Тень дракона

            Он стоял в дверном проёме, заполняя его целиком — высокий, тёмный, пахнущий драконом и небом. Я отступила на шаг, пропуская его внутрь, и он вошёл в мои покои так, словно они принадлежали ему. Что, по закону этого мира, было правдой. Всё, что у меня было, принадлежало ему. Включая меня саму.       Мы стояли друг напротив друга — ближе, чем требовали приличия, ближе, чем мне было комфортно. Я видела капли влаги на его платиновых волосах — не то дождь, не то конденсат от облаков, сквозь которые пролетала Вхагар. Видела тёмные круги под его единственным глазом — следы усталости, которую он никогда не признавал. Видела, как подрагивает мускул на его челюсти — единственный признак напряжения в этом безупречно контролируемом лице.       — Без вашего присутствия мне было не по себе, — сказала я.       Слова вырвались сами собой. Я не планировала их произносить. Но они были правдой — странной, неожиданной правдой, которую я осознала только в тот момент, когда увидела его на пороге. Да, я боялась его. Да, я не доверяла ему. Но в его отсутствие замок стал опаснее. Без него — без его холодного, сдерживающего присутствия — твари вроде Эйгона выползали из своих нор и чувствовали себя безнаказанными. Эймонд ничего не ответил. Он просто смотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, который, казалось, проникал под кожу и читал мысли. Я выдержала этот взгляд, не отводя глаз. Я не льстила. Я констатировала факт.       — Вы уезжали к родителям, — произнёс он наконец. Это был не вопрос.       — Да.       — Были причины?       Я покачала головой. Ложь далась легко — я слишком долго практиковалась.       — Никаких причин. Просто воспользовалась свободным временем. Захотелось повидать семью.       Он шагнул ближе. Ещё ближе. Теперь между нашими лицами было не больше фута. Я чувствовала тепло, исходящее от его кожи, — странное, почти неестественное тепло, словно внутри него горел огонь. Его сапфировый глаз скользил по моему лицу, изучая каждую деталь. Лоб. Скулы. Нос с веснушками, которые он, казалось, пересчитывал. Губы. Подбородок. Снова губы.       Я не могла понять выражение его лица. Это не было нежностью. Это не было угрозой. Это было что-то третье — оценка? Любопытство? Или что-то более тёмное, чему я не знала названия?       Я отпрянула первой. Отступила на шаг, увеличивая дистанцию, и почувствовала, как кровь приливает к щекам.       — Я рада вашему возвращению, — сказала я. — Надеюсь, ваша миссия прошла успешно.       Он усмехнулся — едва заметно, уголком губ.       — Вы лжёте, — сказал он. — Но я ценю усилие.       Я не стала спорить. Он был прав. Я была не рада его возвращению. Я была рада только тому, что его присутствие снова сделает замок безопаснее. Это разные вещи.       — Сегодня вечером, — произнёс он, и его тон изменился. Он больше не был холодно-изучающим. Он стал твёрдым, как приказ. — Вы придёте в мои покои. Мы выпьем вина. И вы расскажете мне, что происходило в моё отсутствие. Моё сердце пропустило удар.       — Я…       — Это не просьба. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри разрастается знакомая смесь страха и сопротивления. Но выбора не было. Как обычно. Я кивнула.       — Хорошо, — сказала я. — Я приду.       Он кивнул в ответ и вышел. Дверь закрылась за ним, и я осталась одна. Мои руки дрожали. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.       Вечер. Его покои. Вино и разговоры. Я знала, чем обычно заканчиваются такие приглашения. Но я также знала, что Эймонд — непредсказуем. Он мог хотеть просто поговорить. Мог хотеть допросить меня. Мог хотеть…       Я не стала додумывать. Я слишком устала, чтобы гадать.       