Тень дракона

      Смерть Эйгона окутала Красный Замок тишиной. Не той тишиной, что приходит с ночью — мягкой, укутывающей, убаюкивающей, — а другой. Густой, как кисель, звенящей, полной невысказанных обвинений и спрятанных страхов. Слуги ходили на цыпочках, говорили шёпотом, избегали смотреть друг другу в глаза. Придворные дамы облачились в чёрное, и их траурные платья шелестели по коридорам, как крылья потревоженных воронов. Даже факелы, казалось, горели тише — их пламя съёжилось, приглушённое всеобщим горем.       Или не горем. Страхом.       Я стояла у окна в своих покоях, глядя на внутренний двор, где слуги готовили погребальный костёр. Драконья традиция требовала кремации, и тело Эйгона — бледное, безжизненное, с застывшим выражением удивления на лице, как шептались служанки, — должно было отправиться в пламя на закате. Я не пошла прощаться. Я не хотела видеть его мёртвым. Не потому, что скорбела. Потому что боялась — боялась, что, глядя на его бездыханное лицо, я ничего не почувствую. Или, хуже того, почувствую облегчение.       Поминки проходили в Большом зале. Тот самый зал, где я когда-то стояла перед Железным Троном, где меня представляли двору как жену Эймонда, где я впервые увидела этот мир во всём его мрачном великолепии. Теперь он был задрапирован чёрным. Чёрные знамёна свисали со стен, скрывая драконьи морды и сцены древних побед. Чёрные свечи горели на длинных столах, и их воск капал на скатерти, как чёрные слёзы. Запах ладана — густой, сладковатый, удушливый — смешивался с запахом горячего воска и увядающих цветов.       Алисента стояла у подножия трона. Она была в чёрном с головы до ног — чёрное платье, чёрная вуаль, чёрные перчатки, — и казалась собственной тенью. Её лицо, бледное до прозрачности, было неподвижным, как маска. Она не плакала. Королевы не плачут на публике. Но её глаза — тёмные, запавшие, окружённые тенями — были глазами женщины, которая потеряла слишком много.       Я подошла к ней, когда церемония закончилась и придворные начали расходиться. Мои шаги были тихими, почти беззвучными на каменном полу. Я не знала, что сказать. «Мне жаль»? Это было бы ложью — мне не было жаль Эйгона. «Сочувствую вашей утрате»? Тоже ложь — я не сочувствовала утрате этого человека. Но я сочувствовала ей. Матери, потерявшей сына. Даже если этот сын был чудовищем.       — Ваша милость, — тихо произнесла я, останавливаясь рядом.       Алисента повернула голову. Под вуалью её лицо казалось размытым, призрачным.       — Леди Карина, — ответила она. Её голос был сухим, надтреснутым. — Спасибо, что пришли.       — Я хотела выразить соболезнования, — сказала я. — Потерять сына... это ужасно.       Алисента долго смотрела на меня. Затем её губы дрогнули — не в улыбке, а в каком-то подобии горькой усмешки.       — Вы не скорбите о нём, — сказала она. — Я знаю. Вы не обязаны притворяться. Не передо мной.       Я не стала спорить. Она заслуживала правды — хотя бы в этом.       — Нет, — признала я. — Не скорблю. Но я скорблю о вашей боли. Вы не заслужили этого.       Алисента отвела взгляд. Её пальцы, сжимавшие край чёрного платка, дрожали.       — Матери не должны хоронить детей, — сказала она тихо. — Это противоестественно. Это... — Она замолчала, не в силах закончить фразу. Затем глубоко вздохнула и расправила плечи. — Но я благодарна вам. За то, что вы здесь. За то, что вы появились в этом замке.       Я удивлённо моргнула.       — Правда?       — Да. — Она повернулась ко мне и взяла мои руки в свои. Её перчатки были холодными, как лёд. — Вы принесли в этот дом что-то, чего здесь давно не было. Спокойствие. Рассудительность. Тишину, которая лечит, а не ранит. Я рада, что вы стали женой моего сына. Даже если этот брак... нелёгок.       — Спасибо, — прошептала я.       Алисента сжала мои руки крепче и подалась чуть вперёд. Её голос стал тише — почти шёпотом, предназначенным только для меня.       — Но будьте осторожны, — сказала она. — Теперь, когда Эйгона нет, Эймонд — главный претендент на трон. Мой муж угасает с каждым днём. Когда его не станет — а это случится скоро, — корона перейдёт к Эймонду. Или к тому, кто окажется сильнее.       