым. — Это не исправит то, что было. — Ее глаза гипнотизировали, — но важно не терять себя. А в случае чего, валите все на меня… Они замерли. Дюпон стояла так близко, что Елена слышала её дыхание — ровное, но слишком глубокое для спокойного. Энергия накапливалась где-то между ними, вязкая и тягучая, как тот самый закатный свет, который уже почти погас за окном. Елена не двигалась. Дюпон тоже. И только шёлк платка чуть шелестел от её дрожащих пальцев. И на миг что-то коротнуло, будто ток прошёлся по всей квартире и нашёл в них двоих самый эпицентр. Дюпон больше не могла ждать — подтолкнув Елену, она опрокинула её на стол, сметая бокалы на пол, которые, к счастью, разбились не вдребезги. Проведя рукой от груди вверх, сжимая горло, Дюпон чувствовала сладкую тяжесть власти. — Пороки рождаются от пресыщения, — томный шёпот, руки крепкой хваткой держали скулы и всё тело. — Вы правы, — тяжело дышала Елена, хватая воздух. — Вопрос в том, кто здесь властвует. Увидев на лице Елены маньячью улыбку, Дюпон с рыком подняла её — так легко, словно в руках была пушинка, и направилась в спальню, задевая косяки и дверные проёмы, не оставляя ни одного живого места на её губах. Грубо придавив к кровати, Дюпон стянула с неё майку и бюстгальтер, оставив платок, впилась в шею так безжалостно, будто во всем мире блуждал вечный голод. Спускаясь ниже, припала к груди, царапая кожу чуть ниже живота. Елена выгнулась от сладкой боли и крепко прижалась к телу Дюпон, заставляя её на миг замереть. — Значит, животик, — шептала Дюпон, проталкивая между их телами ладонь к тому самому напряжённому месту, слегка царапая кожу, — ваше уязвимое место? Ответом послужил протяжный стон и ещё сильнее выгнутая спина — и Дюпон сорвало. Она долго и тягуче мучила Елену, запоминая каждое мгновение, каждую родинку на её теле, наслаждаясь громкими стонами, которые наверняка были слышны на другой улице. И Дюпон напитывалась, словно вампир, сосущий золотую кровь в порыве гневной страсти, и проникала так глубоко и чувственно, будто пускала ядовитые корни в ещё невинное деревце, истекающее сладким и мускусным соком. Она шептала множество извращённых и приторных слов, словно засыпала свежевскопанную почву, наказывала, обрубала и сдирала листья с ветками, давая дереву глоток нового, дурманящего воздуха, ещё такого не привычного для растения. Утро пришло с легким, почти невесомым ветерком, который гулял по квартире. Шторы шевелились, набирая в себя прохладу, и эта прохлада струилась по полу, забиралась под одеяло, касалась голых плеч, оставленных беззащитными. Елена лежала на боку, подтянув колени к груди, и смятое одеяло едва прикрывало её тело — всё ещё красное, исцарапанное, хранящее на себе следы чужих пальцев, чужих губ, чужой жадности. Каждое пятно на коже казалось отдельным воспоминанием, и все они болели — глухо, приятно, нестерпимо. Рядом с ней было пусто. Лишь на тумбочке лежала записка. Елена потянулась к ней, и каждое движение отдавалось в мышцах тупой, тягучей пульсацией. Записка была короткой: «Приступайте к работе с завтрашнего дня». Рядом на стуле были аккуратно сложены её вещи. Елена оделась медленно, морщась от каждого прикосновения ткани к разгорячённой, всё ещё помнящей кожу. Из спальни она вышла босиком и в коридоре замерла, заглянув за проём кухни. Лучи утреннего солнца падали на чистый стол — пустой, сверкающий, будто ничего не происходило прошлой ночью. На полу, где вчера разлетались осколки бокалов, теперь не лежало ни одного. На диване, свернутый идеальным треугольником, лежал платок. В душе она простояла, как ей казалось, целую вечность. Вода была прохладной. Стояла под тонкими струями, глядя, как красные следы на груди, на шее, на животе темнеют от влаги.