Кипарисовые сада

Бордо в пять утра был городом-призраком, в котором не осталось ни людей, ни их голосов, только туман, стелющийся над Гаронной густым, холодным молоком. Старый строительный док, давно съеденный ржавчиной и временем, торчал из этого молока чёрными скелетами кранов, и свет от десятка машин бессильно разбивался о плотную пелену, не в силах разогнать её, а лишь подсвечивая изнутри белым, синим и красным. Гул голосов за жёлтой лентой оцепления звучал приглушённо, будто каждый говорил в подушку, и только редкие вспышки фотокамер разрезали мглу короткими судорогами. Где-то вдалеке, за пустырями и бетонными заборами, лаяли собаки, надрывно и хрипло; их лай тонул в этом тягучем, липком утре, не оставляя после себя ничего, кроме ощущения, что город ещё не проснулся, но уже видел кошмар. — Доброе утро, — Филипп улыбнулся той своей вечной, чуть виноватой улыбкой, которая появлялась на его лице всякий раз, когда он хотел казаться бодрее, чем был на самом деле. — Как спалось? Елена, выбравшись из служебной машины, коротко кивнула жандарму, который подвёз её от их отдела. Стекло машины ещё не успело запотевать окончательно — тёплый салон нехотя отпускал свою пассажирку в этот липкий, пропитанный речной сыростью рассвет. — Чудесно, — ответила она, подходя к Филиппу и поправляя воротник пальто, который тут же начинал съезжать. — Ну-с, как дела? Филипп рассмеялся негромко, скорее выдохом, и тут же шагнул к ней, слегка приобняв за плечи. Жест был быстрым, почти невесомым, но в нём читалось что-то давнее, привычное, обжитое. — Замечательно, я успел съесть хот-дог, — сказал он, отводя взгляд в сторону мигалок, чей синеватый свет плавал по лицам репортёров, по мокрому асфальту, по жёлтой ленте оцепления. — Каюсь, Елена, без тебя было плохо. — А где же твоя Мэнди?  — Сэнди, — поправил ее Филипп, улыбаясь ее кривляниям на последнем слове. — Дюпон перевела ее еще несколько дней назад. — Обидно, печально и досадно… Филипп закатил глаза, не став отвечать, и направился в сторону старого дока, ловко протискиваясь между журналистами, которые, казалось, приросли к месту и не собирались уступать дорогу. На ходу он начал объяснять, перекрикивая гул голосов и редкие вспышки камер. — Нашли труп в порту. И вот что странно: журналисты оказались здесь первыми. Кто-то отправил им факс ровно в четыре утра, а уже потом приехали жандармы — которых, кстати, вызвали те же самые журналисты, — он пролез под лентой и протянул Елене значок, тот самый, что Дюпон забрала ещё вчера, и теперь Филипп возвращал его с таким видом, будто передавал пароль. — Не похоже на шумиху? — Возможно, — Елена надела значок на пальто, щурясь от света фар и камер, которые били прямо в лицо, но всё же переступила через жёлтую ленту. — Но причём здесь мы? — Труп опознали. Этьен Лакруа. Винный магнат. Дирекция давно положила на него глаз, — Филипп пожал плечами, а потом, заметив её вопросительный взгляд, добавил: — Так сказала Дюпон, отправляя именно нас. Елена хмыкнула и перевела взгляд на помещение, огромное и промозглое, где всё — стены, балки, даже воздух — давно начало ржаветь и покрываться мхом. Почти посередине, обмотанный к бетонному столбу наручниками, в нелепой полулежачей позе застыло тело мужчины, задушенный галстуком. — Говоришь, здесь успели потоптаться журналисты? — спросила она, натягивая перчатки и приседая рядом с убитым. — Во сколько они приехали? — В четыре утра получили факс. А жандармы приехали где-то в тридцать восемь минут. — Трупу не больше двух часов, — Елена подняла голову, оглядываясь на жандарма, который топтался в стороне, а потом посмотрела на Филиппа. — Как думаешь, его привезли сюда мертвым или задушили здесь?  Подходя ближе к телу, Филипп очень долго смотрел на него и обойдя столб заключил: — Вероятно, задушили здесь, — аккуратно подняв футболку того. — Однако синяки говорят о том, что избили его до порта. Видишь, на затылке засохшая кровь, и на полу все сухо. Убийца знал, что имеет дело с крупным мужчиной.  