Тень дракона

      Утро пришло не сразу. Рассвет тянулся бесконечно, как вязкая патока, и каждый час отмерялся не звоном колоколов, а ударами моего сердца. Я сидела в измятой, испачканной постели, подтянув колени к груди, и смотрела на то, как серый свет сочится сквозь щели в шторах. Он был холодным, безжизненным, словно само солнце не решалось вторгнуться в эту комнату, пропитанную запахом унижения.       Запахом. Я чувствовала его повсюду. Кислый запах рвоты, смешанный с остатками вина и драконьего дыма, который Эймонд принёс на своей одежде. Запах страха — липкий, солоноватый, исходящий от моей собственной кожи. И запах разорванного шёлка, тонкий и дорогой, теперь безнадёжно испорченный.       Я не спала. Ни минуты. Мои мысли кружились, как осенние листья на ветру, то взлетая к холодной ярости, то падая в чёрную пропасть отчаяния. Я проиграла. Нет. Я выиграла время. Но какой ценой? Унижение. Отвращение в его глазу. Слухи, которые непременно поползут по замку, как крысы по трюму корабля. Я знала этот мир достаточно хорошо, чтобы понимать: здесь нет частной жизни. Особенно для принцессы. Особенно для жены Эймонда Таргариена.       Когда дверь открылась, я даже не вздрогнула. Я знала, что это придёт. Слуги всегда приходят с первыми лучами солнца, как стервятники после битвы. Их было трое — две молодые девушки и пожилая женщина, та самая, с родинкой на подбородке, что помогала мне готовиться к ночи. Они вошли и замерли на пороге, оценивая картину перед собой. Разорванная сорочка. Скомканные, испачканные простыни. Я, бледная, с красными от бессонницы глазами, сидящая на краю постели, как сломанная кукла.       Повисла тишина. Густая, неловкая, полная невысказанных вопросов. Я видела, как переглянулись служанки. Старшая, с родинкой, поджала губы. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — или мне только показалось. Младшие смотрели с откровенным, жадным любопытством. Они уже сочиняли сплетни, я знала это. К вечеру каждая посудомойка и каждый конюх в Красном Замке будут знать, что принц Эймонд не консумировал свой брак. Что его жена-неудачница не смогла исполнить свой долг.       — Мы пришли убрать комнату, миледи, — тихо сказала старшая служанка. — И помочь вам одеться.       Я кивнула. Говорить не было сил. Я позволила им делать свою работу. Они убрали испачканные простыни — старшая сама свернула их в тугой узел, спрятав следы моего позора от посторонних глаз. Они помогли мне снять остатки разорванной сорочки и облачиться в скромное дневное платье тёмно-синего цвета. Они принесли тёплую воду и дали мне умыться. Вода пахла розмарином — горьковато, успокаивающе. Я плеснула её в лицо, чувствуя, как холод прогоняет остатки оцепенения. Старшая служанка задержалась, когда остальные вышли. Она посмотрела на меня — уже без сочувствия, скорее, с профессиональной, выдержанной нейтральностью.       — Желаете завтрак в свои покои, миледи? — спросила она. — Или присоединитесь к остальным в малом зале?       — В покои, — ответила я. Мой голос был хриплым, чужим. — Я сегодня не выйду.       Она кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Я осталась одна. Тишина звенела в ушах. Я подошла к окну и отдёрнула штору. Внизу, во внутреннем дворе, уже кипела жизнь. Конюхи вели лошадей, слуги тащили корзины с провизией, стражники менялись на постах. Обычный день в Красном Замке. И только в моей комнате время застыло в янтаре позора.       Слухи поползли быстрее, чем я ожидала. Уже к полудню я заметила перемену в том, как на меня смотрят. Служанки отводили глаза, но я чувствовала их взгляды на своей спине, стоило мне отвернуться. Придворные дамы, встреченные в коридоре, улыбались слишком сладко, слишком сочувственно. А один молодой лорд, имени которого я не запомнила, позволил себе усмехнуться, глядя на меня, и что-то шепнуть своему спутнику. Я прошла мимо, не удостоив его взглядом, но внутри всё кипело. Меня обсуждали. Меня жалели. Меня презирали. И ни один из этих вариантов не был приемлемым.       