Тень дракона

      Рассвет прокрался в мою спальню серым, невыразительным светом. Он сочился сквозь щели в тяжёлых шторах, словно сам не решаясь нарушить мой беспокойный сон. Я проснулась с ощущением песка в глазах и свинцовой тяжестью в конечностях. Прошлая ночь казалась лихорадочным бредом, но холодная реальность обрушилась на меня, как только я коснулась босыми ногами истёртого каменного пола. Принц Эймонд Таргариен всё ещё находился в этом замке.       Запах дракона проник повсюду. Не резкая вонь серы, как вчера, а более тонкий, сухой, металлический аромат, напоминающий о разогретой на солнце бронзе и пепле. Он смешивался с привычными запахами нашего обедневшего дома — воском, старым деревом, лавандой от моли. Этот новый запах был чуждым, опасным, и от него некуда было деться.       Я оделась с помощью служанки, пожилой женщины по имени Руза, чьи узловатые пальцы дрожали, когда она затягивала шнуровку моего серого дорожного платья. Она не произнесла ни слова, но её молчание было красноречивее любых причитаний. Все в замке понимали, что сегодня принц улетит, увозя с собой моё будущее.       Во внутреннем дворе уже собрались все домочадцы. Утро было холодным, изо рта вырывались облачка пара. Небо на востоке алело, подсвечивая тяжёлые, свинцовые тучи, обещавшие дождь. Я вышла, кутаясь в подбитый мехом плащ, и сразу почувствовала этот взгляд. Эймонд стоял у дальнего края двора, рядом со своим драконом, чья громадная туша казалась частью пейзажа, ожившим холмом из бронзы и кости. Он не смотрел на меня прямо, но я ощущала его внимание так же явственно, как порыв ледяного ветра. Это было похоже на прицел. Холодный, просчитанный, неумолимый.       Я инстинктивно сделала шаг в сторону, пытаясь затеряться. Сначала я встала за широкой спиной отца, лорда Перси, который что-то горячо и льстиво говорил мейстеру, жестикулируя сухими, старческими руками. Затем, когда отец отошёл, я переместилась за матушку. Леди Тана стояла неестественно прямо, сжимая в руках вышитый платок. Её острый нос покраснел от холода, а на круглом лице застыло выражение отчаянной, подавленной тревоги. Я коснулась её локтя, и она вздрогнула, но не обернулась.       И наконец, я нашла убежище за кузиной Крис. Она была ниже меня, но держалась с той особой, спокойной статью, которую даёт только пережитая трагедия. Её тёмные волосы были гладко зачёсаны, а простое платье вдовы — тёмно-синее, почти чёрное — делало её незаметной на фоне серых камней. Я встала прямо за её плечом, чувствуя, как напряжение немного отпускает мои сведённые мышцы.       Церемония прощания была короткой и скупой. Эймонд не был человеком долгих речей. Он обменялся парой фраз с моим отцом — я не слышала, о чём они говорили, но видела, как лорд Перси несколько раз суетливо кивнул. Затем принц повернулся к нам, женщинам, и его лиловый глаз медленно обвёл нашу маленькую группу. Я затаила дыхание, когда его взгляд задержался на мне. Он искал меня. Я видела, как его зрачок скользнул по матушке, по Крис, и остановился на моём лице, выглядывающем из-за плеча кузины. Уголок его губ дрогнул. Усмешка? Или просто тик? Через мгновение он отвернулся и направился к Вхагар.       Звук, с которым дракон расправил крылья, был подобен раскату грома. Вхагар взмыла в небо, подняв тучу серой пыли и сухой травы. Я смотрела, как её силуэт уменьшается, превращаясь в точку на фоне серых облаков. И только когда она окончательно исчезла, я позволила себе выдохнуть. Воздух был холодным и пах дождём. Запах дракона ещё витал во дворе, но он уже начал рассеиваться, уступая место привычной затхлости старого замка.       Подготовка к моему отъезду началась в тот же день. Это было похоже на сборы перед битвой, которую никто не надеялся выиграть, но к которой все усердно готовились. Из сундуков, пропахших нафталином и сухими травами, извлекали старые платья моей бабушки, перешивая их на современный лад. Портнихи, вызванные из соседнего городка, кололи меня иголками и шушукались за спиной, обсуждая фасоны Королевской Гавани. Их пальцы, сухие и цепкие, постоянно касались моей кожи, снимая мерки. Я стояла неподвижно, как манекен, пока вокруг меня кипела работа.       