Я хочу тебя помнить

      Мы со Стивом стоим на соединении 58-й улицы Бруклина, ожидая, когда военные грузовые машины остановят свое плотное движение, чтобы мы могли перейти дорогу к причалу. Стив с тоской смотрит на молодых ребят в форме, сидящих в грузовиках. Я знаю о чем он думает. Мне не нужно уточнять у него. Я уже видела этот взгляд тысячи раз с 1941-го года.       Он смотрел таким же взглядом на призывные пункты, на агитационные листы, расклеенные по всему городу. Так же он смотрел на фотографию из военных хроник нашего отца, погибшего в период Первой Мировой. Этот взгляд участия, стремления быть там же. "Я бы мог все исправить".       Ах, Стиви, лучше бы так на девушек смотрел. Глядишь, давно бы уже женился.       Последняя погрузочная машина из всей колонны проезжает мимо нас, замыкая процессию, и мы, наконец, можем перейти дорогу, чтобы оказаться ближе к пунктам первичного медосмотра на причале. Ни один из нас точно не знает, где искать сейчас Барнса, но настроены мы решительно. Нельзя отпускать парня без пары напутствий и подзатыльников на фронт.       Я стараюсь не думать о том, что это может быть нашим последним разговором. Я вообще стараюсь сейчас ни о чем не думать. Сегодня утром я нашла в себе силы уложить волосы и даже подвести губы помадой. Надеюсь, что хоть это отвлечет чужие взгляды от моих припухших покрасневших глаз.       После вчерашнего вечера я так и не смогла заснуть, проплакав несколько часов к ряду, кусая подушку и захлебываясь вздохами, лишь бы Стив не услышал. Не нужно ему слышать, как его маленькая Бетти умирает в своей комнате от горя предательства двух близких мужчин. Он слишком чувствительный и был бы расстроен вместе со мной. Решения он своего уже не изменит, поэтому в чем смысл?       Если бы мои слезы решили хоть что-то, я бы уже наплакала ему Ист-Ривер в комнате.       И я натягиваю улыбку на лицо и стараюсь не смотреть лишний раз на его понурое лицо. От Стива мое опухшее лицо утром не укрылось. Мы с ним не разговариваем почти. Обида еще сырая в моем сердце. А он... Ну, пожалуй, он чувствует мое настроение и старается лишний раз не давить.       — Бетти, осторожнее, - брат тянет меня за руку назад, прижимая к себе, и я неловко улыбаюсь погрузчику, в которого чуть не врезалась. Голова туманная с самого утра.       — Спасибо, - бормочу я в ответ, но не смотрю на него. Не могу сейчас смотреть, зная, что в ближайшее время он собирается стать тем, кто в форме будет стоять на медосмотре, чтобы погрузиться на следующий корабль для отплытия на фронт.       — Пойдем, кажется, я его вижу, - Стив крепче сжимает мою ладонь и ведет меня в сторону перевалочных пунктов. Там уже стоят, нагруженные друг на друга горой, коробки с припасами и провиантом. Рядом с ними разместились несколько мужчин в форме. Они затягиваются папиросами и смеются. Молодые, некоторые из них выглядят так, будто только вчера встали со школьной скамьи. Горечь снова подбирается к моему горлу. И среди этих мужчин стоит наша потеря.       Высокий, с фуражкой на голове и прямой осанкой. Он не курит, но стоит с ними и что-то активно им рассказывает с улыбкой, сложив руки за спиной. Ребята вокруг него смотрят ему в рот с широко раскрытыми глазами. Баки всегда умел быть центром внимания и впечатлять всех вокруг. "Рожден быть лидером, за таким мужчиной как за каменной стеной" - так говорили про него соседские женщины еще с тех пор, когда мы втроем в детстве балагурили на улицах и зарабатывали дополнительные синяки на коленках. Баки всегда нас вел за собой. И как мы, как я теперь буду без него?       