Прошло два дня, прежде чем королева Алисента снова пригласила меня на личную беседу. Я ожидала этого. Более того, я удивлялась, что она так долго медлила. Мать принца не могла игнорировать тот факт, что её сын покинул спальню новобрачной до того, как брак был подтверждён.       На этот раз ужин был сервирован в её личных покоях. Маленький круглый стол, две свечи, серебряные приборы. Никаких слуг, кроме одной доверенной служанки, которая удалилась сразу после того, как подала вино и лёгкие закуски. Холодное мясо, сыр, свежий хлеб, оливки в розмариновом масле. Еда выглядела аппетитно, но мой желудок сжался при одном её виде.       Алисента была одета просто, по-домашнему — в тёмно-зелёное платье без украшений, с распущенными волосами. Она казалась уставшей, но спокойной. Когда она предложила мне вина, я не отказалась. Оно было лёгким, чуть сладковатым, пахло летними ягодами. Я пила его маленькими глотками, ожидая, когда начнётся настоящий разговор.       — Я не стану ходить вокруг да около, — произнесла Алисента, ставя свой кубок на стол. Её тёмные глаза смотрели прямо на меня, но без враждебности. — Мне известно, что произошло в вашу первую ночь. Вернее, что не произошло. Прислуга говорит, что простыни были... не в том состоянии, которого ожидают после консумации.       Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Стыд — жгучий, неконтролируемый — охватил меня. Я опустила глаза и ничего не ответила. Что я могла сказать? И чего они все так пристали? Так боялись, что я сбегу без консумации?       — Я не осуждаю вас, — продолжила королева, и её голос стал мягче. — И я здесь не для того, чтобы читать вам нотации. Я хочу понять, что произошло. И помочь.       Помочь. Какое странное слово. Я подняла глаза и встретила её взгляд. В нём не было фальши. Алисента Хайтауэр действительно выглядела как женщина, которая пытается помочь. Но я знала, что доверять ей нельзя. Она была матерью Эймонда. Она была королевой, интриганкой, человеком, который годами выживал при этом дворе. Её помощь могла оказаться ловушкой.       — Вы можете говорить со мной откровенно, леди Карина, — сказала она. — То, что происходит между мужем и женой... это не всегда просто. Я знаю это по собственному опыту.       Я насторожилась. Неужели она собирается откровенничать?       — Я вышла за короля Визериса, когда была лишь немногим старше вас, — продолжала Алисента. Её пальцы обхватили кубок, но она не пила. В настоящей жизни мне было почти двадцать шесть. Алисента пережила вещи похуже, чем я в своем настоящем возрасте. — Он был добр ко мне. По-своему. Но близость с ним... она не всегда была приятной. Это мой долг, говорила я себе. Долг жены, долг королевы. И я исполняла его. Но это не делало ночи легче.       Повисла тишина. Я слышала, как потрескивают свечи, как где-то вдалеке поёт невидимая птица. Алисента говорила тихо, ровно, и в её голосе звучала старая, застарелая боль. Она не лгала. Я чувствовала это. Она действительно понимала, через что я прошла.       — Я говорю это не для того, чтобы испугать вас, — продолжила она, наконец сделав глоток вина. — А для того, чтобы вы знали: вы не одиноки. Все женщины проходят через это. И со временем... становится легче. Мой сын... он непростой человек. Я знаю. Но он не жесток без причины. Он хочет наследников. Он хочет исполнить свой долг перед домом. И он будет ждать того же от вас.       Она замолчала, давая мне время осмыслить её слова. Я сидела неподвижно, сжимая в ладонях прохладный серебряный кубок. Мои мысли метались. Признаться в своём страхе? Рассказать, что меня стошнило от ужаса, а не от болезни? Или продолжать играть роль покорной, благодарной невестки?       — Я понимаю свой долг, ваша милость, — наконец произнесла я. Мой голос был тихим, но ровным. — И я исполню его. В своё время. Мне просто... нужно немного больше времени. Чтобы привыкнуть.       Алисента долго смотрела на меня. Её взгляд был испытующим, но не враждебным. Затем она кивнула.       — Время, — повторила она. — Конечно, Вам потребуется время. Я поговорю с Эймондом. Попрошу его быть... терпеливее.       Я чуть не рассмеялась в голос. Эймонд и терпение? Эти два слова сочетались так же плохо, как лёд и пламя. Но я удержалась и лишь благодарно наклонила голову.       — Спасибо, ваша милость.       Остаток ужина мы провели в молчании, но это молчание было иным — не напряжённым, а почти уютным. Когда я уходила, Алисента коснулась моего плеча.       — Всё наладится, — сказала она. — Вы сильная. Я вижу это. А сильные выживают.       Я кивнула и вышла. Её слова звучали у меня в голове ещё долго, но я не могла решить, ободряют они меня или предупреждают.       Эймонд не наведывался ко мне ни в ту ночь, ни в следующую, ни через неделю, ни через две. Прошёл месяц. Я видела его издалека — в коридорах, в Большом зале во время редких общих трапез, на тренировочном дворе, когда случайно проходила мимо. Он не заговаривал со мной. Он даже не смотрел в мою сторону. Его сапфировый глаз скользил мимо, словно я была пустым местом, предметом мебели, не заслуживающим внимания.       Игнорирование. Полное, ледяное, уничтожающее. И, к моему собственному удивлению, я была этому рада. Нет, не рада. Я была благодарна. Благодарна за отсрочку. За то, что он не пришёл снова, не попытался силой взять то, что принадлежало ему по закону. Возможно, слова Алисенты возымели действие. Возможно, его собственная брезгливость после той ночи была сильнее желания исполнить свой долг. Какова бы ни была причина, я получила передышку. И я намеревалась использовать её с умом.       Убежище я нашла там, где меньше всего ожидала, — в библиотеке Красного Замка. Это было огромное, пыльное помещение, заставленное стеллажами до самого потолка. Запах старых книг — сухой, пряный, немного затхлый — стал для меня лучшим благовонием. Здесь пахло знанием. Здесь пахло покоем.       Библиотекарь, сутулый старик с крючковатым носом и вечно испачканными чернилами пальцами, сначала смотрел на меня с подозрением. Принцессы редко заходят в библиотеку — им подавай вышивку, музыку и сплетни. Но я приходила снова и снова, каждый день, и он привык. Даже начал оставлять для меня книги на отдельном столе, у окна, где свет был мягким и рассеянным.       Я читала запоем. Хроники дома Верья, историю земель, которые теперь принадлежали моей семье лишь номинально. Оказалось, что Верья были древним родом, восходившим к Первым Людям. Наши земли когда-то были плодородными, полными дичи и рек, богатых рыбой. Но потом что-то случилось — в хрониках писали туманно, ссылаясь на проклятие, на древнюю кровь, на какое-то преступление, совершённое моим далёким предком. Я вчитывалась в строки, написанные выцветшими чернилами на пожелтевшем пергаменте, и чувствовала странную связь с этой семьёй, которая теперь была моей. Они не были мне родными по крови, но стали родными по судьбе. Я изучала и историю Таргариенов. Их завоевания, их драконов, их безумие. Чем больше я читала, тем яснее понимала: этот мир был одновременно похож и не похож на тот, что я знала по книгам и сериалу. Детали совпадали, но некоторые события описывались иначе, а некоторые имена были мне незнакомы. Это пугало и одновременно давало надежду. Если история не предопределена, значит, у меня есть шанс.       