Приданое собирали с той же лихорадочной тщательностью. Серебряные кубки с потемневшим от времени гербом Верья, которые не видели света уже несколько поколений. Вышитые скатерти и салфетки, пахнущие лавандой. Старинные книги в кожаных переплётах, которые отец продавал бы только в случае крайней нужды — но теперь, видимо, настал тот самый случай. Всё это должно было продемонстрировать Таргариенам нашу древность и благородство, пусть даже и лишённые былого богатства.       — Мы отдаём им земли, а получаем признание, — сказал как-то отец за ужином, когда я молча ковырялась в тарелке с жидкой похлёбкой. — Земли, которые всё равно бесплодны. Но имя Таргариенов, их покровительство... это вернёт нам былое изобилие. И ты, Карина, станешь той, кто спасла наш род.       Он говорил это с таким убеждением, что мне стало тошно. Я ничего не ответила. Просто отодвинула тарелку и вышла из-за стола. Матушка проводила меня взглядом, полным немой муки, но не сказала ни слова. Она никогда не говорила.       Ночь перед отъездом была душной и беззвёздной. Я лежала в своей постели, глядя в полог балдахина, когда услышала тихий стук в дверь. Я знала, кто это. Крис всегда стучала именно так — три коротких удара, пауза, ещё один.       — Войди, — сказала я, садясь на кровати. Кузина проскользнула в комнату бесшумно, как призрак. В одной руке она держала подсвечник с оплывшей свечой, в другой — небольшой кувшин и две оловянные кружки. — Подумала, тебе не помешает компания, — сказала она своим тихим, спокойным голосом. — И немного подогретого вина с пряностями. Старый рецепт моей матери. Помогает от бессонницы.       Она устроилась в кресле у камина, а я осталась на кровати, поджав под себя ноги. Мы пили вино — тёплое, сладковатое, пахнущее корицей и гвоздикой, — и молчали. Тишина была уютной, родной. Я смотрела на языки пламени, пляшущие в камине, и чувствовала, как напряжение последних дней медленно отпускает мои плечи.       — Я боялась своего мужа, — вдруг сказала Крис. Её голос был тихим, но ровным. Она смотрела не на меня, а в огонь, и её лицо казалось высеченным из камня. — Когда я впервые увидела Эдвина Крипана, он показался мне огромным, грубым, пугающим. У него были руки как кузнечные молоты и голос, от которого дрожали стекла. В первую нашу встречу я расплакалась прямо в обеденном зале, при всех.       Я молчала, боясь нарушить течение её рассказа. Крис редко говорила о своём покойном муже.       — А потом, — продолжила она, и её губы тронула лёгкая, грустная улыбка, — я узнала его. Он приносил мне полевые цветы после каждой поездки. Не розы и не лилии — простые ромашки, васильки. Говорил, что они напоминают ему о моих глазах. Он читал мне вслух, хотя сам едва разбирал буквы, и его большой, грубый палец смешно скользил по строкам. Я смеялась, а он сердился, но потом тоже начинал смеяться.       Она замолчала. Свеча потрескивала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Я видела, как её пальцы крепче сжали кружку.       — Это продлилось два года, — тихо произнесла она. Детей у них не было. — Два года, три месяца и одиннадцать дней. А потом он начал кашлять. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Мейстеры разводили руками, говорили о дурном воздухе, о проклятии. Он сгорел за месяц. Иссох, как осенний лист. Мой большой, сильный Эдвин.       Повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как бьётся моё собственное сердце и как потрескивают дрова в камине. Я не знала, что сказать. Все слова, которые приходили в голову, казались плоскими и ненужными. Поэтому я просто отставила свою кружку, встала с кровати и подошла к ней. Опустилась на колени рядом с её креслом и обняла её — крепко, искренне, уткнувшись лицом в её плечо, пахнущее сухими травами.       Крис замерла на мгновение, а затем её руки обвили меня в ответ. Мы сидели так, обнявшись, две женщины в ночной тишине старого замка. И я не знала, кто кого пришёл поддерживать. Возможно, мы обе нуждались в этом.       — Давай сегодня спать вместе, — прошептала Крис мне в волосы. — Как в детстве.       Я кивнула, не поднимая головы.       