Первыми нас замечает незнакомый парень и что-то говорит ребятам, оглядываясь на них. Вся компания поворачивается к нам лицом, смотря на нас с братом оценивающе. Наверное, думали, к кому же из них пришли на проводы. Джеймс тоже обернулся. И на его лице расползлась широкая мальчишеская улыбка. Он махнул ребятам рукой и отошел от них, сразу же направляясь в нашу сторону. Мы с братом замерли на месте, и мои пальцы вновь потянулись нервно перебирать подол белого сарафана. Когда Баки выравнивается с нами, он тянет свои руки в нашу сторону и прижимает нас обоих к своей груди. Я скольжу правой рукой по его спине, прижимаясь щекой к зеленой ткани его формы. Она жесткая и немного царапает грубым материалом нежную кожу, но я запомню эти объятия как одни из самых утешающих. Баки по очереди прижимается лицом к нашим макушкам, позволяя себе больше сентиментальности, чем обычно. Он знает, что это может быть нашей последней встречей.       — Вот и вы, - смеется Барнс, радостный от нашей встречи, и затягивает объятия, крепче стискивая нас в своих руках.       — Вот и мы, - легко улыбаюсь, соглашаясь с ним. Мы со Стивом обнимаем его в ответ.       — Не думал же, что уедешь, не попрощавшись? - где-то слева от меня раздается голос Стива, приглушенный из-за того, что он говорит это прямо в китель Баки.       — Даже не рассчитывал, - мужчина выпускает нас из своих рук, делая шаг назад. Он выглядит как настоящий военный во всей этой форме и с фуражкой на голове. Хотя, наверное, сейчас он и есть настоящий военный.       Стив усмехается, и я вижу, что он закрывает в себе переживания утра. Он не хочет говорить Баки о том, что тоже теперь признан годным для призыва. Что-то внутри меня возмущается, потому что мы все знаем, что если бы Баки узнал правду, то стал бы сразу отговаривать Стива. Но никто из нас не хочет ругаться в этот момент. Особенно сейчас, когда будущее неизвестно, и смерть холодом дышит в затылок нашего дорогого друга.       — Как себя чувствует будущий герой войны? - я откашливаюсь и игриво подталкиваю Барнса в руку. Подол моего сарафана качается на ветру, когда я переминаюсь с мысочек туфель обратно на каблучки.       — Так, будто пива вчера стоило пить меньше, - с наигранным обречением в голосе стонет Джеймс, и мы со Стивом хихикаем. Наш бравый сержант вчера действительно веселился как в последний раз, на ходу сочиняя новые тосты для того, чтобы выпить лишний раз. Мы гуляли и за здоровье его родных, и за наше. За президента тост прозвучал два раза. За Черчилля всего один, и был он скорее из вежливости. Все же Баки едет к нему в гости.       — Сержант Барнс едет воевать с немцами. Что ему какая-то парочка пинт пива, - с добротой усмехаюсь, поправляя складки на рубашке Барнса под кителем, чтобы она не заминалась лишний раз.       — Лиза, будь со мной нежнее, твои острые слова ранят меня больнее пули, - слова Джеймса не несут в себе настоящего укуса. Он смешливо щурится и перехватывает мою руку на его груди, прижимая ее к своему сердцу. Стив хлопает его по плечу пару раз и неодобрительно косится на наши руки. Комплекс старшего брата, когда ты уже уйдешь из моего Стива?       — Да тебя даже пуля никогда не ранила, - мой брат все же улыбается ему, а я ухмыляюсь Барнсу.       Надеюсь, никогда не ранит. Боже, прошу, будь милостив к нему.       Позади нас раздается грохот, и мы втроем оборачиваемся. В нескольких шагах позади погрузчики стоят над кучей рассыпанного провианта, взмахивая руками и крепко ругаясь. Рядом на земле лежит деревянный короб с разломом в одной из сторон. Должно быть доски отсырели и прогнили, сломавшись под весом наполнения. Мой неравнодушный Стив сразу же идет к ним, предлагая свою помощь. Я наблюдаю несколько секунд, как они уже вчетвером собирают все припасы с земли и размещают их в новом коробе. Это дарит нам с Баки несколько минут наедине.       Я чувствую взгляд на себе и сразу же поворачиваю голову к Баки, вопросительно смотря на него. Лицо Джеймса принимает мягкое, почти нежное выражение, и он улыбается мне одним уголком губ. Почему он так смотрит? Почему это ощущается как прощание? Я чувствую как начинают подрагивать мои губы и ресницы, и чтобы не разрыдаться вновь уже перед ним, я тянусь к своей сумке, доставая прощальный подарок к его отъезду.       — Не могу отправить тебя с пустыми руками, - с губ вырывается нервный смешок, когда я протягиваю ему карточку. Джеймс заинтересованно переводит взгляд с меня на предмет в моих руках и вновь расплывается в игривой улыбке.       — Даришь мне свою фотографию в дорогу, красавица? - он по-мальчишески ухмыляется, забирая из моих рук вещи, и сразу же рассматривает карточку. От его комментария жар расползается по моим щекам.       — Почти. Нашу общую фотографию. Чтобы не забывал о том, кто ждет тебя здесь, - последние слова нагоняют больше тоски, чем я хотела. Я прикусываю губу, нервничая внутри в ожидании его реакции. На небольшой фотокарточке мы втроем, обнявшись за плечи с Баки и Стивом, стоим на ярмарке в Кони-Айленд. Эта фотография была сделана еще в тридцать девятом, когда мы были немного младше и намного беззаботнее. На этом фото у Стива смешно топорщатся волосы, из-за того, как Баки тогда взъерошил ему голову, а у меня на каждую руку по гипсовой фигурке. Львенок и орел. Стив и Баки выиграли их для меня в тире. Эти две фигурки все еще стоят в моей комнате на подоконнике.       Джеймс с не скрытой любовью во взгляде оглаживает края карточки и кладет ее в свой нагрудный карман.       — Я бы не смог забыть тебя, даже если бы потерял память, - отвечает Джеймс, возвращая свой взгляд ко мне. Я замираю, чувствуя, как вспотели мои ладони от волнения. Вижу, как его лицо меняется и вся мальчишеская спесь спадает с него разом, как по щелчку. Теперь он смотрит на меня с тоской и нежностью. Баки дарит мне эту грустную маленькую улыбку, полную сожалений. Я чувствую, как внутри скручивается желудок, и меня начинает тошнить.       Не нужно, Баки. Пожалуйста.       — Ты... - я судорожно вздыхаю, часто моргая, растерянная и раненная его словами слишком сильно. Не нужно, пожалуйста, не делай этого. Не давай мне надежду, перед тем как уедешь через несколько мгновений. Я делаю маленький шаг назад неосознанно, качая головой, — Я очень надеюсь на это.       Надо же. Во мне еще остались силы на связный ответ.       — Слушай, я-... Мне так, так сильно жаль. Я не могу ничего с этим сделать. Ты такая красивая, стоишь здесь, провожая, а я... Я правда пытаюсь. Я не хочу, чтобы это было так. Не хочу лишать тебя свободы и заставлять страдать сильнее, пока я буду на войне. Ты не заслуживаешь этого. - он запинается на мгновение, раздраженно снимая с головы фуражку и проводя рукой по волосам. Барнс жмурится, замолкая ненадолго. Его губы поджимаются прежде, чем он вновь говорит, - Если бы у нас было больше времени, я бы сделал все правильно. Все было бы по-другому.       Я прижимаю подбородок к шее, с силой вгрызаясь зубами в нижнюю губу, и обхватываю себя руками. Это просто нечестно. Почему не раньше? Почему именно сейчас? Когда у нас всего несколько минут на прощание. Джеймс подается вперед на несколько шагов, вставая ко мне вплотную и загораживая собой весь порт. Одна его рука ложится мне на плечо, а вторая с нежностью скользит по моему лицу ладонью. Он поднимает мою голову за подбородок, заставляя меня вновь посмотреть ему в глаза. Я не сопротивляюсь.       — Это действительно жестоко, Баки, - дрожь в моем голосе выдает меня немного больше, чем мне самой хотелось бы показать. Не хочу, чтобы он запомнил меня напоследок как плаксу.       — Лиза, я вернусь. Слышишь? Вернусь к тебе, и мы с тобой сходим на свидание. На много свиданий. Пойдем в кино, сходим на аттракционы. Я обещаю. И я отведу тебя на танцы, хорошо? Я могу водить тебя на танцы каждый день, каждый год до конца твоей жизни, пока тебе не надоест.       Я не могу сказать, кому эти обещания нужны сильнее, мне или ему.       — Мне никогда не надоест, - мои искусанные губы растягиваются в дрожащую улыбку, и я слизываю языком соленые капли. Глаза болят от новой волны слез. Баки вытирает мои щеки большими пальцами, поджимая губы. Лицо горит там, где его пальцы касаются кожи. Я вижу в его глазах сомнения и неизвестную мне борьбу.       Его лоб касается моего, кончик носа скользит по моей все еще влажной щеке. Он прикрывает глаза, застывая в таком положении. Я тянусь к нему руками, обнимая его за шею так крепко, как только могу. Чувствую, как напряжены его плечи. Как сильно и быстро стучит его сердце прямо напротив моего. Баки поднимает голову и крепко целует меня в лоб. Первый всхлип вырывается из горла против моей воли. А за ним второй и третий.       Его руки гладят мои ребра и талию, никогда не заходя дальше, чем позволяют грани приличия. Но даже эти невинные касания кажутся слишком интимными в этот момент. Мы оба будто пытаемся запомнить — какого это, держать друг друга в объятиях так близко. Намного ближе, чем могут себе позволить друзья.       Он шумно выдыхает носом и отстраняется, чтобы в следующий миг поцеловать меня в макушку и зарыться носом в мои растрепанные волосы. Баки обнимает меня так тесно, одной рукой удерживая за талию, а второй за шею. Мы жмемся друг к другу, как будто можем слиться.       — Я буду тебе писать, можно? - он шепчет мне в волосы, не переставая вырисовывать маленькие круги грубыми пальцами на моей шее, - И ты мне пиши. Я буду очень ждать твоих писем.       Я вновь дрожу и нахожу в себе силы только для того, чтобы кивнуть ему согласно. Конечно, я буду ему писать. Я могу писать ему каждый день, чтобы он никогда не чувствовал себя одиноким и всегда знал, что есть те, кто ждут его дома и помнят о нем.       Я бы хотела забраться ему под кожу и свернуться там в клубок, чтобы больше никогда не расставаться. Я бы сделала это сейчас, если могла.       Стив совсем скоро возвращается к нам, помахав погрузчикам напоследок, и мы расцепляем наши плотные объятия во что-то более приемлемое. К счастью, мы оба понимаем, что сейчас не время шокировать Стива нашей сомнительной позой. Он слишком ревнив, чтобы принять это сразу правильно, и слишком разгорячен обстановкой, чтобы прислушаться к нам. Поэтому мы стоим, приобняв друг друга, и это выглядит со стороны как картина двух близких друзей.       Мой брат смотрит на нас с нежностью и тоской во взгляде. И, если у него есть какие-то комментарии по поводу моего зареванного лица, то он оставляет их при себе. Спасибо. Позади гудит лайнер, готовый к отправке. И мы втроем понимаем, что это момент прощания. Рука Баки сжимается на моей талии, прижимая меня к его боку. Стив вздыхает, смотря на огромный корабль, который отвезет сотни смельчаков на линию фронта, где они все будут рисковать жизнью для нашего общего благополучия.       А я уже в десятый раз за день чувствую, как мое зрение размывается. Настоящая плакса.       — Не натворите здесь глупостей без меня, - Баки игриво усмехается, притянув нас обоих к себе в последние крепкие объятия.       — Как мы сможем? Ты все глупости увезешь с собой, - брат держится лучше меня, даже если он зажат в стальной хватке друга.       Я хихикаю, потираясь щекой о китель Баки, и толкаю Стива локтем в бок.       Барнс не оборачивается назад, когда закидывает походную сумку себе на плечо, чтобы подняться по трапу на лайнер. Его далекая фигура сливается с толпой отплывающих офицеров. Может так лучше. Я знаю, что во мне не нашлось бы сил остаться на месте, если бы он обернулся. Я бы побежала за ним и молила его не уезжать туда, где его жизнь будет подвергаться опасности снова и снова.       Мы стоим со Стивом на причале в толпе провожающих. Со всех сторон слышны крики и слезы разлуки. Я скольжу кончиками пальцев по рукаву рубашки брата, пока не нахожу его руку. Наши пальцы переплетаются, сжимаясь в крепкий замок. Нам обоим грустно, но никто из нас троих не сказал "Прощай". И я верю, что это значит, что мы вновь встретимся вместе.