В библиотеке я проводила целые дни. Я приходила рано утром, когда замок только просыпался, и уходила поздно вечером, когда слуги зажигали факелы в коридорах. Я читала до рези в глазах, до ломоты в спине, до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. А потом я позволяла себе заснуть. Прямо там, за столом, положив голову на раскрытую книгу.       Именно так он меня и нашёл.       Был поздний вечер. Свеча, которую я зажгла, почти догорела, и в библиотеке царил полумрак, разбавленный лишь светом луны, проникавшим сквозь высокие стрельчатые окна. Я читала старую хронику о войне между домами Верья и Крипан — оказывается, наши предки когда-то враждовали, прежде чем породниться через браки, — и незаметно для себя уснула. Мне снилось что-то смутное, тревожное, какой-то лабиринт из книжных стеллажей и шёпот на незнакомом языке.       Звук, который меня разбудил, был резким и громким. Тяжёлая книга в кожаном переплёте рухнула со стола на каменный пол с глухим, раскатистым стуком, эхо которого разнеслось по пустому залу. Я вздрогнула и вскинула голову, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. В глазах потемнело, комната поплыла. Я заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд.       И тогда я увидела его. Он стоял в тени, между двумя высокими стеллажами, и свет луны падал на его лицо, делая его похожим на мраморную статую. Платиновые волосы, бледная кожа, чёрная повязка, пересекающая лицо. Эймонд. Он смотрел на меня, и в его взгляде была холодная, расчётливая насмешка. Он нарочно скинул книгу. Нарочно разбудил меня. Это была маленькая, жестокая демонстрация власти.       Я вжалась в спинку стула. Мой рот открылся, но голос не слушался. В темноте библиотеки, в окружении книг, которые ещё мгновение назад были моим убежищем, он казался не человеком, а призраком. Драконом в человеческом обличье. Мой страх, который я так старательно подавляла весь этот месяц, вернулся с утроенной силой.       — Мой принц, — произнесла я, и мой голос прозвучал как мышиный писк. Я откашлялась и попыталась снова. — Чем я могу вам помочь?       Я намеренно сделала акцент на слове «помочь», давая понять, что его появление здесь — нежеланное, что я не звала его. Это был крошечный акт неповиновения, замаскированный под вежливость. Он заметил. Его губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке.       — Я искал вас в ваших покоях, — сказал он. Его голос был тихим, но в тишине библиотеки он прозвучал как удар колокола. — Но, как видно, моя жена предпочитает общество пыльных книг обществу мужа.       Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. Теперь свет луны падал прямо на него, и я видела каждую деталь его лица. Острую линию скул, жёсткий изгиб рта, то, как его единственный глаз блестел в полумраке. От него пахло кожей, металлом и драконьим дымом — запах, который я уже научилась ненавидеть.       — Что-то случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какое-то срочное дело, ради которого вы искали меня?       Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно, бесшумно обошёл стол и встал у меня за спиной. Я замерла. Каждый мускул моего тела напрягся, как струна. Я слышала его дыхание — спокойное, ровное, — чувствовала тепло, исходящее от его тела. Он стоял слишком близко. Неприлично, угрожающе близко.       Затем он наклонился к моему уху. Я почувствовала его дыхание на своей шее — горячее, щекочущее. Мои пальцы вцепились в подлокотники стула.       — Я напоминаю вам о супружеском ложе, — произнёс он тихо, почти интимно. Его голос вибрировал где-то у самого моего уха, и от этого по коже побежали мурашки. — Прошёл месяц. Месяц с нашей... неудачной попытки. Вы, должно быть, уже оправились.       