Мы забрались в мою постель, задули свечу и долго лежали в темноте, глядя на тлеющие угли в камине. А потом начали говорить. Не о важном, не о страшном — о глупостях. О том, как в детстве Крис упала в крапиву, пытаясь поймать лягушку. О том, как мы вместе тайком читали рыцарские романы, которые отец считал неподобающим чтением для юных леди. О смешных придворных сплетнях, которые Крис слышала в свои редкие выезды. Я все это помнила. Вернее, моё тело. Так мы перешёптывались и хихикали, как девчонки, и на несколько часов забыли о том, что ждёт меня впереди.       Я не заметила, как уснула. Проснулась я, когда серый рассвет уже сочился в окна, а Крис тихо собирала свои вещи, чтобы уйти. Я притворилась спящей, но она, кажется, поняла. Задержалась на мгновение у двери и тихо сказала:       — Ты сильнее, чем думаешь, Карина. Помни об этом.       Дверь закрылась с мягким стуком. Я открыла глаза и долго смотрела в потолок. Странное чувство наполняло меня. Не радость, не надежда — скорее, холодная, спокойная решимость. Слова Крис о муже что-то изменили во мне. Я вдруг поняла простую и жестокую истину: любви принца Эймонда я не получу. Этот человек не создан для нежности. Его сердце — если оно у него есть — закрыто на сотню замков, и у меня нет ключей. Но уважения... Уважения можно добиться. Не покорностью — покорность он воспримет как должное. Чем-то другим. Сталью в ответ на сталь? Или, напротив, непробиваемым спокойствием? Я ещё не знала, но чувствовала: игра, в которую я вступаю, гораздо сложнее простого «притворяться покладистой женой».       Я села на кровати и решительно отбросила одеяло. Пора было ехать.       Дорога до Королевской Гавани была долгой. Мучительно долгой. Пять дней в тряской карете, обитой выцветшим бархатом, от которого пахло пылью и старой кожей. Пейзаж за окном менялся медленно, словно перелистывали страницы скучной книги. Сначала наши бесплодные, серые земли, покрытые потрескавшейся коркой. Затем холмы, поросшие жёстким кустарником. Потом леса — густые, тёмные, пугающие своей неизвестностью.       Погода стояла невыносимая. Солнце палило с такой силой, что воздух в карете становился густым и липким. Я обмахивалась веером, который дала мне Крис на прощание, но это почти не помогало. Пот стекал по спине под многочисленными слоями дорожного платья, оставляя неприятное, щекочущее ощущение. Кожа зудела от пыли, которую ветер заносил в открытые окна. Я чувствовала себя куском мяса, который медленно тушат в собственном соку.       И в этой духоте, под мерный стук копыт и скрип колёс, у меня было слишком много времени для размышлений. Я думала о мире, в который попала. О том, что он может не соответствовать книгам и сериалу из моей прежней жизни. В конце концов, я уже изменила реальность одним своим существованием. Карины Верья не было в оригинальной истории. Кто знает, какие ещё расхождения ждут меня впереди? Может быть, Эймонд окажется не таким чудовищем, каким его описывали. Может быть, Вхагар не умрёт в битве. Может быть, Танца Драконов вообще не случится.       Или случится, но иначе. Или я погибну в первой же стычке.       Эти мысли кружились в голове, как стая ворон над падалью. И постепенно, сквозь усталость и жару, я пришла к единственно возможному выводу. Я ничего не могу изменить. Прямо сейчас, в этой карете, на этой дороге, я — просто девушка, которую везут к будущему мужу. Моё влияние на мировую политику равно нулю. И, возможно, это к лучшему. Молча наблюдать, наслаждаться теми крохами комфорта, которые доступны, и ждать. Ждать подходящего момента.       Это звучало трусливо. Но я была не героиней эпоса, а попаданкой из двадцать первого века, которая недавно спорила с начальником из-за дедлайнов. Я имела право на трусость. Прошло не так много времени с моего перерождения.       Королевская Гавань встретила меня запахом. Он ударил в нос ещё до того, как карета въехала в городские ворота. Смесь дыма, гниющих отбросов, человеческого пота и морской соли. Густой, удушливый, почти осязаемый смрад большого города. Я зажала нос платком, но это мало помогало. Запах проникал повсюду, оседал на языке, впитывался в одежду.       Красный Замок возвышался над городом, как рукотворная скала из бледно-красного камня. Он был огромен. Подавляюще, безнадёжно огромен. Когда карета проезжала через главные ворота, я почувствовала себя муравьём, заползающим в чужой муравейник. Внутри было чуть чище, но ненамного. Запах сменился — здесь пахло камнем, старыми гобеленами, гарью факелов и чем-то ещё, трудноуловимым. Запахом власти. Запахом Таргариенов.       