Из-за колонны вышел замешкавшийся, чуть полноватый мужчина с погонами, представился Яном и заговорил голосом, в котором слышалась обида, приправленная чиновничьей важностью. Голос его был добротным, поставленным, будто он привык, чтобы его слушали, не перебивая. — Журналисты нам всю работу испортили, — сказал Ян, и в его интонации проступило что-то детское, почти нелепое для человека в форме. — Приехали, и как мухи на дерьмо. Всё затоптали, всё в отпечатках. Каждый репортёр считал своим долгом подойти поближе, посветить, потрогать. Я вам так скажу: мы даже следы нормально снять не успели, потому что кругом были их подошвы. И кофе пролитый. Он говорил так, будто жаловался на соседского мальчишку, который вытоптал клумбу, и Елена невольно поймала себя на мысли, что Яну бы не расследования вести, а читать лекции студентам-криминалистам — с таким пафосным возмущением он описывал явные, в общем-то, рабочие трудности. Выходя за жёлтую ленту, Елена подняла голову к небу, покрытому рваными облаками, которые тянулись с востока, словно кто-то небрежно разорвал вату. Лишь выходящее солнце пробивалось сквозь портовые краны и остатки тумана, постепенно съедая темноту, превращая её в бледный, ещё не тёплый свет. Воздух всё ещё держал влагу, но уже чувствовалось, что утро вступает в свои права, и скоро от ночной сырости не останется и следа. Филипп, наблюдая за происходящим — а журналистов на месте стало даже больше, чем когда они заходили, — вдруг замер взглядом на одном парне. Тот стоял чуть поодаль от общей, пёстрой толпы, не лез в объективы, просто курил и смотрел на здание дока с каким-то спокойным, почти равнодушным любопытством. Он выбивался: держался без этой репортёрской суетливости, без желания быть ближе всех. Филипп потянул Елену за локоть, и они подошли. — Сегодня людям придётся раскошелиться на твоём выпуске? — улыбнулся Филипп, протягивая кулак. Парень обернулся резко, с лёгкой растерянностью в глазах, но, узнав Филиппа, сразу повеселел и стукнул своим кулаком о его по-свойски. — Люди будут тратить очень много денег, — хмыкнул он, доставая из кармана пачку сигарет, — как ты, Фил?  — Как в Париже, только домики повыше, — Филипп приподнял бровь, затем спохватился, махнул рукой в сторону Елены, — кстати, это Елена, моя напарница. Елена, это Оливер. Самый главный, молодой и успешный редактор «Le Figaro». Сумел поднять рейтинг изданию, пока я пил кофе. Высокий и светлый парень с очками прямоугольной оправы слегка наклонил голову в приветствии, протягивая сигарету: — Очень приятно. Курите? Уж точно не ожидал здесь увидеть генеральное управление. — Да, спасибо, — Елена прикурила, затянулась, мельком глянув на его руки — длинные пальцы, дорогие часы с позолоченной оправой. — Крепкие сигареты. Вы знали Лакруа? Оливер помялся. Секунду, может, две. Смотрел куда-то в сторону, в туман, который уже почти рассеялся, а потом ответил твёрдо, без привычной журналистской ужимки: — Мне довелось с ним пообщаться. Очень уж противный тип. Он повернулся к Филиппу, хлопнул его по плечу: — Если нужна будет помощь, звякнешь. Помогу, чем смогу. А затем снова посмотрел на Елену, и на его лице расцвела широкая, почти мальчишеская улыбка. Он чуть склонил голову — галантно, но без лишнего пафоса: — Госпожа, рад был познакомиться. Елена проводила взглядом парня в тёмно-синих брюках до его чёрного BMW M3. Машина стояла чуть поодаль, за фургоном телевизионщиков, и когда мотор взревел, несколько репортёров обернулись, но Оливер даже не посмотрел в их сторону. Просто уехал, легко, красиво, оставляя за собой сизый выхлоп и запах дорогого бензина. Елена ухмыльнулась, бросила окурок на мокрый асфальт, слегка закусив губу. — Неужели сама Елена запала на того паренька? — Филипп лыбился, сложив руки на груди. — Ревнуешь? — И даже не стараюсь, — вздохнул он, разворачиваясь и направляясь к своему старенькому «Форду», который стоял в конце улицы, приткнувшись между двумя полицейскими фургонами. — Поехали, госпожа, угощу вас кофе.  — Мы здесь уже пять часов, — простонал Филипп, сидя в окружении сотен коробок с делами, и вытянулся на стуле так, будто хотел слиться с ним в единое целое. Глаза его покраснели, рубашка выбилась из брюк, и весь он напоминал человека, которого только что вытащили из-под завала. — Не ной, — отрезала Елена, даже не поднимая головы от бумаг, которые листала с пугающей скоростью. — Осталось совсем немного. — Сколько коробок? — Где-то десять. Филипп издал звук, очень похожий на волчий вой, но тише — так воют в машине, когда застреваешь в пробке на час дольше, чем планировал. Елена мельком глянула на часы, стрелки подходили к обеду. В подвале этого не чувствовалось — ни света, ни времени, только запах хлорки, спиртов и старой бумаги. — В общем, так, — сказала она, закрывая очередную папку, — поезжай к патологоанатому. Узнай, что там с Лакруа. А я тут как-нибудь сама. — Всё, что угодно, лишь бы не это, — Филипп вскочил с такой прытью, что стул едва не опрокинулся, и начал торопливо натягивать пиджак. — Не скучай. — Да уж, тут бы... — Елена осеклась, глядя, как он скрывается в коридоре, добавила тихо, для себя, — любой повесился. Она ещё некоторое время сидела неподвижно, слушая, как затихают его шаги в пустом холле, выбралась из-за стола и отправилась в буфет. Вернулась с двумя сэндвичами, которые выглядели так уныло, что могли бы служить экспонатами в музее неудачной еды, и чашкой кофе — чёрного, густого, такого крепкого, что ложка, казалось, стояла в нём вертикально. Архив Дирекции находился в подвале. Почти на самом нижнем этаже. Коридоры тут были пустующими, идти по ним было жутковато — не потому что чудились шаги, а потому что их не было. Вообще никаких. Только твои собственные, и они тонули в этой тишине, как камни в болоте. Сотрудники в шутку называли это место моргом. Елена зашла в длинное помещение, как услышала знакомый, холодный голос из дальнего конца комнаты. — А я-то думаю, кто устроил весь этот бардак. Она подняла глаза. Дюпон сидела там же, где только что сидела Елена — на том же стуле, развалившись с лёгкой, почти ленивой грацией, и смотрела на неё без обычной своей стали в глазах. И это было странно. Сказанное Дюпон звучало не как укол, не как привычное начальственное превосходство. В её тоне не было ни сарказма, ни той ядовитой усмешки, которой она обычно приправляла каждое обращение. Она сидела дерзко — да, всем телом показывая, кто здесь главный, но в этой дерзости не чувствовалось черствости. Скорее усталость. Или что-то очень на неё похожее. Елена отодвинула папки, пододвинула новый стул и села напротив. Позволила себе закрыть глаза — всего на секунду, потому что веки вдруг стали тяжёлыми, будто к ним привязали гири. — Мы ищем что-то, что было бы связано с Этьеном Лакруа, — сказала она, откусывая сэндвич, и тут же поняла, что голодна гораздо сильнее, чем казалось. Еда показалась ей вкусной — возможно, от истощения, а возможно, просто потому, что в этом подвале даже обычный сыр и хлеб могли сойти за изысканное блюдо. — И как успехи? — Дюпон не сводила с неё глаз. Смотрела пристально, с каким-то почти неуместным интересом. Ей было любопытно. Или не только любопытно. — Пока ничего, — Елена поджала губы и отхлебнула кофе. — Большего вы здесь и не найдете, — Дюпон вздохнула, коротко, почти нетерпеливо, и протянула Елене несколько листов. В бумагах фигурировало имя Лакруа. Но дела против него так и не завели — ни одного официального обвинения, ни одного ордера, только заметки, показания, которые никуда не привели. Везде было одно и то же: недостаточно информации, недостаточно улик. — Этот гад явно был не чист, — Дюпон поднялась со стула, потянулась, и это движение вышло у неё почти кошачьим. — Но очень умело заметал следы. Есть несколько догадок, не считая того, что у него были некоторые проблемы в Италии с бандитами. Это не официальная информация от друзей из Италии. — Связи