Справедливость по-беловски

Шиншилла — хрупкое, пугливое создание, которое привыкает к человеку не сразу. Она осторожна, боится резких движений и криков, но если чувствует безопасность — раскрывается, становится ласковой и доверчивой. В дикой природе она живёт колониями, и одиночество для неё — почти смерть. Но стоит испугать этого зверька — и он сбросит клок шерсти, оставляя человека без доверия, заслужить которое во второй раз не получится.

      Вика готовилась к Новому году трепетно, как в детстве. Она не знала, что такое семейный стол и подарки от мамы с папой, но умела дарить сказку сама себе. В детдоме, конечно, администрация выделяла какие-то подарки, но чувствовалась голимая формальность. Поэтому Левицкая научилась покупать себе презенты, украшать дом и готовить салаты, загадывать желание в Новый год. Первые годы это коробило и терзало: она ощущала себя шизофреником, который разговаривает сам с собой, но вскоре девушка привыкла.       Новый год между 1993 и 1994 был настроен на перемены. Вика сдала последний экзамен и выбежала из аудитории счастливая. Первая сессия закрыта на отлично, а значит, маленький шаг к мечте сделан. От радости она не заметила, как столкнулась с Беловым, который нёс экзаменационные ведомости в деканат. Они веером разлетелись по полу. Вика опустилась на колени и стала собирать, извиняясь.       — Левицкая, это просто бумага. Я и сам всё соберу, — Саша сел на корточки и поднял несколько бумаг. Вика собрала свою партию и отдала ему.       — Хочешь совет, Левицкая? Ты слишком много переживаешь из-за хуйни и ебёшь себе мозг. Научись расслабляться и быть проще. Не нужно извиняться из-за херни, думать «а что, если»? И будет тебе счастье.       — Но Александр Николаевич, я привыкла, что всё в моей жизни зависит только от меня. Поэтому я не могу не тревожиться, — Вика вздохнула грустно. — Возможно, Вы правы…       — Ты как Новый год встречать будешь? — сорвалось как-то с губ Белова. Он боялся задать этот вопрос весь разговор. Почему-то Саше хотелось, чтобы этот ребёнок был с ним в бой курантов. И почему-то он стоит сейчас перед ней и боится услышать «нет».       — Я буду одна. Наташа будет с родителями, а больше ни с кем и не общаюсь. Но вы не переживайте, я научилась… Праздновать в одиночестве, — последние слова прозвучали неискренне, ведь в душе Вика хотела прервать эту цепочку сиротливых празднеств. Саша помялся с ноги на ногу и предложил:       — Не хочешь со мной отметить? Там будут мои друзья, попрошу их, чтобы не пугали тебя. Они клёвые ребята, нормальные. Никто тебя не обидит,клянусь родной матерью.       Вика оторопела. В небесно-голубых глазах появился испуг. Левицкая не понимала, что происходит. Вроде же преподаватель не обязан приглашать на Новый год. Это как-то странно…       — А если кафедра узнает? — прошептала Вика.       — Какая разница, что я делаю за дверьми университета, Левицкая? Хоть шлюх снимаю, хоть нюхаю — моё дело. Не бойся. Если ты хочешь, я тебя зову. Решение за тобой, — Саша собирался уйти, но Вика окликнула его:       — Я приду. Или вы придёте? Как вы хотите?       — Давай ты ко мне, Вика. И еще: какой подарок ты от меня хочешь?       Вика задумалась. Как человек, который подарков никогда не получал, она не смела даже мечтать о них. Это простое, приятное действие было невозможно для неё. И Левицкая стояла три минуты, вспоминая детские мечты и пожелания. Колбаса, конфеты, кукла-пупс, шоколадки… Но была одна мечта, которая тянулась с детства до юности. Левицкая знала, что реакция может быть неоднозначной.       — Александр Николаевич, у нас в детском доме был зооуголок. Там были рыбки, хомячок и шиншилла. Мне многое рассказывали о шиншиллах, и я очень люблю этих зверьков. Я хочу шиншиллу.       Саша издал какой-то тихий, нечленораздельный звук. Он привык к хомякам, рыбкам, собакам, кошкам. Но шиншилла?.. Он даже не знал, как она выглядит, что это вообще. Маленькое, большое?       — Вика, а что это за животное такое? Опиши мне хотя бы, — Саша улыбался, но по-доброму, как откликался на шалость ребёнка. Вика пожалела, что затеяла историю с шиншиллой, но продолжила объяснять:       — Шиншилла относится к семейству грызунов. Она маленькая… Как мышка, только элитнее. Мех шиншиллы ценный, он может быть серым, белым, чёрным, но я люблю белых и серых. Хвостик у них пушистый. Их нельзя мыть в воде, они могу заболеть и умереть. Эти грызуны купаются в песке, Александр Николаевич. Принимают песочные ванные, крутятся, радуются.       Вика говорила, и её глаза загорались тем самым огоньком, который Саша видел в ней только на лекциях, когда она спорила о справедливости. Она жестикулировала, описывая шиншиллу, и её голос звенел детским восторгом.       — Они очень чистоплотные, и у них такие смешные мордочки! Они умеют вставать на задние лапки и держать еду передними, как белочки. Они не кусаются, если их не пугать. Я читала про них в книжке в детдомовской библиотеке. У нас даже был учебник по животноводству, я его всю ночь читала, чтобы узнать о них побольше. Они живут в клетках и любят, когда им дают сено и сушёные яблоки. И они очень тихие, почти не шумят… Только ночью могут бегать в колесе, потому что они ночные…       Вика тараторила, как на лекции, пока внутренний тумблер не приказал заткнуться. Тогда она остановилась на полуслове и подняла глаза на Сашу.       — Простите, Александр Николаевич. Я, наверное, глупость сказала. Это слишком дорого, наверное, и сложно. Я просто подумала…       Саша слушал её и не мог отвести взгляд. Вика была такой живой в этот момент — настоящей, яркой, без масок. Девушка рассказывала о своей мечте так по-детски, так искренне, что у него внутри что-то сжалось.       «Блять, — подумал он. — Я идиот. Я уже готов поднять всю Москву, чтобы найти грёбаную шиншиллу. Какого хрена?»       — Шиншилла, значит, — протянул он, скрестив руки на груди и с лёгкой усмешкой. — Ну, Левицкая, задала задачку. Я думал, ты попросишь шубу или серёжки, как многие бабы. А ты — зверька какого-то.       — Простите, я… — Одно замечание, и Вика снова спряталась в панцире.       — Не извиняйся, я ж тебе объяснял, — перебил он. — Я тебя понял. Шиншилла, значит. Белая. Или серая? Ты говорила, любишь их.       — Я… я буду рада любой, Александр Николаевич, — прошептала Вика, боясь поверить, что он воспринял ее слова всерьёз. — Вы правда планируете подарить шиншиллу? Обычной студентке?       — Я сказал, значит, делаю. Я решу этот вопрос. Ты приходи завтра вечером ко мне, я пришлю адрес. И не вздумай наряжаться как на похороны. Будет весело. Обещаю.       Он развернулся и ушёл, оставив Вику стоять в коридоре с открытым ртом. Она смотрела ему вслед и не могла поверить, что этот человек — тот самый, что унижал её на лекциях, — только что согласился подарить ей живую шиншиллу.       Саша шёл по коридору и уже мысленно составлял план. Он позвонит Космосу, тот знает всех, кто торгует чем угодно. Если в Москве есть шиншиллы — он их найдёт. А если нет — привезёт из Питера, из Новосиба, из-за границы. Расшибётся в лепёшку, объездит половину мира, на худой конец, сам превратится в шиншиллу.       «Блять, Саша, ты совсем рехнулся, — сказал он себе. — Ты — бандит. Ты должен ломать её, а не исполнять желания. Но когда она смотрит на тебя этими глазами, хер там, а не план».