Меня встретили со всеми положенными почестями. Слуги в красно-чёрных ливреях кланялись, придворные дамы, чьих имён я не запомнила, улыбались натянутыми, фальшивыми улыбками. Меня проводили в отведённые мне покои — просторную комнату с видом на море. Обстановка была роскошной: шёлковые драпировки на стенах, огромная кровать с резными столбиками, инкрустированный перламутром туалетный столик. Но я смотрела на всё это великолепие отстранённо, как на декорации к спектаклю, в котором мне предстояло играть главную роль.       Я едва успела освежиться с дороги и сменить пропылённое платье на более лёгкое, светло-серое, когда в дверь постучали. Служанка объявила, что королева Алисента Хайтауэр ожидает меня в своих личных покоях для беседы.       Моё сердце пропустило удар. Алисента. Женщина, которую в сериале показывали и жертвой, и интриганкой, и фанатичной матерью. Я не знала, какую версию этой женщины встречу сейчас. Я глубоко вздохнула, поправила волосы и последовала за служанкой.       Покои королевы были обставлены со вкусом, но без показной роскоши. Много зелёного — шёлк, бархат, вышивка. Символ дома Хайтауэр. В камине горел огонь, хотя день был тёплым. Алисента сидела в кресле у камина, прямая, как лезвие меча. Её каштановые волосы, тронутые сединой, были убраны в скромную причёску. На ней было тёмно-зелёное платье с высоким горлом, скрывающим шею. Её лицо, когда-то, должно быть, очень красивое, теперь несло на себе печать усталости и тайных тревог.       — Леди Карина, — произнесла она мягким, но лишённым тепла голосом. — Проходите, присаживайтесь. Я велела подать чай.       Я села в указанное кресло напротив неё, стараясь держать спину ровно и не теребить складки платья. Служанка бесшумно налила мне чашку травяного чая — прозрачного, золотистого, пахнущего мятой и чем-то цветочным. Я приняла чашку, поблагодарив кивком, но пить не стала.       Алисента внимательно смотрела на меня. Её глаза, тёмные и глубокие, сканировали моё лицо с той же проницательностью, что и у её сына, но без его холодной жестокости. Скорее, с оценивающим любопытством.       — Я рада наконец познакомиться с вами лично, — сказала она, делая глоток из своей чашки. — Мой сын упоминал вас. Кратко, как он обычно выражается, но достаточно, чтобы пробудить мой интерес.       Я не знала, что ответить. Комплимент? Простое «благодарю»? Я выбрала молчание, лишь слегка наклонив голову.       — Вы, должно быть, устали с дороги, — продолжила королева. — Путь от земель Верья до Гавани долог и утомителен. Надеюсь, ваши покои пришлись вам по вкусу.       — Они прекрасны, ваша милость, — ответила я кротко. — Благодарю за ваше гостеприимство. Алисента кивнула и снова отпила чаю. Повисла пауза. Я чувствовала, что это не просто светская беседа. Она прощупывала меня, как опытный игрок в кайвассу прощупывает защиту противника.       — Мой сын... непростой человек, — наконец сказала она, и её голос стал чуть тише, почти интимным. — Я знаю, какая репутация следует за ним по пятам. Жестокость, холодность, необузданный нрав. Должно быть, слухи достигли и ваших земель.       Она замолчала, ожидая моей реакции. Я чувствовала ловушку. Согласиться — значит признать, что я наслышана о дурной славе её сына, а это могло быть воспринято как оскорбление. Отрицать — значит показаться лживой и наивной дурочкой.       — Я слышала, что принц Эймонд — отважный воин и искусный фехтовальщик, — осторожно ответила я. — Остальное... Я предпочитаю составлять собственное мнение о людях.       Алисента чуть приподняла бровь. Лёгкое, едва заметное движение, но я его уловила.       — Мудрый подход, — сказала она. — И редкий для столь юной особы. Скажите, леди Карина, вы боитесь предстоящего брака?       Прямой вопрос. Слишком прямой. Я отпила глоток чая, чтобы выиграть время. Мятный вкус был приятным, но я едва его ощутила.       — Я испытываю... волнение, ваша милость, — произнесла я, ставя чашку на блюдце. — Что, полагаю, естественно для любой невесты.       — Разумеется, — согласилась Алисента. Её пальцы с безупречным маникюром обхватили чашку. — Я тоже волновалась перед свадьбой. И я была старше вас. Мне было восемнадцать, когда я вышла за короля Визериса. Покойная королева Эймма умерла всего за год до этого, и двор всё ещё носил траур. Это было... непростое время.       Она говорила спокойно, но в её голосе слышалась старая, застарелая боль. Я вдруг увидела перед собой не королеву-интриганку, а уставшую женщину, которая много лет играла роль, навязанную ей обстоятельствами. Это было неожиданно и сбивало с толку.       — Я надеюсь, что вы сумеете найти общий язык с моим сыном, — продолжила Алисента. — Эймонд... он был не таким. Он был чувствительным мальчиком, хотя и гордым. Жизнь и... некоторые события сделали его тем, кем он стал. Но я верю, что подходящая женщина может смягчить даже самую твёрдую сталь.       Я промолчала. Что я могла сказать? Что не собираюсь быть «подходящей женщиной» для её сына-психопата? Что моя цель — выжить, а не заниматься перевоспитанием взрослого мужчины с комплексом бога и боевым драконом?       — Вы немногословны, — заметила Алисента, и в её голосе не было неодобрения. Скорее, констатация факта. — Эймонд упоминал это. Кажется, он был доволен этим качеством.       Я почувствовала укол раздражения. Значит, они уже обсуждали меня? Анализировали, как товар? Но я сдержалась и лишь вежливо улыбнулась.       — Я нахожу, что слушать часто полезнее, чем говорить, ваша милость.       — С этим трудно поспорить.       Алисента допила свой чай и поставила чашку на столик. Жестом она отпустила служанку, стоявшую в углу, и та бесшумно выскользнула за дверь. Мы остались вдвоём.       — Я пригласила вас не для того, чтобы допрашивать, леди Карина, — сказала королева более мягким тоном. — Я хотела увидеть вас. Понять, что вы за человек. И я рада, что вы не пытаетесь мне понравиться лестью или притворным восторгом. Это было бы утомительно.       Она встала, и я поспешно поднялась следом. Аудиенция была окончена. Королева проводила меня до двери, но на пороге задержалась, положив руку на дверной косяк. Её пальцы, унизанные кольцами, были тонкими и изящными, но я заметила, что ногти обгрызены почти до мяса — странная деталь для столь ухоженной женщины.       — Я благодарна вам, — тихо сказала она, не глядя на меня. Её взгляд был устремлён в коридор. — За то, что согласились на этот брак. Несмотря на дурную славу моего сына. Не каждая девушка пошла бы на это.       В её голосе прозвучало что-то, что заставило меня замереть. Жалость? Сочувствие? Мне показалось, что королева, мать Эймонда, на самом деле сожалеет о том, что мне предстоит. Что она понимает, на что обрекает меня.       — Я исполняю свой долг, ваша милость, — ответила я, и эти слова прозвучали горько даже для моих собственных ушей.       Алисента кивнула, всё ещё не глядя на меня. А затем вышла, оставив меня одну в дверном проёме, с чашкой недопитого чая в руках и странным, тяжёлым чувством в груди. Королева понравилась мне. Искренне. И это было неожиданно и пугающе. В моём мысленном списке «своих» и «чужих» она не вписывалась ни в одну категорию.       Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я была предоставлена самой себе, что было и благословением, и проклятием. Меня не заставляли видеться с Эймондом, и я была благодарна за эту отсрочку. Но одиночество в огромном, чужом замке давило на плечи. Я бродила по коридорам, пахнущим камнем и старым деревом, разглядывала гобелены с драконами, выходила в сад, где цвели поздние розы. Их аромат был приторно-сладким, почти тошнотворным.       Однажды я даже посетила турнир, который устроили в честь какого-то незначительного праздника. Я сидела на трибунах среди придворных дам, обмахивалась веером и смотрела, как рыцари в сияющих доспехах выбивают друг друга из сёдел. Звуки ударов — глухие, тяжёлые, как молот о наковальню, — отдавались в груди. Крики толпы, ржание лошадей, запах пота и разгорячённой стали. Всё это должно было отвлечь меня, но не отвлекло. Я чувствовала себя стеклянной фигуркой, которую поставили на полку и забыли. Ненадолго.       Ужин в семейном кругу Таргариенов случился на четвёртый день моего пребывания в Красном Замке. Приглашение передала та же молчаливая служанка, которая в первый день проводила меня к королеве. «Королева Алисента просит вас присоединиться к семейной трапезе сегодня вечером». Это была не просьба, а приказ. Вежливый, облечённый в мягкую форму, но снова приказ.       