***

      Я заканчиваю свою последнюю смену на швейной фабрике и откладываю сшитые парашютные изделия в ящик для транспортировки по цеху. Другие уже торопливо собираются домой, завершая свои дела и натягивая легкие куртки.       Забавно. Я провела здесь последние четыре года, с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Тогда еще здесь работала наша соседка Мари Льюис. Добрая старушка, которая пожалела сироту и позволила мне прийти к ней в подмастерье. Производство тогда нуждалось в дополнительных руках, и они согласились закрыть глаза на мой возраст, не без поддержки Мари. Я очень старалась быть полезной и работала много, а они были только рады платить мне полставки. Так обе стороны были в выигрыше.       Конечно, денег действительно было мало, но даже это было благословением. Мне тяжело давались мысли о том, что Стиву приходилось тянуть нас обоих на подработках. Я хотела его поддержать, хотела снять с его плеч эту ношу и тоже вносить свой вклад в нашу семью из двоих.       Оставлять это место, казалось мне похожим на прощание со вторым домом. Здесь меня научили многому. Тут были люди, которые переживали обо мне и о которых переживала я. Во мне лишь была надежда, что это не последний раз, когда я нахожусь здесь. Потираю исколотые пальцы, дрожащие от напряжения и боли. Кропотливая работа мне нравилась, правда, но объемы увеличились за последние пару лет, и это изматывало. Но так я хотя бы чувствовала себя полезной все это время. Возможно, кому-то на фронте это поможет. Может быть спасет жизнь.       Я выхожу с территории фабрики, отмечаюсь на выходе по талону, отдаю вежливому сторожу свой пропуск и сразу же бегу на трамвайные пути. Осталось последнее дело. У меня есть еще час до закрытия корпуса, где проводились медсестринские курсы, и я успею добраться туда без спешки.       — Мисс Роджерс, добрый вечер, - Оливия улыбается на административном посту, приветствуя меня.       — Надеюсь, вы передумали и пришли отозвать ваше заявление.       — К сожалению, не уверена, что меня можно переубедить, - я с натянутой беспечной улыбкой пожимаю напряженными плечами и прохожу к стойке, чтобы забрать конверт с документами. Оливия вздыхает, с пониманием смотря на меня. Терять студенток в это время было не выгодно. Каждая организация отчитывалась о количестве обучающихся, чтобы правительство могло составить план на будущий персонал полевых госпиталей. За каждого ученика держались зубами, а обучение предоставляли абсолютно бесплатно за счет государства.       Медицинские курсы я посещала уже около шестнадцати месяцев. Сначала это было импульсивным решением. Когда Штаты охватила массовая истерия из-за нападения японцев, каждый гражданин тогда почувствовал своим долгом сделать что-то для родной страны. Мужчины вызывались добровольцами на фронт, мальчишки уезжали на подготовительные сборы в армию на территории штата, как это сделал Джеймс в сорок втором. И я не была исключением. Почти сразу же в декабре сорок первого я подала документы на курсы медсестринского дела. Это было меньшее, что я могла сделать для своей страны и тех ребят, что на передовой защищали мой дом. К тому же, три занятия в неделю не сильно мешали моему графику.       Но теперь все поменялось. Баки уехал, а Стив собирает свои вещи в нашей квартире и через неделю уезжает на армейские сборы в Нью-Джерси для отбора в какую-то секретную военную программу, куда его позвал Доктор Эрскин. И я не намерена позволить им бросить меня одну в Бруклине. Еще чего, не стану я их ждать здесь, сложив белые ручки на колени и томно вздыхая.       