Ближе к ночи за мной пришли служанки. Те же, что готовили меня к церемонии. Они омыли меня в горячей ванне, пахнущей розмарином и лавандой, растёрли кожу маслами, уложили волосы в мягкие локоны. Затем облачили в платье — лёгкое, струящееся, из полупрозрачного шёлка цвета слоновой кости. Оно завязывалось спереди тонкими лентами, и я сразу поняла, что это означает. Никаких сложных застёжек. Никакой многослойной брони. Это платье было создано, чтобы его сняли.       Прислуга знала, зачем принц зовёт жену в свои покои в такой час. И я тоже знала. Но, вопреки всему, я чувствовала странное спокойствие. Я уже прошла через столько ужасов за эти месяцы, что близость с мужем — даже с таким мужем, как Эймонд, — не казалась мне концом света. И это даже с учетом отсутствия опыта за обе жизни. Я дала себе слово: я переживу всё, кроме смерти. Всё остальное — просто жестокий урок. Просто ещё одна глава в этой бесконечной книге испытаний.       Меня проводили в его покои. Я никогда не была здесь раньше. Дверь открылась, и я шагнула внутрь, ожидая увидеть что-то в духе остального замка — тяжёлую роскошь, красный бархат, золото. Но покои Эймонда оказались другими.       Идеальная чистота. Никакого беспорядка, никаких лишних вещей. Стены — голый камень, без гобеленов и украшений. Мебель — тёмное дерево, простая, функциональная. Большой стол, заваленный картами и свитками. Книжные полки, заполненные ровными рядами томов. Камин, в котором горел огонь — единственный источник тепла и цвета в этой аскетичной комнате. И запах. Его запах — кожа, металл, драконий дым, — смешанный с ароматом старого пергамента и свечного воска.       Он сидел в обитом чёрной кожей кресле у камина, склонившись над резным столиком, на котором была разложена карта. Перед ним стояли деревянные фигурки — пешки, всадники, драконы, — расставленные в каком-то сложном, только ему понятном порядке. Он не поднял головы, когда я вошла. Его пальцы, длинные и изящные, передвигали одну из фигурок — маленького дракона с расправленными крыльями, — и он что-то тихо бормотал себе под нос.       Я стояла у двери, не зная, что делать. Он не приглашал меня сесть. Не обращал на меня внимания. Казалось, он полностью погружён в свои стратегические расчёты.       — Входите, — произнёс он наконец, не поднимая глаз. — Присаживайтесь. Я прошла и села в кресло напротив него, по другую сторону столика с картой. Он продолжал двигать фигурки, объясняя что-то — я слышала слова «фланг», «переправа», «резерв», — но мой разум был слишком взволнован, чтобы улавливать смысл. Я смотрела на его руки, на то, как они уверенно и точно передвигают пешки. Смотрела на его лицо, освещённое огнём камина. На тени, которые плясали на его скулах. На его повязку, за которой скрывалась тайна, до сих пор не разгаданная мной.       Я нервничала. Кусала губы, чувствуя на языке металлический привкус помады, которой меня натёрли служанки. Бегала взглядом по комнате — книги, оружие на стене, снова книги. Я не могла усидеть на месте, хотя старалась держаться прямо. Мои пальцы теребили край шёлкового платья.       Эймонд налил вина. Себе и мне. Движения его были плавными, отточенными, почти ритуальными. Он поставил кубок передо мной, но я не притронулась к нему. Он сделал глоток из своего и вернулся к карте.       Так продолжалось долго. Час. Может, два. Я потеряла счёт времени. Он передвигал фигурки, чертил что-то на полях карты, иногда возражал сам себе — тихо, вполголоса, словно вёл внутренний спор. Я сидела и слушала этот монолог, не понимая половины военных терминов, которые он использовал. Мои веки тяжелели. Я почти не спала в последние дни, и теперь, в тепле камина, в кресле, которое оказалось на удивление удобным, меня начало клонить в сон.       