Он не спрашивал. Он констатировал. Я молчала. Моё горло сжал спазм, знакомый, отвратительный спазм тошноты. Я чувствовала, как желудок скручивает в узел, а к лицу приливает жар. Неужели он хочет снова? Прямо сейчас? Здесь? Меня захлестнула волна паники, но я сжала зубы и заставила себя дышать. Медленно. Размеренно. — Я... — начала я, но голос сорвался. Я сглотнула и попыталась снова. — Я польщена вашим вниманием, мой принц. Но, боюсь, сегодня это невозможно. У меня... началось кровотечение. Тобишь менструация.       Ложь. Жалкая, прозрачная ложь, единственное, что пришло мне в голову. Я ожидала насмешки. Ожидала, что он разоблачит меня, скажет, что я лгу, что он видел мою служанку, которая стирала мои вещи. Но вместо этого он усмехнулся. Я услышала эту усмешку — тихую, короткую, — прежде чем он выпрямился и отступил на шаг. — Кровотечение, — повторил он. — Что ж. Это радует.       Я обернулась, не в силах больше сидеть к нему спиной. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. В его глазу плясали искры мрачного веселья.       — Я рад, что вы здоровы, — продолжил он. — Честно говоря, я уже начал сомневаться. Мне казалось, вы, возможно, не способны зачать. Учитывая вашу... чувствительность. Но если ваша женская природа исправна, значит, надежда ещё есть.       Он говорил это легко, почти непринуждённо, но каждое слово было тонким, как лезвие бритвы. Он сомневался в моей способности иметь детей. Он намекал, что я бесплодна. Это было оскорбление, завёрнутое в шёлк вежливости. Я почувствовала, как кровь отливает от моего лица.       — Я здорова, — сказала я тихо. — И способна иметь детей. В своё время.       — В своё время, — повторил он, растягивая слова. — Время. Вы всё твердите о времени.       Он развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были бесшумными, словно он не шёл, а плыл над каменным полом. У двери он задержался и бросил на меня последний взгляд через плечо.       — Доброй ночи, жена. Приятных снов.       Дверь закрылась. Я осталась одна. Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Я сидела, вцепившись в подлокотники стула, и чувствовала, как дрожат мои руки. Мелкая, противная дрожь, которую я не могла унять.       Я не помню, как добралась до своих покоев. Ноги несли меня сами, автоматически, пока перед глазами стояло его лицо. Его ухмылка. Его слова. «Я уже начал сомневаться». Он сомневался во мне. Он считал меня бракованным товаром. Бесплодной, никчёмной женой. Обидно и мерзко, честно говоря.       Я закрыла дверь на засов и прислонилась к ней спиной. А потом, впервые за долгое время, я позволила себе заплакать. Это были не рыдания, не истерика. Просто горячие, беззвучные слёзы, которые текли по щекам и капали на воротник платья. Я плакала о себе — о той Карине, которая осталась в двадцать первом веке, о её работе, её друзьях, её свободе. Я плакала о Карине, которая сейчас стояла в чужом замке, в чужом мире, в чужой жизни, и не видела выхода.       Стены давили. Роскошь — шёлк, бархат, позолота, — всё это было не моим. Всё это было частью моей клетки. Придворные улыбались мне, но я знала, что за моей спиной они шепчутся. Алисента была добра, но я не могла ей доверять. Эймонд... Эймонд был моим мужем, но он был мне и врагом.       Единственным светлым пятном в этой тьме была Крис. Моя кузина, моя подруга, моя единственная связь с миром, который я знала. Я вытерла слёзы рукавом, подошла к столу и зажгла свечу. Достала пергамент, перо, чернильницу. И начала писать. «Крис, я не знаю, с чего начать. Прошёл месяц, а я чувствую себя так, будто попала в тюрьму. Нет, хуже. В тюрьме ты знаешь, за что сидишь. Здесь я не знаю. Мой муж — человек, которого я боюсь до дрожи. Он не жесток со мной, по крайней мере, не так, как мог бы быть. Но он холоден, как зимний ветер, и его слова ранят больнее ножа. В брачную ночь я не смогла... я не смогла исполнить свой долг. Меня стошнило от страха. Он ушёл, и с тех пор я для него — пустое место. Сегодня он напомнил мне о себе и дал понять, что сомневается в моей способности иметь детей. Это унизительно. Это страшно. Это больно. Я разочаровалась в этом браке. Мне плохо. Мне горько. Я пытаюсь быть сильной, но я не знаю, сколько ещё выдержу. Пожалуйста, напиши мне. Расскажи, как там, дома. Расскажи, что цветёт ли вереск на наших холмах. Мне нужно знать, что где-то есть жизнь за пределами этого красного ада».       