Тень дракона

      Я проснулась в его постели. Это было первое, что я осознала — ни свет, ни звук, ни запах, а само ощущение чужого пространства. Простыни подо мной были более грубыми, чем мои собственные, — плотный лён, а не тонкий шёлк, — и пахли иначе. Тем же дымом, кожей, металлом, а теперь ещё и мной. Мой запах смешался с его запахом, и от этого осознания мне стало не по себе.       Эймонда рядом не было. Я повернула голову и увидела пустое место на подушке, смятую простыню, едва заметную вмятину там, где лежало его тело. Он встал раньше меня — или, возможно, вообще не спал. От него осталось только тепло, всё ещё исходившее от ткани, и длинный платиновый волос на подушке.       Я села, придерживая одеяло у груди. Тело ныло. Не так, как я ожидала — не было той острой, пронзительной боли, — но глубокая, тупая ломота в мышцах напоминала о том, что произошло ночью. Я чувствовала её в бёдрах, в пояснице, в плечах, которые он сжимал слишком сильно. На левом бедре, там, где его пальцы впивались в кожу, начал проявляться синяк — бледно-лиловый, с неровными краями.       Я осторожно спустила ноги на холодный каменный пол. В камине ещё теплились угли — он, должно быть, подбрасывал дрова перед уходом, — и их слабый, умирающий свет отбрасывал длинные тени на стены. Моё платье всё ещё лежало на полу, скомканное, шёлковое, напоминавшее о вчерашней капитуляции. Я смотрела на него и чувствовала странную смесь стыда и облегчения. Стыда — потому что я сдалась. Облегчения — потому что самое страшное было позади.       Дверь открылась без стука. Я вздрогнула и инстинктивно натянула одеяло выше, но это была всего лишь служанка — та самая, с родинкой на подбородке, которая помогала мне готовиться к нашей несостоявшейся однажды ночи. Она вошла с охапкой моей одежды — чистой, выглаженной, пахнущей лавандой, — и поставила на стул у двери.       — Доброе утро, миледи, — сказала она. Её глаза скользнули по мне, по смятой постели, по синяку на бедре, и она опустила взгляд. — Принц Эймонд просил передать, что будет ждать вас к вечерней трапезе. Он улетел на патруль.       Я кивнула. Патруль. Значит, у меня есть целый день. Целый день, чтобы прийти в себя, переварить случившееся и надеть маску. Снова.       Служанка помогла мне одеться. Она не задавала вопросов, не делала замечаний, но её пальцы, когда она затягивала шнуровку, были осторожными — слишком осторожными, словно она боялась причинить мне боль. Возможно, она знала. Возможно, все служанки знали. В замке не было секретов.       Я вернулась в свои покои и провела утро в одиночестве. Приняла ванну — горячую, с маслами, — и смотрела, как вода смывает остатки его запаха с моей кожи. Синяк на бедре распустился полностью — тёмно-фиолетовый, почти чёрный по краям. Я коснулась его кончиками пальцев и поморщилась. Он был болезненным. Но эта боль была… честной. Осязаемой. Не то что та, что гнездилась где-то глубоко внутри и не имела названия.       День тянулся медленно. Я пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Пыталась вышивать, но игла то и дело колола пальцы. Я ходила по комнате, выглядывала в окно, прислушивалась к звукам замка. Вхагар ещё не вернулась. Небо было серым, обещающим дождь.       Ближе к вечеру я начала готовиться к трапезе. Не потому, что хотела его видеть. Потому, что должна была. Я выбрала платье серебристого цвета — закрытое, скромное, с высоким воротником, — и собрала волосы в простой узел. Никаких украшений. Никакой косметики. Я не хотела выглядеть так, словно пытаюсь ему понравиться. Я хотела выглядеть так, словно ничего не произошло.       Вечерняя трапеза проходила в малом зале, в узком семейном кругу. Алисента сидела во главе стола, прямая и бледная, с тенями под глазами, которых я раньше не замечала. Эйгон — на своём обычном месте, но сегодня он был трезв. Или почти трезв. Его взгляд, когда я вошла, был мрачным и злым, но он не сказал ни слова. Хелейна, сидевшая рядом с ним, тихо перебирала пальцами скатерть. Она часто так делала. Король отсутствовал — ему снова стало хуже.       