***

      Уже на лестнице в подъезд Саша остановился. Он достал телефон и набрал номер Космоса.       — Кос, срочно. Мне нужна информация о шиншиллах. Где их продают, сколько стоят, как за ними ухаживать. Срочно, понял?       — Сань, ты чё, с дуба рухнул? — голос Космоса был сонным. — Какие шиншиллы? Ты вчера таблеток нанюхался?       — Я тебе сейчас нанюхаю, — рявкнул Белов, но без злости. — Делай, что говорю. К завтрашнему вечеру чтобы у меня была лучшая шиншилла в Москве. С клеткой, кормом, игрушками и ветом. Без вопросов, Космос. Я сказал — надо.       Белов сбросил звонок и закурил, глядя в ночное небо. Мысль о том, что он — Саша Белов, бандит, человек, который держит в страхе полгорода, — ищет шиншиллу для какой-то девочки, казалась нелепой. Но ему было плевать. Он хотел увидеть её улыбку, поэтому готов был выполнить любой ее каприз.

***

      Две недели. Две недели от Саши не было ни звонка, ни весточки. Вика ждала. Она хотела, чтобы он появился в её жизни. Его не было даже в институте — пары отменили, потому что какие нахрен занятия за две недели до Нового года?       Левицкая выбила номер у заведующего кафедрой под предлогом «он обещал дать список литературы» и звонила сама. Внутренний голос тихо шептал, что это унижение, что она навязывается. Но Вика звонила, потому что понимала, что больше не может. Саша стал её источником тепла и света, зависимостью. Вот так Вику было легко приручить.       На самом деле, Белов пропал по двум причинам. Первая — несколько предприятий, которые он крышевал, стали выпендриваться и требовать снижения оплаты. Надо было ставить этих уродов на место. Вторая более философская — Белов боялся происходящего между ним и Викой. Он не хотел влюбляться, но после случая с шиншиллой понял, что это уже случилось.       От плана с поломкой Белов не отказывался. Он хотел ломать убеждения Левицкой, показать, что мир жесток, но теперь он не хотел её унижать, чтобы отогнать от себя. Это был колоссальный риск, который мог повлечь за собой слёт голов.       Саша возник в её жизни 31 декабря. Вика уже смирилась, что будет снова одна в Новый год и резала овощи на салаты, плакала, вовсе не от лука и смотрела «Иронию судьбы». Потом протёрла пыль, помыла полы. И вдруг настойчивый стук в дверь. Стучала мужская рука — Вика отдала бы миллион, чтобы доказать это. Левицкая метнулась к двери и увидела Белова с какими-то мужчинами.       — Александр Николаевич… — произнесла она и заплакала, дрожа всем телом.       — О, ебать, какая вежливая! Я в последний раз такое обращение к тебе слышал, когда ты с Введенским начал работать! — сказал самый высокий из них. Вика дёрнулась из-за мата. Саша приобнял её за плечи и сказал:       — Братва, при леди не ругаемся. Это Вика, моя студентка. Вика, это Космос, Пчёла, Фил. Ребята добрые. Но невоспитанные.       Пчёла изобразил подобие книксена, Вика улыбнулась ласково. Фил пожал ей руку, Космос хлопнул девушку по плечу.       — Мы решили к тебе прийти, потому что у нас потоп произошёл. Сосед сверху — мудак. Не возражаешь?       — Мальчики, я уже салаты приготовила, — Вика показала на стол. — Всё, что есть, честно.       — Мы сами себя покормим, набрали вкуснях. И тебя надо откармливать. И ещё одного… — Саша махнул рукой, и Космос метнулся к двери. Там он вручил деньги заводчику и забрал клетку с принадлежностями. Белов закрыл глаза Вики руками и убрал только тогда, когда клетка стояла у стенки.       — Смотри на своё чудо. Заводчик сказал, что это девчонка. Я не знаю, как это определяется, — Саша приподнял шиншиллу, и она стала вырываться.       Вика подошла к клетке, опустилась на колени и замерла. Внутри, на мягкой подстилке, сидел маленький серый комочек с огромными чёрными глазками и длинными усами. Шиншилла смотрела на неё с любопытством и настороженностью, принюхиваясь к новому человеку.       — Она… она настоящая, — прошептала Вика, и слёзы хлынули из глаз. — Она живая. Моя прелесть...       Она протянула руку к клетке, но не коснулась — боялась спугнуть. Шиншилла сделала шаг вперёд, потом ещё один, и осторожно принюхалась к её пальцам.       — Её нельзя выпускать, — сказал Саша, стоя за её спиной. — Сказали, неделю должна привыкать к новому дому. Если выпустить сейчас — она испугается, залезет куда-нибудь, и мы её не поймаем. Она же ночная, будет прятаться весь день. А потом мы приучим её к рукам, кормить будем с ладони, и она поймёт, что мы — свои.       Вика кивнула, не отрывая взгляда от шиншиллы. Она смотрела, как маленький зверёк обнюхивает клетку, изучает новую территорию, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Это был самый дорогой подарок в её жизни.       — Спасибо, Александр Николаевич, — сказала она тихо, и впервые назвала его по имени без отчества. — Это самое лучшее, что у меня когда-либо было.       Саша не ответил. Он стоял за её спиной. Белов видел, как Вика носится с этой шиншиллой, как любуется этим грызуном. Эта теплота ломала его внутренний холод: айсберг немного таял.       Новый год они встречали впятером. Саша, Космос, Пчела, Фил и Вика сидели за столом, который ломился от еды. Были там и закуски, принесённые парнями, и Викины салаты, и мандарины, и шампанское. Вика пила по глотку — боялась опьянеть, но Космос подливал ей снова и снова, подмигивая: «Расслабься, девчонка, Новый год всё спишет!». Незнакомый ей вкус был приятным. Глаза слезились от пузырьков, а внутри становилось легко.       Вика смеялась, впервые за долгое время по-настоящему. Левицкая смотрела на Сашу, который сидел напротив и смотрел на неё с такой нежностью, которую не мог скрыть даже его цинизм. Вот оно – тепло, которое она хотела многие годы, ощущение семьи и дома. Впервые эта квартира, полученная по льготе, стала родной.       В полночь, когда куранты пробили двенадцать, Космос открыл шампанское и крикнул: «С Новым годом, суки!», а Пчёла и Фил обнялись и чокнулись. Саша подошёл к Вике, положил руки на плечи, стал поглаживать. Его губы произнесли в ухо несколько важных слов:       — С Новым годом, Вика. Ты — лучшее, что случилось со мной в этом году.       — Спасибо Вам за всё, — сказала Левицкая, допивая свой бокал и кладя себе оливье. Космос жонглировал мандаринами, а огни на ёлке перестали рябить, замедляясь в тон моменту. Они чокнулись бокалами, и Вика поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.