Я не стала перечитывать написанное. Я просто свернула пергамент, запечатала его воском с гербом Верья и вызвала слугу. Молодого парня, который, казалось, был менее любопытным, чем остальные.       — Передай это немедленно, — сказала я, вкладывая письмо в его руки. — Оно должно уйти с первым же вороном в земли Верья. Это срочно.       Он поклонился и исчез. Я закрыла дверь и в изнеможении опустилась на кровать. Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Я запретила себе плакать. Слёзы — это вода, а вода точит камень. Если я буду плакать слишком много, от меня ничего не останется.       Я заснула только под утро. И проснулась оттого, что дверь с грохотом распахнулась.       Алисента ворвалась в мою комнату, как порыв зимнего ветра. Я даже не успела сесть в постели, а она уже стояла посреди спальни, прямая, бледная, с горящими глазами. В руке она сжимала смятый пергамент — мой пергамент, с моей печатью. За её спиной маячили растерянные служанки.       — Выйдите, — приказала королева, не оборачиваясь. Её голос был резким, как удар хлыста. — Все. И закройте дверь. Снаружи.       Служанки исчезли, словно их ветром сдуло. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём. Я села на кровати, прижимая одеяло к груди. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я ещё не до конца проснулась, но уже поняла, что произошло. Моё письмо. Его перехватили.       — Что это? — спросила Алисента негромко, но в этом тихом голосе звенела сталь. Она швырнула письмо на постель, и смятый пергамент упал мне на колени. — Объяснитесь.       Я посмотрела на письмо, потом на неё. Шок проходил, сменяясь холодным, злым спокойствием. Я ожидала гнева. Ожидала криков, угроз, обвинений. Но лицо Алисенты не было гневным. Оно было нервным. Встревоженным. Почти испуганным. Её пальцы теребили край рукава, а губы были поджаты в тонкую линию.       — Это моё письмо к кузине, — ответила я ровно. — Частная переписка. Я не знала, что в Красном Замке принято читать чужие письма.       Алисента не ответила на выпад. Она смотрела на меня — долго, пристально, изучающе. Затем её плечи слегка опустились, и она присела на край постели, рядом со мной. Я почувствовала запах её духов — что-то цветочное, с нотками мускуса. Странный контраст с её взволнованным лицом.       — Вы не понимаете, — произнесла она тихо. Она не смотрела на меня — её взгляд был устремлён на смятое письмо. — Такое нельзя отправлять чужим людям. Не в этом замке. Не в этом городе.       — Это моя кузина, — возразила я. — Она не чужая.       — Здесь все чужие. — Алисента подняла на меня глаза, и в них была странная смесь усталости и материнской тревоги. — Даже те, кому вы доверяете. Ваше письмо могло попасть не в те руки. Его могли прочитать, скопировать, передать дальше. Вы понимаете, что было бы, если бы слухи о том, что жена принца Эймонда разочаровалась в браке, поползли по двору? По Королевской Гавани? По Семи Королевствам?       Она замолчала, давая мне время осмыслить её слова. Я смотрела на письмо, лежащее на одеяле, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она была права. Я знала, что она была права. Но признать это — означало признать, что у меня отняли даже возможность жаловаться.       — Это подрывает авторитет, — продолжила Алисента. Теперь её голос стал мягче, почти ласковым. Она протянула руку и осторожно коснулась моих пальцев, сжимавших край одеяла. Её ладонь была сухой и тёплой. — Ваш авторитет. Авторитет моего сына. Авторитет дома Таргариенов. Я понимаю, что вам тяжело. Я понимаю, что вы напуганы. Но такие вещи не выносятся за пределы этих стен. Вы должны научиться справляться иначе.       Я подняла на неё глаза. Мои веки всё ещё были опухшими после ночных слёз, и я знала, что она это видит. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на красных, воспалённых глазах.       — Я лишусь даже этого? — спросила я тихо. Мой голос дрожал, но я не пыталась его контролировать. — Даже возможности написать подруге?       — Вы не лишитесь возможности писать, — ответила Алисента. — Вы должны лишиться привычки доверять бумаге то, что может быть использовано против вас. Если хотите излить душу — изливайте её мне. Или сожгите письмо сразу после того, как написали. Но не отправляйте его через ползамка с печатью своего дома.       Я молчала. Она была права. Чёрт возьми, она была абсолютно права. Я поступила как наивная дурочка, которая не понимает правил игры. Но от этого осознания было не легче. Только горше.       Я смотрела на смятое письмо с моими отчаянными, выстраданными словами, и чувствовала, как последняя ниточка, связывавшая меня с прежней жизнью, обрывается. Меня лишили даже этого. Даже жалоб на бумаге. Теперь я была по-настоящему одна. Оторванная от всего, что знала, от всех, кого любила.       Алисента, казалось, прочитала мои мысли. Она вздохнула — тяжело, по-матерински — и встала.       — Одевайтесь, — сказала она. — Я хочу вам кое-что показать.       Я нахмурилась, не понимая.       — Что?       — Моего сына, — ответила она. — С другой стороны.       Через полчаса мы стояли на галерее, выходящей на тренировочный двор. Утро было прохладным, небо — бледно-голубым, с редкими перьями облаков. С моря дул солёный ветер, трепавший мои волосы и заставлявший щуриться. Я куталась в плащ, размышляя о том, зачем Алисента привела меня сюда.       А потом я увидела его. Эймонд был в центре тренировочного круга, и вокруг него собралась небольшая толпа — стражники, молодые лорды, оруженосцы. Он сражался. Его противником был высокий, широкоплечий рыцарь, вооружённый мечом и щитом. У Эймонда был только меч — длинный, тёмный, с рукоятью, инкрустированной рубинами, которые вспыхивали на солнце, как капли крови.       Он двигался с нечеловеческой грацией. Каждое его движение было точным, экономным, выверенным до миллиметра. Он не тратил энергию на лишние взмахи, не отступал, не колебался. Его меч был продолжением его руки, а рука — продолжением его воли. Я смотрела, как он парирует удар за ударом, как уклоняется от выпадов, как заставляет противника ошибаться. Звон стали о сталь разносился по двору, смешиваясь с криками и одобрительными возгласами зрителей.       — Он начал тренироваться с мечом в пять лет, — тихо сказала Алисента. Она стояла рядом со мной, опираясь руками на перила. — После того, как потерял глаз. Другие дети смеялись над ним. Называли уродом, калекой. Он не плакал. Он просто взял меч и начал заниматься. Часами, каждый день, до кровавых мозолей, до изнеможения. Через год никто уже не смеялся.       Я молча наблюдала за поединком. Эймонд сделал ложный выпад, заставив противника поднять щит, а затем мгновенно изменил траекторию и нанёс удар снизу. Меч рыцаря отлетел в сторону, а сам он рухнул на колени, признавая поражение. Толпа взревела от восторга. Эймонд не улыбался. Он просто опустил меч и отошёл, принимая поздравления с тем же ледяным спокойствием, с каким делал всё остальное.       — Он лучший мечник в Семи Королевствах, — продолжила Алисента. — И один из самых образованных людей при дворе. Он говорит на четырёх языках, знает историю, философию, военную стратегию. Он читает больше книг, чем многие мейстеры. Всё, чего он достиг, он достиг сам — волей, упорством, дисциплиной. Многие благородные дамы мечтали бы о таком муже.       Я не ответила. Я смотрела, как Эймонд, принимая полотенце от оруженосца, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на галерею. На меня. Его лиловый глаз встретился с моим, и по моей спине пробежал холодок. Он знал, что мы здесь. Знал с самого начала. И он позволил нам смотреть — возможно, именно для этого.       — Я понимаю, что он непростой человек, — сказала Алисента, и её голос прозвучал почти умоляюще. — Но он не чудовище, каким его считают. Он просто... не умеет быть другим. Дайте ему шанс.       Я молча кивнула. Не потому, что согласилась. А потому, что не хотела спорить. Потому что слова Алисенты звучали искренне, и я не могла просто отмахнуться от них. Но где-то глубоко внутри я знала: одного шанса недостаточно. Чтобы растопить лёд, нужен огонь. А у меня не было даже искры.       Мы возвращались в замок, когда я столкнулась с Эйгоном. Это произошло в узком коридоре, соединявшем внутренний двор с жилыми покоями. Я шла, погружённая в свои мысли, и не заметила его, пока он не преградил мне путь.       Эйгон был пьян. От него разило вином, потом и чем-то сладковатым — возможно, опиумной настойкой, которую, по слухам, он употреблял. Его волосы, такие же платиновые, как у брата, были растрёпаны, а глаза — мутные, красные — смотрели на меня с наглым, оценивающим интересом.       — Леди Карина, — протянул он, растягивая слова. — Моя дорогая невестка. Или, вернее, не совсем жена. Говорят, мой брат до сих пор не почтил вас своим вниманием.       Я замерла. Мои пальцы сжали край плаща. Я не хотела этого разговора. Не здесь. Не сейчас.       — Принц Эйгон, — произнесла я холодно. — Вы пьяны. Возможно, вам стоит вернуться в свои покои.       Он рассмеялся — громко, неприятно, запрокинув голову. Затем его смех оборвался, и он оглядел меня с ног до головы. Медленно. Нахально. Так, словно я была лошадью на ярмарке.       — А вы хороши собой, — сказал он задумчиво. — Для нищей из обедневшего рода. Очень хороши. Мой брат, должно быть, слеп на оба глаза, раз оставляет такую жену одну.       Что-то внутри меня щёлкнуло. Месяц унижений, страха, одиночества. Месяц, когда я молчала и терпела. Всё это вскипело в моей крови и вырвалось наружу прежде, чем я успела подумать.       — А вы невоспитанны, — сказала я ровно. — Для богатого принца. Очень невоспитанны.       Эйгон замер. Его рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, словно я внезапно заговорила на высоком валирийском. Тишина, повисшая в коридоре, была почти комичной.       Я не стала ждать ответа. Я просто обошла его — быстрым, решительным шагом, — и направилась дальше по коридору. Моё сердце колотилось как бешеное. Я только что дерзнула принцу. Пьяному, распущенному, но всё же принцу. Это могло иметь последствия.       Но когда я оглянулась, он всё ещё стоял на том же месте, глядя мне вслед с выражением полнейшего недоумения на лице. Он не кричал, не угрожал, не звал стражу. Он просто стоял и смотрел. Я молчаливая. Я покорная. Я невидимка, которая не произнесла и двух слов за всё время при дворе. И вдруг — это.       Я ускорила шаг и скрылась за поворотом. И только там, прислонившись к холодной каменной стене, позволила себе выдохнуть. Мои руки дрожали. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь торжества. Я что-то ответила. Я огрызнулась. Я показала зубы. Впервые за долгое время я почувствовала себя не жертвой. А человеком, который может дать сдачи. Это было опасно. Это было глупо. Но, Семеро меня раздери, как же это было приятно.