Эймонд был уже там. Он сидел напротив моего места, выпрямившись, как всегда, и его сапфировый глаз встретил мой взгляд, едва я переступила порог. Он не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел — оценивающе, изучающе, — и я почувствовала, как подкрадывается паника. Я отвела глаза первой.       — Леди Карина, — произнесла Алисента. Её голос был усталым, но приветливым. — Присаживайтесь. Мы как раз собирались начинать.       Я заняла своё место напротив мужа. Слуги подали первое блюдо — тыквенный суп с имбирём, пахнущий осенью и пряностями. Я ела молча, не поднимая глаз от тарелки. Ложка казалась тяжёлой. Суп — безвкусным.       Разговор за столом тёк вяло. Алисента расспрашивала Эймонда о патруле — он отвечал кратко, односложно, не вдаваясь в подробности. Хелейна вдруг подняла голову и сообщила, что видела во сне синего дракона, который танцевал с серебристой лисой. Никто не знал, что на это ответить. Эйгон молча пил воду — только воду, — и это было так необычно, что я несколько раз бросила на него взгляд. Он не смотрел на меня. Он вообще ни на кого не смотрел.       Когда подали основное блюдо — жареную оленину с брусничным соусом, — Эймонд нарушил молчание.       — Моя жена этой ночью оказала мне честь, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, без эмоций, словно он говорил о погоде. — Мы наконец консумировали наш брак.       Моя ложка замерла на полпути к тарелке. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает снова — жаром, волной, пожаром. Он сказал это. Вот так просто. За столом. Перед своей матерью. Перед братом. Перед сестрой.       Алисента подняла глаза. На её лице мелькнуло что-то — удивление? Облегчение? — но она быстро взяла себя в руки.       — Это… хорошая новость, — сказала она осторожно. — Я рада.       Эйгон хмыкнул. Он не сказал ни слова, но его губы скривились в усмешке — гадкой, презрительной, — и он уткнулся в свою тарелку. Хелейна продолжала выкладывать узоры из крошек.       Я сидела, окаменев. Мой взгляд был прикован к тарелке. Я не могла поднять глаза. Не могла посмотреть ни на Алисенту, ни на Эйгона, ни тем более на Эймонда. Мои пальцы сжали ложку так, что побелели костяшки. Он объявил об этом. Он объявил об этом так, словно я была не женой, а кобылой, которую наконец-то объездили.       — Я надеюсь, в скором времени мы сможем ожидать наследника, — добавил Эймонд всё тем же ровным тоном. Он отрезал кусок оленины и отправил его в рот, словно не сказал ничего особенного.       Алисента бросила на меня быстрый, сочувственный взгляд. Какими же своенравными были ее сыновья… им не досталось ничего от матери.       — Всему своё время, — сказала она мягко. — Не будем торопить события.       Остаток ужина прошёл в молчании. Я не могла есть. Я просто сидела, глядя в тарелку, и считала минуты до того момента, когда смогу уйти. Мои щёки горели. Мои руки дрожали. Я чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение — голой, беззащитной, униженной.       Когда трапеза наконец закончилась, я встала из-за стола первой.       — Прошу меня извинить, — пробормотала я. — Я устала.       Я не стала ждать разрешения. Я вышла из зала быстрым, почти бегущим шагом, и направилась в свои покои. Мои каблуки стучали по каменному полу, эхом отдаваясь в пустых коридорах. Слуги, попадавшиеся на пути, прижимались к стенам, уступая дорогу. Я не видела их. Я ничего не видела.       Дверь моих покоев захлопнулась за мной, и я прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Меня трясло. Он объявил об этом. При всех. Как о достижении. Как о завоёванной крепости.       Я подошла к камину и уставилась на огонь. Мои мысли метались, как раненые птицы. С одной стороны — что я ожидала? Что он сохранит это в тайне? Что он будет деликатным? Это был Эймонд Таргариен. Деликатность не входила в число его добродетелей. С другой стороны — он назвал это честью. «Моя жена оказала мне честь». Странная формулировка. Словно я сделала ему подарок. Словно это было моё решение, а не его требование.       