с органами? — спросила Елена, не поднимая головы. — Ну, — Дюпон замялась, издала отрицательный, какой-то мычащий звук, а потом шагнула ближе. Остановилась прямо за спиной Елены, так, что та почувствовала её тепло. — Это очень серьёзное заявление. Однако правда порой бывает дороже жизни. Дюпон положила руки на стол — по обе стороны от Елены, и наклонилась вперёд. Елена замерла, чувствуя её дыхание на своей шее — спокойное, но глубокое, слишком глубокое для простого разговора. — Между нами есть недопонимания? — голос Дюпон стал тише, хриплее, словно она не хотела, чтобы эти слова услышал кто-то ещё, кроме Елены. — Надеюсь на вашу целесообразность. — Елена, мы были правы — он действительно был оглушен до того как был задушен галстуком в порту. И привезли его уже в наручниках. Также в течение дня он не курил, однако в нем был обнаружен китонин.  — Пассивный курильщик? Можно ли узнать, что за марка сигарет?  — Я что-нибудь придумаю, — по ту сторону трубки было слышно, как Филипп заводил машину, — а что нашла ты?  — Не поверишь, ничего, — фыркнула Елена, выходя из Дирекции. Солнце потихоньку пряталось за крышами зданий, забирай с собой еще один день. — У него были конфликты с итальянцами и как он сказал, это винная конкуренция. И всего лишь хранение в доме пистолета при «необоснованном» обыске.  В это время Дюпон выходила из Дирекции и говорила с кем-то по телефону, не обращая ни на кого внимания. Возле ее машины, черненькой Land Rover Discovery, облокотившейся о капот, стояла девочка со школьным портфелем.  — Что значит необоснованном?  Она была очень даже красивой — темные волосы, светлая кожа, стройная, но на вид лет семнадцать. Пусть и из далека не совсем были видны ее очертания, но была некоторая схожесть с Дюпон. Елена будто приросла к земле. «Той колючке 36, не может ведь быть…» Однако добило ее совсем не это. Увидев как та девчонка прижимается к тете и целует ту взасос — пусть и Дюпон почти сразу же отходит от той, оглядываясь по сторонам, — поразило ее всеми холодными видами оружия прямо в грудную клетку, приростая к земле корнями и не возможностью вздохнуть. Там между деревьями она чувствовала себя так, будто ее застукали за чем то запрещенным и грязным, оглушая ее со всех сторон белым шумом и звоном в ушах. Услышав спустя время голос Филиппа в трубке, Елена сказала, что они встретятся завтра.  Центр Бордо был той самой нетривиальной и особенной частью города, где все дорогие рестораны и бутики складывались воедино. Здесь пахло свежей выпечкой из утренних пекарен, кофе из тесных уличных кофеен и деньгами — чистыми, сухими, пахнущими типографской краской и хорошей кожей. Солнце заливало каждую мостовую, каждый отполированный фасад, делало стёкла витрин зеркальными и слепящими, а сердце Бордо от этого становилось только ярче, только теплее, будто старый город впускал в себя молодой, жадный свет. Здание редакции «Le Figaro» стояло на углу двух оживлённых улиц, массивное, но не грузное, с фасадом из кремового известняка, который с годами приобрёл тёплый, медовый оттенок. Высокие арочные окна первого этажа смотрели на прохожих с такой надменностью, будто внутри решались судьбы мира, а не верстались колонки светских сплетен и политических разборок. Кованые решётки на окнах, старая бронзовая дверь с матовым стеклом, над которой золотыми буквами было выведено название — всё здесь дышало историей, солидностью, той особенной французской важностью, которая не терпит суеты. Но суета была внутри. Как только Елена перешагнула порог, её накрыло. Большое помещение напоминало муравейник, который кто-то разворошил палкой, и теперь сотни маленьких чёрных существ метались по своим делам, не замечая ничего вокруг. Редакция жила своей бешеной, круглосуточной жизнью: люди в рубашках с закатанными рукавами носились между столами, кто-то кричал в телефонную трубку, размахивая свободной рукой так, будто от этого зависела судьба выпуска, а где-то в глубине помещения