***

      В три часа ночи Космос, Пчела и Фил, нагрузившись салатами и вином, отправились по домам. Саша остался с Викой. Он помог ей убрать посуду, и они стояли на кухне рядом, не зная, что делать дальше.       — Не хочешь воздухом подышать, Левицкая? — Саша снова помассировал плечи девушке. — Сейчас снег выпал, красиво очень.       Саша говорил не очень чётко, что говорило о том, что шампанское ударило в голову. Вика много закусывала, что спасло её от состояния нажратой свиньи. Как жаль, что она не видела людей под шафе и не распознала это в Саше.       — Парни, я оставляю Фила за старшего. Мы погуляем, вернёмся через час. Не разнесите хату Вике, всё-таки детдомовская, — сказал Белов, помахав друзьям и сильнее сжимая руку девушки. Они вышли из подъезда и сели на лавочку. Вика смотрела на ночной город, на огни Москвы, которые мелькали за окном, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое. Страх, надежда, любовь — всё смешалось в один огромный комок.       — Спасибо… — начала Вика дрожащим голосом. — Это был лучший…       Она не договорила. Саша резко повернулся, сильной ладонью схватил её за затылок и рывком притянул к себе. Белов сразу ворвался языком в её рот — грубо, глубоко, почти агрессивно. Губы его были горячими, настойчивыми, он покусывал её нижнюю губу, втягивал, а потом снова глубоко проникал языком, полностью подчиняя её себе.       У Вики мгновенно перехватило дыхание. Сердце заколотилось так сильно, что казалось — оно сейчас вырвется из груди. По телу пробежала горячая волна, от которой соски мгновенно затвердели и болезненно напряглись под тонкой тканью платья. Каждый раз, когда Саша глубоко входил языком, у неё внизу живота сладко сжималось, а клитор начинал пульсировать. Она инстинктивно сжала бёдра, но это только усилило ощущение.       Вика тихо, беспомощно застонала ему в рот — высокий, дрожащий, совершенно неконтролируемый звук:       — М-мм…       — Вот так… — хрипло выдохнул он между поцелуями, не отрываясь надолго. Его рука поднялась выше, грубо обхватила её грудь через платье, сжала, большим пальцем нашла напрягшийся сосок и резко потёрла его. Вика выгнулась, издав ещё один сладкий, беспомощный стон.       Саша целовал её всё жёстче: кусал губы, сосал язык, глубоко трахал её рот своим языком. Рука на груди мяла её почти грубо, пощипывала сосок, пока тот не стал каменным. Другая ладонь продолжала крепко держать её за ягодицу, ритмично прижимая к его напряжённому стояку. Вика чувствовала что-то твёрдое, но не спрашивала — боялась услышать стыдный ответ и начать робеть.       — Блять, как же ты сладко стонешь… — хрипло выдохнул он, криво усмехнувшись. — Первый раз целуешься, а уже так красиво.       Его большая ладонь скользнула под платье, сильно сжала ягодицу через тонкое кружево. Вика снова застонала — громче, протяжнее. Влажность между ног стала почти стыдной, тело мелко дрожало, дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. Губы Вики были распухшими, красными, мокрыми. Она тяжело дышала, широко раскрытыми глазами смотрела на него, словно только что пережила землетрясение.       Только через полторы минуты он наконец отпустил её, тяжело дыша. Белов наклонился и уже мягче, почти ласково поцеловал её в висок:       — Иди домой, маленькая. С Новым годом ещё раз. Иначе трахну прямо здесь, на этой лавке.       Вика растерялась, не зная, как быть. Она была счастлива, но что-то не давало ей широко улыбаться. Наверное, это было разочарование — её настроение было светло-розовым, но кто-то капнул сверху чёрной краской.       — Это был… мой первый… — прошептала она, не зная, что ещё сказать.       — Я знаю, Вика. Я был слишком грубым. А ты хотела, как в своих романчиках, да? Чтобы всё было сладко и нежно. Так не будет. Там всё приторно, чтобы продать подороже. Когда любят — трахаются жёстко. Беги домой.       Белов дождался, пока она скроется в подъезде, потом сел в машину, откинулся на сиденье, провёл рукой по лицу и тихо, с хрипотцой выругался:       — Блядь… Ещё чуть-чуть — и я бы её прямо в машине трахнул.