Я сглотнула.       — Вы думаете, он...?       — Я думаю, что мой сын опасен, — перебила Алисента. Её глаза под вуалью блестели — не от слёз, а от чего-то более тёмного. Страха? Предостережения? — Он хитёр. Он амбициозен. Он жаден до власти. И теперь, когда его главный соперник мёртв, никто не стоит у него на пути. Даже вы.       Мои пальцы похолодели.       — Я его жена, — сказала я. — Он не причинит мне вреда.       — Он не причинит вам вреда, пока вы ему полезны, — ответила Алисента. — Или пока он... привязан к вам. Но привязанность Эймонда — вещь переменчивая. Я знаю своего сына. Я люблю его. Но я знаю его. Будьте осторожны, Карина. Пожалуйста.       Она отпустила мои руки и отошла, оставив меня стоять в пустом зале, среди чёрных свечей и увядших лилий. Её слова эхом звучали в моей голове. «Даже вы». «Пока вы ему полезны». «Будьте осторожны».       Я смотрела на Железный Трон — громаду из мечей, возвышавшуюся в центре зала, — и думала о том, что Алисента права. Эймонд был опасен. Он всегда был опасен. И теперь, когда его брат мёртв, эта опасность увеличилась стократно.       Но было и кое-что ещё. Что-то, о чём Алисента не знала. Или не хотела говорить.       Я думала об Эйгоне. О том, как он умер. Яд. Кто-то отравил его. Кто-то, кто имел доступ к его покоям, к его еде, к его вину. Кто-то, кто хотел его смерти.       Кто-то, кто обещал защищать меня. От всех. Да, это мог быть и он…       Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Нет. Я не могла так думать. Не сейчас. Не без доказательств. Но семя подозрения уже было посажено. И оно начинало прорастать. История с мейстером раскрыла мне глаза. Эймонд разделался с ним на раз-два. И с его учеником - тоже. Он ведь не Божий одуванчик. Совсем нет.       Дни после похорон текли странно. Замок пытался вернуться к обычной жизни, но смерть Эйгона оставила трещину, которую невозможно было замазать. Эймонд стал чаще появляться на публике. Он присутствовал на заседаниях Малого совета, принимал лордов, раздавал указания. Его голос — стальной, уверенный — звучал в тронном зале, и придворные слушали его с тем подобострастием, которое раньше приберегали для короля. Визерис угасал в своих покоях, и все знали, что скоро — очень скоро — Эймонд займёт его место.       Я наблюдала за ним со стороны. За тем, как он двигается, как говорит, как смотрит на людей. Он был создан для власти — это было очевидно. Его холодная уверенность, его резкий ум, его способность просчитывать ходы на десять шагов вперёд. Всё это делало его идеальным правителем. И идеальным врагом.       Наши ночи продолжались. Он приходил ко мне раз в несколько дней — всегда вечером, всегда без предупреждения, — и мы исполняли супружеский долг с той же молчаливой, отстранённой эффективностью, с какой выполняли все остальные обязанности. Он не был груб — по крайней мере, не так, как в первый раз. Но он не был и нежен. Его прикосновения были твёрдыми, уверенными, лишёнными той осторожности, которая приходит с настоящей близостью. Он брал то, что принадлежало ему по праву, и я отдавала это, не сопротивляясь. Так было проще.       Но легче не становилось.       В одну из таких ночей, когда он лежал рядом, восстанавливая дыхание, а я смотрела в потолок и считала трещины в каменной кладке, я набралась смелости.       — Это всегда будет так? Он повернул голову. Его сапфировый глаз блеснул в темноте.       — О чём вы?       — О близости, — сказала я. Мои щёки горели, но я заставила себя продолжать. — Мне... чаще больно, чем приятно. Это похоже на пытку, которую нужно пережить.       Повисла тишина. Долгая. Напряжённая. Я чувствовала, как его взгляд буравит меня, и уже пожалела о своих словах. Не стоило. Не стоило показывать слабость. Не стоило жаловаться.       Но когда он заговорил, его голос был... другим. Не холодным. Не насмешливым. Скорее, задумчивым.       — Вы должны были сказать раньше, — произнёс он.       — Я не знала, что можно.       Он приподнялся на локте и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным — как в те моменты, когда он изучал карту перед битвой. Никакой насмешки. Никакого превосходства. Только холодное, аналитическое внимание.       — То, чему учат благородных девиц перед свадьбой, — сказал он, — это чушь. Полная и абсолютная. Близость не должна быть пыткой. Даже по договорённости.       Я моргнула.       — Тогда... как? Он не ответил словами. Вместо этого он протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы — горячие, но на этот раз удивительно осторожные — провели по моей щеке, по линии скулы, по подбородку. Затем скользнули ниже, по шее, по ключице, и остановились.       — Закройте глаза, — сказал он. Я подчинилась. И в темноте, лишённая зрения, я почувствовала всё иначе. Его прикосновения стали более отчётливыми, более яркими. Он не торопился. Его пальцы исследовали моё тело с той же методичностью, с какой он передвигал фигурки на карте — изучая, запоминая, находя слабые места. Но на этот раз это не было грубо. На этот раз это было... по-другому.       — Вот здесь, — сказал он тихо, касаясь точки за моим ухом. — И здесь. — Его пальцы скользнули по моему плечу. — И здесь. — Они спустились к запястью. — Вы чувствуете? Я чувствовала. Странное тепло разливалось по телу от каждого прикосновения. Не жаркое, не обжигающее, а мягкое, почти успокаивающее. Мои мышцы, обычно напряжённые в его присутствии, начали расслабляться.       — Это не должно быть больно, — сказал он. Видимо, Эймонд и не догадывался, что я чувствовала. Быть может, он никогда об этом не думал. До сего момента. — Если женщина расслаблена, и готова.       — Откуда вы знаете? — спросила я, не открывая глаз.       Он хмыкнул.       — Я много читаю. Не только военные трактаты.       Я чуть не рассмеялась. Эймонд Таргариен, жестокий воин и всадник Вхагар, читал трактаты о том, как доставить женщине удовольствие. Это было так нелепо, так неожиданно, так... по-человечески.       Он продолжал. Его руки двигались медленно, осторожно, находя точки, о существовании которых я даже не подозревала. Его губы следовали за пальцами — не целуя, а скорее касаясь, пробуя на вкус. И постепенно, к моему собственному удивлению, напряжение спало. На его место пришло что-то другое. Не страсть — я всё ещё не была готова к страсти. Но тепло. Приятие. Отсутствие сопротивления.       Когда он снова вошёл в меня, это было иначе. Медленнее. Глубже. Он смотрел на меня — его глаз был открыт, внимателен, — и я чувствовала, что он следит за моей реакцией. Подстраивается. Учится.       — Так лучше? — спросил он, и его голос был низким, хриплым.       — Да, — выдохнула я. И это была правда.       Позже, когда он лежал рядом и его дыхание становилось ровным, я вдруг осознала кое-что странное. Он принюхивался. Его нос касался моего плеча, моих волос, и он вдыхал мой запах — глубоко, медленно, словно запоминая.       — Что вы делаете? — спросила я. Он замер. На мгновение мне показалось, что он смутился — хотя представить Эймонда Таргариена смущённым было почти невозможно.       — Ничего, — ответил он. Но его пальцы, лежавшие на моём плече, чуть сжались. — У вас... приятный запах. Лаванда. И что-то ещё. Вереск?       — Да, — сказала я, удивлённая. — Моя кузина Крис присылает мне вересковое масло из наших земель.       — Вереск, — повторил он с чувством. — Мне нравится.       Это было так странно. Так неожиданно интимно. Не секс — а это. Признание в том, что ему нравится мой запах. Что он замечает такие мелочи. Что где-то под бронёй из стали и драконьего дыма есть что-то ещё. Что-то, что способно чувствовать.       Но утром всё возвращалось на круги своя. Он уходил до рассвета, и днём мы снова становились чужими. Вежливыми, холодными, соблюдающими протокол. Он не искал меня. Я не искала его. И это было... странно. После ночей, когда он был так близок, дневное отчуждение казалось ещё более резким.       Я думала об этом, сидя в библиотеке над очередной книгой. О том, как он принюхивался к моим волосам. О том, как спросил: «Так лучше?» О том, как его пальцы находили точки, о которых я сама не знала. В эти моменты он был почти... заботливым. Но днём он снова становился холодным, как сталь. И я не знала, какая версия настоящая.