Я боролась. Я заставляла себя сидеть прямо, держать глаза открытыми. Я не хотела пить вино — алкоголь сделал бы меня уязвимой, а я должна была оставаться во всеоружии. Если ему вздумается устроить мне допрос. Если ему вздумается…       Я вздрогнула и проснулась. Оказалось, я всё-таки задремала — на мгновение, может, на несколько минут. Эймонд сидел в своём кресле и смотрел на меня. Карта была отодвинута в сторону. Фигурки сдвинуты в беспорядке.       — Вы не пьёте вино, — сказал он. — И не спрашиваете. Вас не интересует ничего, кроме книг о Таргариенах. Кровавые ритуалы. Древняя магия. Я молчала. Моё сердце забилось быстрее.       — Вы провели несколько недель в библиотеке, изучая валирийские тексты, — продолжал он. — Вы расспрашивали мейстера Орвина. Вы даже мою сестру пытались расспросить. Но сейчас, когда я здесь, перед вами, вы не задаёте ни одного вопроса.       Он наклонился вперёд, и огонь камина отразился в его сапфировом глазу, сделав его похожим на раскалённый драгоценный камень.       — Почему? — спросил он тихо. — Любопытство иссякло? Или вы наконец поняли, что некоторые тайны лучше не тревожить?       — Я поняла, — ответила я. Мой голос был хриплым после сна. — Что некоторые тайны опасны.       — Опасны. — Он усмехнулся. — Да. Опасны. Особенно для тех, кто задаёт слишком много вопросов. Особенно для тех, кто не умеет вовремя остановиться. Вы умеете вовремя останавливаться, Карина?       Он снова назвал меня по имени. И снова это заставило меня вздрогнуть.       — Я учусь, — сказала я. Он смотрел на меня. Долго. Молча. Затем медленно — очень медленно — протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы были горячими — неестественно горячими, — и они скользнули по моей щеке, по линии подбородка. Я замерла. Моё дыхание остановилось. — Вы дрожите, — сказал он. — Всегда дрожите. С первой нашей встречи. Но при этом вы не убегаете. Вы дерзите моему брату. Вы забираетесь на дракона. Вы сидите здесь, в моих покоях, хотя явно хотите оказаться где угодно, только не здесь.       — Всё потому, что я ваша жена, — перебивая, ответила я. — И это мой долг.       — Долг. — Он произнёс это слово так, словно пробовал его на вкус. — Вы всё время твердите о долге. Долг перед семьёй. Долг перед домом. Долг перед мужем. Кроме чувства долга Вас что-нибудь заботит?       Я не ответила. Я не знала, что отвечать. Потому что я сама не знала, что чувствую. Страх? Да. Любопытство? Да. Злость? Да. Но что-то ещё. Что-то, чему я не могла подобрать название.       Его пальцы скользнули ниже — по моей шее, по ключице, — и замерли на ленте, которая удерживала платье на плече. Он не тянул. Он ждал.       — Я хранил вам верность, — сказал он вдруг.       Я моргнула.       — Всё это время, — продолжил он. — Все эти месяцы. Пока вы прятались в библиотеке, пока вы убегали от меня, пока вы боялись меня. Я не прикасался ни к одной женщине. Из уважения к браку. Из уважения к вам.       Он замолчал. Его глаз смотрел прямо в мой, и в нём было что-то, что я не могла расшифровать. Гордость? Усталость? Или странное, почти неуловимое желание быть понятым?       — Но моё терпение, — сказал он, и его голос стал ниже, — на исходе. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня борются противоречивые эмоции. Он хранил мне верность. Он, принц, воин, всадник дракона, который мог иметь любую женщину в королевстве, — он ждал. Ждал, пока я буду готова. Или пока его терпение не лопнет.

      И он больше не хотел ждать.