***

      Вика вошла в квартиру неспешно, с какой-то особенной для неё грацией. Левицкая хотела казаться взрослее, ведь она уже достигла нового этапа с мужчиной. Она повесила курточку и зашла в гостиную.       Космос и Пчёла любовались шиншиллой, которая копошилась в клетке. Фил доедал салаты. Но когда в их носы ударил запах дешёвых духов с ароматом вишни, они повернули головы.       — О, вернулась! — Космос приподнял бутылку. — Ну чё, как оно? Белов не обидел? Погуляли?       Вика остановилась в центре комнаты, поправила платье и, глядя на них с вызовом и улыбкой одновременно, сказала:       — Мы целовались. Прямо по-взрослому.       Мужчины прекратили любые дела. Им нужно было переварить эту новость. Надо же — в новогоднюю ночь Вика получила новый опыт, прямо у них под носом! Космос замер с бутылкой у губ. Пчёла поперхнулся вином. Фил медленно поднял голову и уставился на неё с искренним изумлением.       — Что, прости? — переспросил Космос, не веря своим ушам.       — Мы целовались, — повторила Вика, и в голосе её послышалась гордость. — Саша и я, — она указала на себя большим пальцем. Вот!       Говорила с таким весельем, будто получила первую пятёрку. Такая жизнерадостность была присуща актрисам советских комедий. Звонкий, громкий голос, смех. Вика расцвела, это было видно даже по мелким движениям. Левицкая, не дожидаясь реакции, прошла к столу, села и взяла в руки вилку, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но все видели, как она улыбается.       — О, мать твою! Наша Виктория даёт жару! Саня, ай молодец! Поздравляю, подруга. Будешь теперь нашей? — Космос хлопал девушку по плечу, по спине, поздравлял её искренне, гордясь и своим другом в том числе. Вика покраснела до корней волос, но не отвела взгляда.       — Я не знаю, «вашей» или нет. Но я хочу быть с ним. Я верю, что мы будем вместе.       — Надеюсь, ты всё прекрасно понимаешь, — Фил не смог не предупредить Вику. — Саша не просто преподаватель, у него особенная жизнь. Она не подходит каждой женщине. Если ты готова пройти с ним всё, тогда хорошо. Но думай уже сейчас, чтобы не было больно.       — Ой, Фил, мозги ей не делай! — Витя отмахнулся. — За поцелуй надо выпить. Будьте счастливы!