Я оделась с особой тщательностью. Тёмно-бордовое платье из плотного шёлка, скромный вырез, минимум украшений. Волосы я оставила распущенными — они блестели в свете свечей, как чёрный шёлк. Я хотела выглядеть достойно, но не вызывающе. Быть заметной, но не привлекать лишнего внимания. Задача, достойная циркового эквилибриста.       Обеденный зал, куда меня проводили, был меньше Большого зала, но всё равно огромен. Длинный стол из тёмного дерева, тяжёлые кресла с высокими спинками, драконьи морды на каминной полке. За столом уже сидели.       Король Визерис — во главе стола. Я едва узнала его. Человек, которого я видела в сериале молодым и полным сил, теперь был развалиной. Половина лица скрыта под золотой маской, из-под которой сочилась влага. Дыхание хриплое, с присвистом. От него пахло лекарственными мазями и увяданием. Он кивнул мне, когда я вошла, и попытался улыбнуться здоровой половиной лица, но улыбка вышла болезненной гримасой.       Рядом с ним сидела королева Алисента. Она приветствовала меня лёгким наклоном головы. Дальше — Хелейна, дочь королевы, миниатюрная девушка с отсутствующим взглядом. Она что-то тихо бормотала себе под нос, разглядывая узор на скатерти. Её пальцы нервно теребили край рукава.       Эйгон, старший сын, сидел напротив Хелейны. Он был красив той же резкой, таргариеновской красотой, что и его брат, но в его чертах читалась распущенность. Он уже был пьян, хотя ужин только начался. Его глаза, мутные и наглые, скользнули по мне с недвусмысленным интересом.       И наконец, Эймонд. Он сидел напротив меня, в дальнем конце стола. Прямой, как клинок, в чёрном дублете с серебряной вышивкой. Его сапфировый глаз встретил мой взгляд и удержал его на мгновение дольше, чем требовали приличия. Я опустила глаза первой. На нем сегодня не было повязки. Пугающая и завораживающая часть его лица была обличена.       Я заняла указанное мне место — напротив него. Тяжёлое кресло приняло меня с холодным равнодушием старой мебели. Слуги начали подавать блюда — жареную рыбу, пахнущую лимоном и тимьяном, тушёные овощи, свежий хлеб с хрустящей корочкой. Еда была превосходной, но я едва могла проглотить хоть кусок.       Разговор тёк вяло, как густой мёд. Алисента задавала ничего не значащие вопросы о моём путешествии, о здоровье моих родителей. Я отвечала вежливо и односложно. Эйгон пару раз вставлял скабрёзные шутки, которые никто не поддержал. Хелейна молчала, погружённая в свои мысли. Эймонд молчал тоже, но его молчание было другим — активным, напряжённым. Он ел медленно, экономными, точными движениями, и я чувствовала его взгляд на себе, даже когда не смотрела на него. Это было похоже на прикосновение холодного металла к коже.       — Как ваши родители, леди Карина? — снова спросила Алисента, нарушая очередную паузу. — Они, должно быть, счастливы, что их дочь вступает в столь блестящий союз? — Да, ваша милость, — ответила я, аккуратно промокая губы салфеткой. — У них всё хорошо. Они передают свои наилучшие пожелания королевской семье.       — Ещё бы им не быть счастливыми, — внезапно подал голос Эйгон. Его тон был громким, развязным, режущим слух. — Они же спихнули дочурку самому Эймонду. Должно быть, спят и видят, как их бесплодные земли наконец-то принесут урожай.       По столу пробежал холодок. Я видела, как рука Эймонда, державшая нож, на мгновение замерла. Хелейна перестала бормотать и подняла глаза. Королева Алисента бросила на старшего сына испепеляющий взгляд.       — Эйгон, — произнесла она тихо, но с металлом в голосе. — Ты пьян. Возьми себя в руки.       Но Эйгон, казалось, не слышал её. Его мутные глаза были устремлены на меня.       — Ну правда, матушка, — продолжал он, размахивая кубком. — Будь у них всё хорошо, разве отдали бы они дочь на растерзание моему дорогому братцу? Все знают, что наш Эймонд — тот ещё зверь. Хотя, может, леди Карина из тех, кому нравятся звери? А?       Тишина, повисшая в зале, была оглушительной. Даже слуги замерли, вжавшись в стены. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам. Не от стыда — от гнева. Гнева на этого пьяного наглеца, на его грязные намёки, на эту унизительную ситуацию, в которой меня выставили посмешищем.       Но хуже всего был взгляд Эймонда. Я подняла глаза и встретила его сапфировый глаз. Он смотрел на меня не с сочувствием, не с гневом на брата. Он смотрел с интересом. Холодным, изучающим интересом. Ему было любопытно, как я отреагирую. Сломаюсь ли, расплачусь, убегу? Или огрызнусь в ответ, подтвердив слова Эйгона о «звере»?       Я выбрала третье. Я ничего не сказала. Я резко поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат мои колени. Салфетка упала на пол, и я не стала её поднимать.       — Прошу меня извинить, — произнесла я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне что-то нездоровится.       Я не стала ждать разрешения. Я повернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной прожигающие взгляды всех присутствующих. Позади я услышала, как королева Алисента шипит на Эйгона:       — Ты перешёл все границы! Что на тебя нашло?!       — А что я такого сказал? — раздался пьяный, но уже слегка испуганный голос принца. — Это же правда...       Дверь за мной закрылась, отрезав окончание фразы. Я шла по коридорам, не разбирая дороги, пока не оказалась в своих покоях. Захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, на холодный каменный пол.       Свадьба была на носу. И тревога, которая последние дни тихо тлела в моей груди, теперь разгорелась в полную силу, как пожар на торфянике — невидимый снаружи, но пожирающий всё внутри.       Церемония состоялась через три дня. Три дня, которые я провела как в тумане. Примерки свадебного платья, последние наставления от септы, бесконечные репетиции церемонии. Я двигалась, говорила, улыбалась, но всё это происходило словно не со мной, а с какой-то другой Кариной — послушной, бессловесной марионеткой. С моей осторожной стороной.       Свадьба была выдержана в духе дома Таргариенов. Церемония проходила в Великой Септе, наполненной светом сотен свечей. Их огонь отражался в золотых мозаиках и драгоценных камнях, которыми были украшены статуи Семерых. Запах ладана, густой и сладковатый, смешивался с ароматом воска и свежих цветов. Белые лилии, красные розы — они стояли повсюду, в огромных вазах, и их аромат был почти удушающим. Моё платье было из серебристо-серого шёлка, расшитого крошечными жемчужинами. Оно было тяжёлым, неудобным, и каждый шаг в нём давался с трудом. Фата скрывала моё лицо, превращая мир в размытое, полупрозрачное марево. Я двигалась к алтарю, чувствуя на себе взгляды сотен гостей. Их перешёптывания, их оценивающие взгляды — всё это сливалось в единый гул, похожий на шум прибоя.       Эймонд ждал меня у алтаря. Он был одет в чёрное с красным — цвета его дома. Платиновые волосы были собраны в низкий хвост. Повязка на глазу, чёрная кожа, была единственным тёмным пятном на его бледном лице. Он стоял неподвижно, как статуя, и выражение его лица было безучастным. Слегка напряжённым, но безучастным. Словно он не женился, а подписывал торговый договор. Эму это все безразлично.       Пока септон читал молитвы, я искала глазами своих родных. Они были там. Отец, лорд Перси, стоял в первых рядах, выпрямившись и задрав подбородок. Его глаза сияли торжеством. Матушка, леди Тана, нервно теребила платок, но на её лице тоже читалось что-то похожее на радость. Облегчение? Гордость? Крис, стоявшая рядом с ней, была бледна и серьезна. Она смотрела на меня с сочувствием, которое я ощутила почти физически.       Но остальные... остальные радовались. Искренне, открыто радовались тому, как удачно продали меня. Я видела это в их улыбках, в их осанке, в том, как они переглядывались друг с другом. Верья возвращались на политическую карту Вестероса. И цена за это — я.       — Клянёшься ли ты, Эймонд из дома Таргариенов, взять эту женщину в жёны? — голос септона звучал торжественно и глухо.       — Клянусь, — ответил Эймонд. Его голос был ровным, лишённым эмоций.       — Клянёшься ли ты, Карина из дома Верья, взять этого мужчину в мужья?       — Клянусь, — произнесла я, и мой голос показался мне чужим.       Обмен кольцами. Холодный металл скользнул на мой палец — тяжёлый, чуждый. Затем поцелуй. Быстрый, сухой, почти формальный. Его губы едва коснулись моих, но я вздрогнула, словно от удара током.       