Я вспомнила его слова ночью. «Я хранил вам верность». «Из уважения к вам». И теперь, после того как всё случилось, он объявил об этом за столом — не чтобы унизить меня, а чтобы… Что? Заявить права? Подтвердить статус? Или просто потому, что он не знал, как иначе?       Я села в кресло и закрыла лицо руками. Я не знала, что чувствую. Злость? Стыд? Облегчение? Всё смешалось в тугой, неразрывный узел, который невозможно было распутать.       В дверь постучали. Я вздрогнула.       — Кто там?       — Это я, — раздался голос Алисенты. — Можно войти? Я помедлила. Затем встала и открыла дверь. Королева стояла на пороге — всё такая же бледная, уставшая, но в её глазах было что-то новое. Понимание? Сочувствие? Она держала в руках небольшой флакон из тёмного стекла.       — Я принесла вам мазь, — сказала она тихо. — От синяков. Она хорошо помогает. Старый рецепт мейстеров Хайтауэра.       Я молча приняла флакон. Он был холодным и гладким на ощупь.       — Мне жаль, что он объявил об этом так, — продолжила Алисента. — Эймонд… он не всегда понимает, как его слова звучат для других. Он мыслит фактами. Для него это был просто факт.       — Факт, — повторила я. Моё горло сжалось.       — Я знаю, что первая ночь редко бывает приятной, — сказала Алисента. Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону, в тёмный угол комнаты. — Я помню свою. Я плакала потом. Долго. Мне казалось, что я потеряла что-то важное. Что я больше никогда не буду прежней.       Она замолчала. Я смотрела на неё и видела не королеву, а женщину — уставшую, многое пережившую, пытающуюся помочь другой женщине.       — Но это проходит, — продолжила она. — Не сразу. Но проходит. И со временем… становится легче. Особенно если муж проявляет терпение. Эймонд ждал несколько месяцев. Это больше, чем многие мужчины могут сказать о себе.       Я вспомнила его лицо ночью. Его голод. Его зверя. Но также — его слова. «Из уважения к вам». Его пальцы, которые не были грубыми — по крайней мере, не настолько, насколько могли бы быть.       — Он не чудовище, — сказала я тихо. — Не такое, как я думала.       Алисента грустно улыбнулась.       — Он мой сын. Я знаю его недостатки. Их много. Но в нём есть и достоинства. Просто их труднее увидеть.       Она сжала мою руку — легко, почти невесомо, — и вышла. Дверь закрылась за ней, и я осталась одна. Я открыла флакон. Мазь пахла ромашкой и чем-то ещё — мятой, возможно, или эвкалиптом. Я нанесла её на синяк, чувствуя, как прохладное вещество успокаивает ноющую боль.       В ту ночь он снова пришёл. Без предупреждения. Без приглашения. Просто открыл дверь и вошёл, как делал всегда. Я сидела в кресле у камина с книгой, которую не читала, и подняла глаза, когда он появился на пороге.       — Вы не спите, — сказал он.       — Нет.       Он прошёл в комнату и сел в кресло напротив меня. Его движения были усталыми — я видела это по тому, как он опустился в кресло, как потёр переносицу под повязкой. Патруль, должно быть, был долгим.       — Вам больно? — спросил он вдруг. Без волнения в голосе, но со стальной ноткой. Он спросил о том, о чем здешние мужья обычно не интересуются. Я на мгновение растерялась. Он никогда не спрашивал о моём самочувствии прежде. Никогда. Видимо, он думал об этом, потому что я раньше всех покинула ужин под предлогом недомогания. А дело ведь было в ином.       — Немного, — ответила я. — Но терпимо.       Он кивнул. Его глаз скользнул по моему лицу, по шее, по плечам, укрытым шалью.       — Я был… груб, — сказал он. Это было не извинение. Скорее, констатация. Но что-то в его тоне заставило меня подумать, что он пытается. Пытается сказать то, что чувствует, на том языке, который ему доступен.       — Вы были собой, — ответила я.       Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Это комплимент или оскорбление?       — Это факт. Неоспоримый.       