***

      После того как Вика объявила о поцелуе, она сидела за столом и чувствовала, как внутри неё всё перемешалось. С одной стороны — гордость. Она сделала это, смогла, не сбежала, ещё и рассказала. Но с другой…       Она слышала, как Космос и Пчела смеются, как они поднимают бокалы за неё, как называют её «нашей». Вика улыбалась, но где-то в глубине души билась тревога.       «Что я чувствую? — думала она. — Я счастлива? Да. Но почему тогда внутри так странно? Почему я не чувствую того, что пишут в книгах?».       Вика вспомнила его поцелуй. Грубый, жадный, почти агрессивный. Она представляла его губы, язык, руки, которые сжимали её так сильно, что остались синяки. Как заезженная пластинка, крутились слова: «Когда любят, трахают жёстко». Вика верила, что он испытывал страсть, голод. Но была ли нежность? Где было то, о чём она читала в романах? Почему нет возвышенного, нет удовольствия, от которого хочется плакать, нет фейерверков, чувства невесомости, безграничного счастья?       «Может быть, я ошиблась? — подумала Вика, ковыряясь в тарелке. — Может быть, Александр Николаевич просто хотел меня, а не любит? Может быть, для него это просто игра?»       Вика сжала в руках вилку и посмотрела на салат, который уже не хотелось есть. Её губы всё ещё горели — но теперь это казалось ей сигналом тревоги, напоминанием о грязи и похоти.       «Как я могу любить того, кто так целуется? — спросила она себя. — Как я могу любить того, кто не умеет быть нежным?.. Или это нормально? Может, я просто слишком наивная, и в реальной жизни всё по-другому?».       Она вспомнила слова Белова: «Там всё сладко, чтобы продать подороже. Когда любят, трахают жёстко». Вике стало боязно от того, что она не знала, как относиться к его грубости.       «Я хочу этого грехопадения, — призналась Вика себе. — Я хочу его даже после этого поцелуя. Но я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, что такое любовь. Я никогда не любила. Может быть, я просто хочу, чтобы кто-то был рядом, а он просто… первый».       Вика прикрыла глаза на мгновение и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Тут же проморгалась быстренько и продолжила смеяться над удачными шутками Космоса.

***

      Через час парни уехали по домам. Они долго благодарили Вику за праздник, вкусную еду и гостеприимство. Левицкая была рада знакомству и долго прощалась с бригадирами. Как только дверь закрылась, она легла на кровать, глядя в потолок. Шиншилла тихо шуршала в своей клетке, стараясь не мешать размышлениям хозяйки.       «Он сказал: “Когда любят, трахают жёстко”. Но разве это любовь? Любовь это боль? Могут ли от любви сжимать кожу до синяков? Разве любовь — это когда тебя целуют так, будто хотят уничтожить?».       Вика перевернулась на бок и почувствовала, как внутри неё что-то ноет.       «А если я ему просто нужна? Если я просто “студентка”, которую он хочет?.. Что тогда? Я же люблю его. А он меня?».       Девушка дёрнулась. На кухне капал кран, но даже этот бытовой звук вывел её из равновесия.       «Может быть, я просто боюсь, — поняла она. — Боюсь, что я для него — просто забава. Но он же хороший человек. Он просто запутался, и его нужно спасти. Он дал мне шиншиллу, помог мне, был нежным со мной на кафедре. Значит, он правда добрый. Просто не умеет по-другому…».       Вика закрыла глаза и вдохнула. Внутри неё всё ещё была тревога, но теперь к ней примешивалось что-то новое — надежда. Вика повернулась к клетке и посмотрела на шиншиллу, которая тихо сидела в углу и смотрела на неё чёрными глазами.       — Ты боишься, бусинка? — прошептала Вика. — Я тоже. Но мы справимся. Правда?       Шиншилла моргнула и отвернулась. Вика улыбнулась и закрыла глаза, проваливаясь в сон.