Пир был долгим и шумным. Я сидела за высоким столом рядом с новоиспечённым мужем, ковырялась в еде и пила больше вина, чем следовало. Оно было терпким, красным, и оставляло горьковатое послевкусие на языке. Эймонд почти не разговаривал со мной. Он принимал поздравления, кивал, иногда выдавливал подобие улыбки, но его мысли были где-то далеко.       Ближе к полуночи ко мне подошли придворные дамы. Их лица, нарумяненные и напудренные, выражали смесь любопытства и деланного сочувствия.       — Пора, леди Карина, — сказала одна из них, пожилая женщина с родинкой на подбородке. — Вас проводят в спальню и помогут подготовиться.       Подготовиться. Какое аккуратное, стыдливое слово для того, что должно было случиться. Меня отвели в покои, которые отныне должны были стать моей супружеской спальней. Огромная кровать с балдахином, украшенным драконами. Тяжёлые шторы. Камин, в котором уже горел огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены. Меня раздели, распустили волосы, надели на меня тонкую ночную сорочку из полупрозрачного шёлка — холодного и скользкого, как змеиная кожа. Потом дамы ушли, оставив меня одну. Я сидела на краю постели, сжимая в пальцах край покрывала, и слушала, как бьётся моё сердце. Громко. Слишком громко. Казалось, его стук разносится по всей комнате.       Я ждала. Час. Два. Три. Свечи догорали, и я не зажигала новых. Комната погружалась в темноту, освещаемую лишь угасающим огнём камина. Я то вставала и начинала ходить по комнате, то снова садилась на кровать, то ложилась, но сон не шёл. Мои нервы были натянуты, как струны лютни, и каждый звук из коридора заставлял меня вздрагивать.       Эймонд пришёл только на рассвете. Я услышала его шаги в коридоре — тяжёлые, уверенные, никуда не спешащие. Дверь открылась без стука. Он вошёл в комнату, и его силуэт на мгновение застыл в проёме, освещённый серым светом зарождающегося дня. От него пахло вином, дымом и чем-то ещё — холодным, металлическим, драконьим.       Он не сказал ни слова. Просто закрыл дверь и подошёл ко мне. Я сидела на кровати, вжавшись в изголовье, и смотрела на него. Моё сердце пропустило удар, когда он наклонился и впился в мои губы. Это был не поцелуй. Это был захват. Жёсткий, властный, требующий. Его пальцы сжали мои плечи с такой силой, что я вскрикнула — звук затерялся в его губах.       Инстинкты взяли верх. Я начала вырываться. Мои руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был как скала. Он лишь сильнее сжал мои плечи, и я почувствовала, как его ногти впиваются в кожу сквозь тонкий шёлк сорочки.       — Не надо, — выдохнула я, когда он на мгновение оторвался от моих губ. — Пожалуйста...       Он не слушал. Его рука скользнула вниз, к завязкам моей сорочки, грубо дёргая их. Я снова попыталась оттолкнуть его, но он легко перехватил мои запястья одной рукой, заведя их над головой. Другой рукой он рванул шёлк, и ткань с треском разошлась. Холодный воздух коснулся моей обнажённой кожи, и меня охватила дрожь — не от холода, от ужаса. Перед глазами поплыли круги. В ушах зашумело. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота — внезапная, неконтролируемая, как волна.       Я попыталась сдержать её, но не смогла. Моё тело содрогнулось в спазме, и меня стошнило. Прямо на край кровати, на остатки моей разорванной сорочки, на его руки. Эймонд замер. На мгновение он окаменел, глядя на меня с выражением брезгливого недоумения. Затем отстранился — резко, словно обжёгшись. Его лицо исказила гримаса отвращения.       — Какая... трогательная чувствительность, — произнёс он ледяным тоном. Его голос был тихим, но каждое слово резало, как бритва. — Что ж, полагаю, на сегодня с меня хватит.       Он вытер руки о покрывало — брезгливо, тщательно, словно прикасался к чему-то грязному. Затем повернулся и вышел из комнаты, не оборачиваясь. Его шаги затихли в коридоре. Я осталась одна. В скомканной, испачканной постели, в разорванной сорочке, дрожащая от унижения и страха. В камине догорали последние угли. За окном брезжил серый рассвет.       Я не плакала. Я смотрела на тлеющие угли и думала о том, что моя война только начинается. Я проиграла первую битву — но не войну. Ещё нет.