      Я думала об Эйгоне. О его пьяных, грязных руках на моём теле. О его угрозах. О том, как он пытался взять меня силой, не спрашивая, не ожидая, не заботясь ни о чём, кроме своих животных инстинктов. И я думала об Эймонде, который сидел сейчас передо мной и ждал. Который мог бы взять меня силой в первую брачную ночь — и не взял. Который мог бы принудить меня в любой из этих месяцев — и не принуждал. Который сейчас смотрел на меня с выражением, которое было ближе к вопросу, чем к требованию.       Оба брата были Таргариенами. Оба были драконами. Но Эйгон был свиньёй, а Эймонд… Эймонд был чем-то другим. Более сложным. Более тёмным. Но в нём было благородство. Извращённое, жестокое, но благородство.       — Хорошо, — сказала я вслух.       Слово вырвалось само собой. Не очень уверенно. Почти обречённо. Но это было согласие. Моё решение.       — Это мой долг, — добавила я, словно пытаясь убедить саму себя.       Я встала с кресла, глядя куда-то в угол комнаты, в тёмное пространство между книжным шкафом и стеной, где плясали тени от камина. Мои пальцы, дрожащие и непослушные, принялись за ленты платья. Они были тонкими, шёлковыми, и путались в моих руках, словно живые. Я дёргала их, чувствуя, как горят щёки, как колотится сердце, как пульсирует кровь в висках. Прислуга позаботилась о том, чтобы платье было легко снять — достаточно потянуть за нужную ленту, и шёлк соскользнёт сам, — но мои пальцы не слушались. Они скользили по ткани, цеплялись за узелки, которые были завязаны так просто, что даже ребёнок справился бы. Но я не могла. Я не могла, потому что внутри меня всё кричало: остановись, беги, не делай этого.       Но бежать было некуда.       Его пальцы накрыли мои. Горячие, твёрдые, уверенные. До этого он встал с кресла — медленно, плавно, как хищник, который наконец-то поднялся после долгого ожидания, — и отвёл мои руки в стороны. Я стояла перед ним, не смея поднять глаза, и чувствовала, как его пальцы берутся за ленты. Одна. Вторая. Третья. Он развязывал их неторопливо, почти ритуально, и я слышала, как шёлк шелестит в его руках.       — Посмотрите на меня, — сказал он. Не приказ. Но и не просьба. Что-то среднее.       Я подняла глаза. Он смотрел на меня — пристально, не мигая, — и в его сапфировом глазу горел огонь. Не холодный, как обычно. Горячий. Голодный. Он сдерживал его — я видела, как напряжены мышцы его челюсти, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ленты, — но этот огонь рвался наружу. Эймонд наблюдал за моей реакцией, выражением лица. Пытался считать мои мысли, но, судя по всему, не смог.       Платье соскользнуло с моих плеч. Я почувствовала, как прохладный воздух касается обнажённой кожи, и по моим рукам побежали мурашки. Шёлк упал к ногам с тихим, почти неслышным шелестом, и я осталась стоять перед ним — обнажённая, беззащитная, дрожащая. Не от холода. От страха и чувства стыда. Широкой ладонью мужчину убрал мои волосы за спину. Не из заботы, а чтобы посмотреть. Оценить то, что предстало перед ним.       Он долго не отводил взгляда. Его глаз скользил по моему телу — медленно, изучающе, — и я чувствовала себя так, словно меня препарируют. Каждая линия. Каждая тень. Каждая дрожащая мышца. Он смотрел на меня, как смотрят на карту перед битвой — оценивая, запоминая, планируя.       Я очень хотела прикрыться. Скрестить руки на груди, спрятаться, исчезнуть. Но я заставила себя стоять неподвижно. Это мой долг. Это мой долг. Я повторяла это про себя, как молитву, но слова не приносили облегчения.       Его рука поднялась и коснулась моего плеча. Только кончики пальцев — горячие, сухие, — провели по коже от плеча до локтя. Я вздрогнула. Он не остановился. Его пальцы скользнули ниже, по моей талии, по изгибу бедра, оставляя за собой дорожку тепла. Прикосновение было лёгким, почти нежным, но в нём чувствовалась скрытая сила. Сдерживаемая мощь, которая в любой момент могла вырваться наружу.       — Всё еще дрожите, — едва усмехнувшись, заметил он. Ладонь едва ощутимо коснулась груди. Эймонд определенно был на порядок бесстыднее меня. Ему, наверное, даже в голову не приходило, что мне может быть так боязно и стыдно.       