Возможно, обе.

Возможно, ни одна.

      Наши отношения были построены на взаимоуважении — это я поняла довольно быстро. Он уважал меня за то, что я не сломалась. За то, что залезла на дракона. За то, что дерзила его брату. За то, что задавала вопросы, даже когда боялась. Я уважала его за то, что он ждал. За то, что сдерживал зверя. За то, что пытался — пусть неуклюже, пусть по-своему, — но пытался быть лучшим мужем, чем мог бы быть.       Но уважение — это не любовь. И не доверие. Мы оба это знали. Слишком много тайн лежало между нами. Слишком много недомолвок. Я не знала, что скрывается за его повязкой. Он не знал, что случилось с Эйгоном — или знал, но молчал. Я точно не знала, кто убил мейстера Орвина и его ученика. Он не знал, что я подозреваю его. Или знал, но молчал.       Мы были как два корабля, плывущих в тумане. Мы видели очертания друг друга, но не могли разглядеть деталей. И этот туман становился всё гуще с каждым днём.       Через несколько дней после похорон Эйгона в мою дверь постучали поздно вечером. Я ожидала Эймонда — он иногда приходил без предупреждения, — но на пороге стоял Бек. Его лицо было бледным, а в руках он держал сложенный пергамент.       — Миледи, — сказал он тихо. — Это пришло для вас. С чёрного хода. Какой-то мальчишка принёс и сразу убежал.       Я взяла пергамент. Он был грязным, помятым, запечатанным простым воском без герба. Моё сердце забилось быстрее.       — Спасибо, Бек. Можешь идти.       Он кивнул и исчез. Я закрыла дверь, сломала печать и развернула письмо. Почерк был незнакомым — корявым, неумелым, словно писал человек, не привыкший держать перо. «Леди Карина, Вы меня не знаете. Но я знаю кое-что, что вам следует узнать. Ваш муж — не тот, кем кажется. Если хотите знать, приходите завтра в полночь в «Сломанную мачту». Это таверна у Рыбного рынка. Я расскажу вам правду. Не говорите никому. Особенно ему».       Я перечитала. Мои руки дрожали. Кто-то знал. Кто-то знал правду — или то, что считал правдой. И этот кто-то хотел предупредить меня.       Я вспомнила слова Алисенты. «Будьте осторожны». «Он опасен». «Даже вы».       Я вспомнила мейстера Орвина, который тоже хотел рассказать мне правду и умер. Его ученика Аллана, который умер с арбалетным болтом в горле, не успев произнести и слова. Я вспомнила Эйгона. Его внезапную, покрытую мраком, смерть.       И я вспомнила Эймонда. Его обещание защищать меня. Его запах. Его голос, когда он спросил интересовался, как мое самочувствие. Его лицо, когда он вдыхал запах вереска в моих волосах.       Мог ли он убить своего брата? Мог. Он был способен на многое. Но стал бы он убивать меня? Свою жену? Женщину, которую он обещал защищать? Женщину, к чьему запаху он принюхивался в темноте? Наверное, да. Но на то нужны были бы веские причины.       Я сожгла письмо в камине и смотрела, как пламя пожирает пергамент. Затем подошла к окну и уставилась на море. Луна висела низко над водой, отбрасывая серебристую дорожку на волны.       Завтра в полночь. «Сломанная мачта».       Я знала, что это может быть ловушкой. Знала, что рискую. Но я также знала, что если не узнаю правду, то сойду с ума от подозрений. А сойти с ума в этом замке — значило умереть.       Я должна была пойти.       Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела, как дверь открывается. Эймонд стоял на пороге. Его лицо было в тени, но я видела блеск его глаза.       — Вы не спите, — сказал он.       — Нет.       — Я тоже.       Он вошёл, закрыл дверь и сел в кресло у камина. Я осталась стоять у окна. Между нами было расстояние в несколько шагов, но мне казалось, что это пропасть.       — О чём вы думаете? — спросил он.       — О многом, — ответила я.       — О моём брате? Я замерла.       — Отчасти, — признала я.       Он кивнул. Его лицо было спокойным, но я видела напряжение в его плечах.       — Вы думаете, это я убил его, — сказал он. Не вопрос. Не догадка. Утверждение.       Я молчала.       — Вы имеете право так думать, — продолжил он. — У меня были мотивы. Я главный претендент на трон теперь. И я обещал защищать вас — а он был угрозой.       Моё сердце пропустило удар. Что он только что сказал?!       — Откуда вы...?       — Моя мать рассказала мне, — сказал он тихо. — Не всё. Но достаточно. Я знаю, что он пытался... что он поднял на вас руку. Я знаю, что вы ударили его кубком. Я знаю, что моя мать остановила его.       Я смотрела на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он знал. Всё это время — знал.       — Почему вы ничего не сказали? — прошептала я.       — Потому что ждал, что вы расскажете мне сами. — Его голос был ровным, но в нём слышалась странная, едва уловимая горечь. Не упрёк. — И вы не сказали. Вы не доверяете мне.       — А вы доверяете мне? — резко спросила я. Почти со злобой. Он долго смотрел на меня. Затем встал, подошёл к окну и остановился рядом.       — Нет, — сказал он. — Я не доверяю никому.       — Тогда мы квиты.       Он повернулся ко мне. Его лицо было совсем близко, и я снова чувствовала этот запах — кожа, металл, едва уловимый парфюм. И под ним — что-то ещё. Что-то, что я не могла назвать.       — Я не убивал его, — сказал он тихо. — Не потому, что не мог. Не потому, что не хотел. А потому, что это было бы слишком просто. Слишком очевидно. Я не оставляю следов.       — Тогда кто?       — Я не знаю. — Его челюсть сжалась. — Пока. Но я узнаю. И когда узнаю, этот человек пожалеет, что родился на свет.       Он говорил это с такой холодной, спокойной уверенностью, что у меня по спине побежали мурашки. В этот момент я поверила ему. Не потому, что он был моим мужем. Не потому, что я хотела ему верить. А потому, что он был слишком горд, чтобы лгать. Признаться в убийстве — это одно. Отрицать его, когда ты его совершил — это слабость. А Эймонд Таргариен не был слабым.       — Завтра, — сказал он вдруг. — Я улетаю на несколько дней. Патруль. Когда вернусь, мы поговорим. Обо всём. О тайнах. О символах. О том, что вы хотели знать.       Он наклонился и коснулся губами моего лба. Эймонд сделал этот жест не из любви или порыва нежности. Просто подобное было в его понимании взаимоотношения супругов. Некий сценарий. Он следовал ему. Затем он вышел, не сказав больше ни слова.       Я стояла у окна и смотрела на луну. Завтра. Он улетает завтра. А завтра в полночь я должна быть в «Сломанной мачте». Это был шанс. Возможно, последний шанс узнать правду до того, как он вернётся.       Я не знала, кому верить. Не знала, кто друг, а кто враг. Но я знала одно: завтра всё изменится. Так или иначе.