ритмично и монотонно шуршал принтер, выплёвывая лист за листом свежие статьи. Пахло здесь горячим металлом от копировальных машин, дешёвым растворимым кофе, которым здесь, похоже, запивали всё — и радость, и горе, и дедлайны. Из открытых окон тянуло уличной суетой, но её заглушал гул голосов: кто-то обсуждал вчерашние рейтинги, кто-то спорил о фразе в заголовке, и в этом хаосе, казалось, не было ни одного человека, который просто сидел бы на месте. Столы стояли плотно, почти вплотную, заваленные бумагами, пустыми чашками, пепельницами с горками окурков и фотографиями, разложенными веером. Стены были увешаны досками с вырезками, какими-то схемами, графиками, и всё это двигалось, дышало, жило своей отдельной, нервной жизнью. Посреди этого царства, казалось бы, неконтролируемого безумия Филипп уже махал ей рукой, стоя у большой темной двери.  Все в кабинете было нежным и постельным. Даже кожаная софа горчичного цвета у стены, расположенная в конце кабинета слева от двери, имела вид спокойствия и комфорта, несмотря на весь тот хаос, что обычно творился в редакции. Стены были бежевыми с серым оттенком, и лишь небольшой кусочек, который соединял небольшие витрины с бутафорией и прочими коллекционерными журналами, был из хвойного, но светлого дерева, что гармонизировало с той, на вид, очень удобной софой. — Какие люди, — обрадовался Оливер, вставая из-за рабочего стола. — Надеюсь, вы зашли ко мне, чтобы выпить кофе. Он задержал взгляд на Елене, улыбнулся и прошел в небольшую кухонную зону, состоящую из столешницы с кофемашиной, небольшого холодильника и места, где стояли кружки и прочие принадлежности. — Госпожа, вам латте с карамельным сиропом? — спросил он, суетясь, слегка опуская голову в знак некоего уважения. Выглядело это весьма по-джентльменски. — Эспрессо без сахара, пожалуйста, — сказала Елена, мило улыбнувшись. Удивленный Оливер заметил, что такой даме, как она, не идут грубые вещи вроде горького кофе, но все же принес ей эспрессо к диванчику, где они и уселись. — А я не буду кофе, — вставил Филипп, наблюдая за этой парочкой. — Но спасибо за предложение. — Как продвигается расследование? — спросил Оливер, поняв, что они не одни с Еленой. — Вы ведь за этим сюда пришли? — Вы были на месте преступления первыми, — сказал Филипп. — Что скажешь? — Мы получили факс так же, как и все остальные. Кто-то хотел, чтобы СМИ увидели труп раньше жандармерии. Умный ход и способ уничтожить улики. — Верно, — сказала Елена. — В прошлый раз ты сказал, что знаешь его. — Ага, противный и богатый бандит, — усмехнулся Оливер. — Когда я только начинал здесь работать, мне нечего было дать людям. Такого, чтобы меня сразу заметили. И в те времена Лакруа славился своим вином и итальянскими друзьями. Собирая понемногу информацию про него, я случайно проследил за ним до его яхты. На ней, помимо него, были те самые итальянцы, и они что-то ему говорили. Поначалу я думал, что выпуск снова провалится, пока один из них не приставил пистолет к его горлу. Разумеется, я начал все фотографировать, и как только итальянцы ушли, я оттуда сбежал. Да вот не получилось, — хмыкнул парень, вглядываясь в окно. — Люди Лакруа остановили меня и притащили к тому ублюдку. А тот начал мне угрожать, если я не отдам ему фотоаппарат. Естественно, моя жизнь была куда важнее, чем выпуск. Но и дела тогда перестали идти в гору. — Зато теперь ты поднялся, — сказал Филипп, рассматривая кабинет. — С тех пор ты не связывался с Лакруа? — спросила Елена, отпивая кофе. — С тех пор я его больше не видел. — И больше ничего, что могло бы нам помочь?  На рабочем столе зазвонил офисный телефон. Оливер, извинившись, прошёл за свой стол. — Думаешь, действительно всё дело в итальянцах? — спросила Елена.  — Всё подталкивает к этому, — пожал он плечами. — Но чуйка говорит иначе. Оливер положил трубку и вернулся к ним, слегка виновато улыбнувшись. — Простите, у меня очень много работы. Но если я что-то найду, обязательно сообщу вам.