Я не ответила. Мой голос застрял где-то в горле. Наверняка не ошибусь, если промолчу.       Принц шагнул ближе. Теперь между нами не было расстояния. Я чувствовала тепло его тела — неестественное, обжигающее, — чувствовала запах кожи, металла и драконьего дыма, который окутывал меня, как плащ. Его дыхание касалось моего лба. Его пальцы всё ещё были на моём бедре, и я ощущала их давление — твёрдое, уверенное, властное.       Он наклонился, и его губы коснулись моих. Не так, как в брачную ночь — тогда это был захват, грубый и требовательный. Сейчас это было медленнее. Осторожнее. Но в этой осторожности чувствовалось не терпение, а контроль. Контроль над собой. Над зверем, который, как я теперь знала, жил внутри него. Но я знала, что это только начало. Он старался просто не спугнуть.       Поцелуй стал глубже. Его рука легла на мой затылок, удерживая мою голову на месте, не давая отвернуться. Губы принца были горячими, настойчивыми, и я чувствовала, как он пробует меня на вкус — медленно, тщательно, словно смакуя. Я не отвечала. Я просто стояла, закрыв глаза, и позволяла ему делать то, что он хотел.       А потом что-то изменилось. Эймонд вошел во вкус, отпустил контроль.       Я почувствовала это мгновенно — по тому, как напряглись мышцы его руки на моём затылке. По тому, как его дыхание стало глубже, тяжелее. По тому, как его поцелуй из осторожного стал требовательным, а затем — почти грубым. Его зубы коснулись моей нижней губы — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала укол боли. Зверь просыпался.       Он оторвался от моих губ и посмотрел на меня. Я часто видела край шрама — неровный, старый, — обычно уходящий под чёрную кожу. Его лицо, часто такое бесстрастное, теперь было искажено напряжением. Голодом. Желанием, которое он больше не мог контролировать.       — Пройдите к постели, — скомандовал он. Голос был низким, хриплым, тихим. Сердце замерло.       Я, конечно же, подчинилась. Мои ноги двигались сами собой, неся меня к огромной кровати с тёмным балдахином, на котором были вышиты драконы. Простыни были холодными, когда я опустилась на них. Я легла на спину, глядя в потолок, и слышала, как он снимает дублет. Шелест ткани. Звяканье пряжки. Тяжёлый стук сапог о каменный пол. Время не шло. Минуты длились вечность. Я даже заметила, что глаза оказались на мокром месте. От ужасного стыда, от смущения, от предвкушения. Я проглотила комок слез, и смахнула влагу с глаз.       А потом он был рядом. Нависал надо мной, опираясь на руки, и его платиновые волосы упали вперёд, щекоча мои плечи. Я видела его лицо так близко, как никогда раньше. Тонкую сетку морщин вокруг глаза. Капли пота на лбу. Он был прекрасен и ужасен одновременно, как сам дракон, которым он управлял.       Его рука скользнула ниже, по моей груди, по животу, и я зажмурилась, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой узел. Я не хотела этого. Я не хотела его. Но я дала согласие. Я сказала «хорошо». И теперь я должна была пройти через это.       Он рывком раздвинул мои колени. Его прикосновения больше не были осторожными, они обжигали; были твёрдыми, напористыми, требовательными. Я чувствовала его пальцы на своей коже — горячие, грубые, — и старалась не думать о том, что происходит. Думать о чём-то другом. О книгах. О небе. О драконе, который ждал своего всадника где-то за стенами замка.       Я вздрогнула, чувствуя, как принц ощупывает промежность, пристраиваясь. Не медля, он заполнил меня. Тяжело и мучительно выдохнул, будто мученик.       Я вскрикнула. Не громко — сдавленно, сквозь стиснутые зубы, — но он услышал. Боль была резкой, неожиданной, пронзившей меня насквозь. Мои пальцы вцепились в простыни так, что ногти царапнули ткань. Я чувствовала, как он растягивает меня — слишком большой, слишком грубый, слишком чужой, — и моё тело инстинктивно попыталось отстраниться. Я начала ерзать, выползать из-под тела. Мне на сегодня было достаточно.

Но не ему.