Моя заявка на перевод в корпус медицинского колледжа при госпитале Лагеря Лихай была одобрена три дня назад. Так, что, Стиви, если в твоей светлой голове были мысли о том, чтобы оставить меня позади, выкинь их, милый.       Я возвращаюсь в нашу квартиру уже ближе к полуночи. Темноту разбивает тусклый свет настольной лампы на кухне. Стив еще не спит. Я стягиваю с себя пиджак и вешаю его в прихожей. Не смотря в сторону кухни, захожу в маленькую ванную комнату и сразу же мою руки. Сзади меня раздается кашель.       — Зачем ты это сделала? - Стив стоит в проеме, прислонившись плечом к двери. Его руки сложены у него на груди, и он хмурым взглядом смотрит на меня. Он уже знает.       — Кто тебе сказал? - вопросом на вопрос отвечать невежливо, но мне действительно интересно, откуда он узнал о моей маленькой афере.       — Доктор Эрскин сообщил о том, что купил билеты в Нью-Джерси на троих, - хмыкает брат, а взгляд его только тяжелеет.       Купил билеты на троих. И как он только узнал о моих планах? Руководство военного лагеря сообщило?       Мне довелось увидеть этого мужчину мельком на днях. Немец, со смешным акцентом и добрыми глазами. И, наверное, только его располагающий к себе характер не позволили мне относиться к нему предвзято. Ну, конечно, еще и воспитание. Впрочем, теперь ни о каком расположении речи идти не может. Это чудесный милый доктор совсем не умеет держать чужие секреты в тайне. Его бы только в разведку посылать.       Я вздыхаю слишком драматично, но кто меня осудит? Стив действительно мог быть упертым занудой, когда дело касалось его личных интересов. А я была его одним из основных личных интересов.       — И что ты собираешься делать? - я также складываю руки на груди, повторяя позу брата. В это могут играть двое, - Закроешь меня дома?       — Не усложняй, Бетти, - Стив выпрямляется и проводит рукой по лицу в усталом жесте, - Мы оба знаем, что тебе там не место.       — А где мне место, Стив? - я возмущенно развожу руками, смотря на него с раздражением. Мне нужно успокоиться, я знаю, потому что иначе мы просто окончательно разругаемся. В попытке отвлечься, я беру щетинистую расческу и вытаскиваю заколки из прически, распуская волосы каскадом по спине. Меня хватает на пару движений щеткой по волосам.              — Не на фронте, Бет, и мы оба знаем, что Баки бы тоже-... - он не успевает договорить, когда я бросаю расческу в раковину с громким стуком.       — Баки здесь нет. Его здесь нет, и тебя тоже здесь скоро не будет. Вы оба просто эгоистично думаете только о себе, - у меня больше нет сил сдерживать себя, и я повышаю голос, - Вас не беспокоит, что чувствую я. Вы оба волнуетесь только о том, как будете чувствовать себя вы! - Стив видит мое отчаяние и злость. Это злит и его самого, но он сдерживается от последующих выражений. Молчание длиться не дольше минуты.       — Я прошу тебя отозвать заявление на перевод. Останься здесь, продолжи работать, - голос Стива, напротив, смягчается, как и выражение его лица. Я слышу почти мольбу в его словах.       — Ты же не сможешь там, Бетта. Мои учения продлятся не больше недели, со слов Эрскина. А дальше что? Если меня отправят на фронт?       — Тогда я оставлю учебу и поеду на фронт за тобой, - я опираюсь обеими руками о раковину и смотрю через отражение в зеркале на его лицо. Наши взгляды встречаются. Во моем все меньше злости и больше усталости. В его глазах я вижу только отрицание и неготовность принять мое решение. Он разочарованно качает головой и выходит из ванной комнаты, оставляя меня позади.       Мне горько так же, как и тебе, Стив.