Мы сидели в молчании. Огонь потрескивал в камине. За окном выл ветер, принося с моря запах соли и водорослей. Я смотрела на его лицо, освещённое пламенем, и впервые за долгое время не чувствовала страха. Настороженность — да. Неловкость — да. Но не тот животный, парализующий ужас, который охватывал меня в первые месяцы.       — Я не знаю, как быть женой, — сказала я вдруг. Слова вырвались сами собой, и я пожалела о них мгновенно.       Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.       — А я не знаю, как быть мужем, — ответил он. — По крайней мере, таким мужем, которого вы, вероятно, хотели бы иметь.       Эймонд говорил без сожаления. Просто излагал свои мысли, свои наблюдения.       — Но я знаю, как быть принцем. Как быть воином. Как защищать то, что моё. — Он сделал паузу. Конечно, у Эймонда были достоинства. Он знал о них. — Вы — моё. Теперь — по-настоящему. И я буду защищать вас. От всех.       От всех. Эти слова повисли в воздухе. Я думала об Эйгоне. О мейстере Орвине. О письме, которое перехватили. О тенях, которые следовали за мной по пятам. Знал ли он? Знал ли он о том, что случилось в его отсутствие? Или это было просто обещание — общее, ни к чему не обязывающее?       — Спасибо, — сказала я. И это не было ложью.       Он встал. Подошёл ко мне, наклонился и коснулся губами моего лба. Жест был странным — не страстным, не властным, а почти ритуальным. Затем он выпрямился и направился к двери.       — Я не останусь сегодня, — сказал он. — Отдыхайте. Дверь закрылась. Я осталась одна, глядя на огонь, и чувствовала странное тепло в груди. Не любовь. Даже не симпатия. Скорее, искра понимания. Мы оба не знали, как быть супругами. Мы оба были пленниками этого брака — по разным причинам, разными путями, — но оба старались. Каждый по-своему. Он — своей грубой, воинской честностью. Я — своим молчаливым, осторожным терпением.       Возможно, этого было достаточно. По крайней мере, на сейчас.       Следующие недели принесли странное, хрупкое перемирие. Эймонд приходил в мои покои раз в несколько дней — всегда вечером, всегда без предупреждения, — и мы проводили ночи вместе. Это не было похоже на близость влюблённых. Это было похоже на сделку. На договор. На исполнение долга, который мы оба признавали, но не любили. Он не был нежным — он не умел быть нежным, — но он больше не был жестоким. Он сдерживал зверя. Я чувствовала это по тому, как напрягались его мышцы, как он иногда замирал, переводя дыхание, как его пальцы, сжимавшие мои плечи, иногда разжимались — намеренно, сознательно, — чтобы не оставить новых синяков. Он противился своей природе. Иногда выходило хорошо, иногда — плохо. Реже — не получалось вовсе.       Я не проявляла инициативы. Я не отвечала на его поцелуи — только принимала их. Я не обнимала его — только позволяла обнимать себя. Я всё ещё не была готова к большему. Но я больше не испытывала животного страха. И это был прогресс.       Днём мы почти не виделись. Он пропадал на патрулях, на тренировках, на каких-то тайных совещаниях, о которых я не спрашивала. Я вернулась в библиотеку — но теперь мой интерес сместился. Я больше не искала книг о валирийских ритуалах. Я искала книги о браке. О том, как строить отношения. О том, как быть женой. Смешно. В моём мире я смеялась над такими книгами, а теперь изучала их с усердием прилежной ученицы. Разные миры, как-никак.       Однажды вечером, когда мы лежали в постели — я на спине, глядя в потолок, он рядом, с рукой на моём плече, — я набралась смелости.       — Расскажите мне о Вхагар, — попросила я. Он повернул голову. Его глаз блеснул в темноте.       — Что именно?       — Всё. Как вы стали её всадником. Что вы чувствуете, когда летите. Почему она слушается только вас.       Он долго молчал. Я уже решила, что он не ответит, когда он заговорил. Тихо. Медленно. Словно подбирал слова, которые редко использовал.       — Я пришёл к ней ночью, — сказал он. — Мне было десять. Все говорили, что это безумие. Что она убьёт меня. Она была старой, даже тогда. Самой старой из всех драконов. Она видела Завоевание. Она видела гибель Валирии. Она потеряла больше всадников, чем я прожил лет.       Он замолчал. Его пальцы на моём плече чуть сжались.       — Я просто стоял перед ней, — продолжил он. — И смотрел. Она смотрела на меня. Я думал, что умру. Но я не умер. Она позволила мне подойти. Позволила коснуться её. А потом она позволила мне взлететь.       — Это был ритуал? — спросила я осторожно. — То, о чём вы говорили раньше? Связь? Он резко повернулся ко мне. Его лицо было слишком близко, и я снова увидела этот огонь в его глазу — настороженный, предупреждающий.       — Вы всё ещё хотите знать? — спросил он. — Даже после всего?       — Я хочу понять, — ответила я. — Не чтобы использовать против вас. Просто чтобы понять.       Он долго смотрел на меня. Затем отвёл взгляд.       — Когда-нибудь, — сказал он. — Не сегодня. Но когда-нибудь я расскажу вам.       И я приняла это. Потому что в его голосе не было угрозы. Только усталость. Только тяжесть тайны, которую он нёс слишком долго и которой не с кем было поделиться. За окном снова завыл ветер, и где-то вдалеке, в Драконьем рву, Вхагар ответила ему низким, утробным рыком. Словно знала, что говорят о ней. Словно слушала. Я закрыла глаза и заснула. А на следующее утро всё изменилось. Я проснулась от стука в дверь. Громкого. Настойчивого. Я села в постели, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от неожиданности. Рядом со мной никого не было — Эймонд ушёл рано, до рассвета, как обычно.       — Войдите, — сказала я, натягивая одеяло. Дверь распахнулась. На пороге стоял Бек, мой молчаливый слуга. Его лицо было бледным, а глаза — расширенными. Он тяжело дышал, словно бежал через весь замок.       — Миледи, — выдохнул он. — Там… там принц Эйгон. Он…       — Что?       — Он мёртв.       Мир замер. Я смотрела на Бека, не в силах осознать услышанное. Эйгон? Мёртв? Как? Когда?       — Его нашли в его покоях, — продолжал Бек, запинаясь. — Этим утром. Он не проснулся. Мейстеры говорят… говорят, яд.       Яд. Я сглотнула. В моей голове вихрем пронеслись образы. Эйгон за ужином — трезвый, мрачный, не проронивший ни слова. Его усмешка, когда Эймонд объявил о консумации. Его пьяные руки на моём теле. Его угрозы.       И слова Эймонда: «Я буду защищать вас. От всех».       Холодок пробежал по моей спине. Я отбросила одеяло и начала одеваться. Мои руки дрожали, но мысли были ясными. Я должна была увидеть это сама. Я должна была знать.       Когда я вышла в коридор, замок уже гудел, как потревоженный улей. Слуги перешёптывались в углах, стражники мрачно переглядывались, придворные дамы прижимали платки к губам. В воздухе висела тяжёлая, гнетущая атмосфера — смесь страха, шока и тёмного, невысказанного подозрения.       Я шла через коридоры к покоям Эйгона. Сердце колотилось в груди. Я не знала, что скажу. Не знала, что сделаю. Но я должна была увидеть.       У дверей стояла стража. Они скрестили копья передо мной.       — Простите, миледи. Вход запрещён.       — Кто приказал?       — Принц Эймонд.       Я замерла. Эймонд. Он уже был там. Уже взял всё под контроль.       Я повернулась и пошла прочь. Мои мысли метались. Я вспомнила его лицо, когда он говорил о защите. Его спокойный, ровный тон. Его обещание.       И я поняла, что наш хрупкий мир только что дал трещину. Потому что теперь я не знала, кто на самом деле лежит рядом со мной по ночам. Муж, который защищает свою жену? Или чудовище, которое уничтожает всех, кто встаёт у него на пути? Был ли это он? Мой безжалостный муж? Или же над Таргариенами нависла угроза извне?       Ветер за окном взвыл громче, и Вхагар ответила ему — долгим, протяжным рёвом, от которого задрожали стёкла. Словно дракон знал. Словно он чувствовал кровь, пролитую в этих стенах. А я стояла в тёмном коридоре и смотрела в пустоту, понимая, что игра, в которую я ввязалась, только начинается. И ставки в ней — выше, чем я могла себе представить.