      Он не позволил. Его рука легла на моё бедро, удерживая на месте. Пальцы на ногах сжались в судорогах. Его дыхание стало громче, тяжелее. Принц бесцеремонно подмял мое тело под своё. Он начал двигаться — медленно, но с каждым движением всё более напористо, всё более ритмично. Каждый толчок выворачивал мою душу наружу. К такому навряд ли можно было привыкнуть.       Я приоткрыла потяжелевшие веки. Эймонд не смотрел на меня, но я была уверена, что в его лице не было ни нежности, ни сострадания. Только голод. Только желание. Только зверь, который вырвался из клетки и теперь брал то, что принадлежало ему.       Он двигался быстрее. Глубже. Его пальцы, сжимавшие моё бедро, наверняка оставят синяки. Я видела, как напрягаются мышцы его шеи, как блестит пот на его висках, как вздымается его грудь. Он был похож на дракона в человеческом обличье — первобытного, неукротимого, подчиняющегося только своим инстинктам.       Мне было больно. Мне было страшно. Мне было неловко до такой степени, что хотелось провалиться сквозь землю. Я чувствовала себя вещью — не женой, не партнёром, а просто телом, которое использовали. И от этого осознания к горлу подступил очередной комок.       Но я не плакала, не протестовала. Я просто лежала, вцепившись в простыни, и считала про себя. Раз, два, три. Вдох, выдох. Раз, два, три. Это закончится. Всё когда-нибудь заканчивается. Эта дрожь в теле, спазм в мышцах…       Его движения стали резче, беспорядочнее. Он наклонился ниже, и его лоб прижался к моему плечу. Я чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, — на своей коже. Его рука скользнула под мою спину, прижимая меня ближе, и я почувствовала, как его тело напрягается, как натянутая тетива.       А потом он замер. Глухой, низкий стон вырвался из его горла — звук, больше похожий на звериный рык, чем на человеческий голос. Он содрогнулся, и я почувствовала, как его вес опускается на меня полностью — тяжёлый, горячий, измождённый. Я давно была на пределе, и теперь смогла сделать полный вдох. Судорожный, неровный.       Несколько мгновений мы лежали неподвижно. Его дыхание постепенно замедлялось. Его пальцы, впивавшиеся в мою кожу, расслабились. Я лежала под ним, чувствуя, как ноет моё тело, как саднит кожа, как пульсирует боль где-то глубоко внутри. Но самое странное — я чувствовала облегчение. Это закончилось. Я пережила это. Я не сломалась.       Молодец.       Он приподнялся на локте и посмотрел на меня. Его лицо уже не было искажено голодом. Оно стало спокойнее, но в глазу всё ещё тлел огонь — теперь приглушённый, почти умиротворённый. Он протянул руку и отвёл прядь волос, прилипшую к моему мокрому лбу.       — Тебя не стошнило — сказал он тихо, с явной усмешкой. — На этот раз.       — Нет, — ответила я. Мой голос был хриплым. — на этот раз.       Он кивнул — коротко, почти удовлетворённо, — и лёг рядом. Его рука осталась на моём плече, тёплая и тяжёлая. Я смотрела в потолок, на тени, которые отбрасывал догорающий камин, и чувствовала странную пустоту. Не печаль. Не злость. Просто пустоту. Эймонд заметил мое напряжение, и заверил, что больше сегодня ко мне не прикоснется. Не станет тревожить кровоточащую рану. Облегчение наступило сразу.       Появилась возможность спокойно размышлять перед сном:       Я сделала это. Я стала настоящей женой. И теперь я знала, что могу выдержать всё, что угодно. Даже это. Даже свой собственный стыд и презрение к себе.       Где-то вдалеке, в Драконьем рву, Вхагар издала низкий, утробный рык. Словно чувствовала, что произошло. Словно разделяла со своим всадником этот момент торжества и покорения. Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон — глубокий, тяжёлый, без сновидений.       Последнее, что я почувствовала перед тем, как заснуть, было его дыхание на моём плече — ровное, спокойное, почти мирное. И его пальцы, которые всё ещё лежали на моей руке. Не сжимали. Не требовали. Просто лежали.