***

      Саша встретился с друзьями, чтобы обсудить последние новости. Это была редкая встреча, где не надо было обсуждать, кого нужно грохнуть, кто должен бабки и как выпутываться из омута криминала. Просто пиво, смех и рассказы.       Естественно, на повестке дня стоял спор Саши и Вити про Вику. Бригадиры знали лично от девушки, что поцелуй был. Значит, есть продвижения!       — Ну чё, Санёк, докладывай, — Парни решили сыграть в дебилов, как будто ничего не знают. Им нужна была версия Белова. Он сказал честно:       — Мы не погуляли в ту ночь. Мы просто у подъезда попрощались, и я её поцеловал. Не знаю, не нравится мне эта история, — Саша отставил кружку и вздохнул с тяжестью. — Я не хотел, чтобы она любила меня. Я не хотел любить её. Потому что Каверин, Введенский, прочая братва, они убьют её, а мне жить с этими руками. И я не привык любить. Это слабость, я потеряю хватку и напортачу в делах.       — Фил женат на Томе. У них всё хорошо. Валера у нас силач, — Фил кивнул. — Вика будет под надёжной крышей. Она сама девочка далеко не тупая. Доучится четыре курса — получит диплом и сможет защитить себя сама.       — Но это потребует от неё отказ от морализаторства и умение делать ходы против закона и нравственности. Для этого я должен продолжить ломать её убеждения.       — Ломается? — спросил Кос. Саша коротко кивнул.       — С оглушительным хрустом. Я выбрал тактику не талдычить свою позицию, а показывать на примерах. Были у Викуси ситуации, когда она сама стала дерьмом из-за своих правил. Я просто направляю и помогаю понять. Так что борьба на двух линиях ведётся успешно.       — Сань, я хотел тебя предупредить… — вмешался аккуратно Фил. Его тихий, но уверенный голос заставил мужчин остановить беседу. — Я знаю, что ты и сам всё понимаешь, но я хочу, чтобы ты был аккуратнее с Викой в первую ночь.       Фил замолчал, давая своим словам осесть. Все знали, что он никогда не лезет в чужие дела без причины. Валера видел многое в жизни, особенно в боях без правил, и его предупреждение не было пустым. Сначала Белов воспринял его слова равнодушно:       — Ты чё, Валер, думаешь, я её насиловать буду?       — Я не про насилие, — покачал головой Фил. — Она другая, не как бабы с «Метелицы». Вика про поцелуй рассказала так трепетно, с такой нежностью и любовью. Она чистая, Саш. Не в том смысле, что девственница, а в смысле — она верит в любовь, добро, светлое что-то. Если ты сделаешь ей больно, неважно, как — она не простит. Ты её потеряешь.       — Ого. Фил, ты чего, в психологи решил податься? — Космос свёл всё к шутке.       — Я просто знаю, о чём говорю, — тихо ответил Фил, глядя на Сашу.       Саша задумался. Он хотел сказать что-то вроде «ты слишком много думаешь», но не мог. Фил был прав. Он знал, что Вика — не просто очередная баба, и облажаться нельзя. Доверие - хрупкая вещь, особенно когда речь идёт о такой правильной и чистой душе. Вика испугается и убежит, точно шиншилла.       — Ладно, — сказал Саша, делая глоток пива. — Буду аккуратнее. Спасибо, Фил.

***

      Когда студенты вышли с праздничных каникул, декан сообщил им новость: начался конкурс научных статей, победителю которого платили деньги. Конечно, большинству это было неинтересно, но Вика загорелась. Она подошла к Белову после пары и предложила писать работу вместе с ним.       Страх Левицкой не сбылся — Саша не стал её отталкивать после поцелуя. Это было бы совсем не по-мужски — мужчина умел брать ответственность за свои действия. Просто не было ничего романтического — обычное общение на дистанции. В каникулы не виделись и не звонили друг другу.       — Конкурс статей, говоришь?.. — Саша потёр подбородок. Если он выиграет, есть шанс закрепиться на кафедре и увеличить авторитет в глазах Вики. Но Белов займётся статьёй потом. Сейчас это можно использовать как предлог.       — Вика, я спрошу у декана, можем ли мы работать вместе над научной статьёй. Если да, то тогда сегодня вечером ты придёшь ко мне, и мы определим вектор исследования. Хорошо? — Его ладонь задержалась на ягодице девушки. Вика кивнула и убежала, окрылённая перспективой начала пути в науке.       Белову с лёгкостью разрешили быть ее руководителем. Об этом он сообщил по телефону. Левицкая оделась покрасивее, завила волосы, подкрасила губы помадой, которая держалась на слове Божьем.

***

      Саша включил настольную лампу и разложил записи. Где-то ему подсказал Кос, где-то допёр сам. Вика позвонила в дверь, и Белов открыл, улыбаясь. Он видел, что девочка готовилась к встрече: туфельки, подобие макияжа. Значит, реально любит.       — Проходи, садись, — Саша кивнул на деревянный письменный стол. Она потрогала материал — даже от дерева ощущалась дороговизна.       — Я уже попробовала набросать… — Вика положила свои записи на стол. Белов хмыкнул — только зря трудился.       Левицкая сидела, неестественно выпрямив спину, и смотрела в текст, не видя ни строчки. Пахло табаком, старыми книгами и чем-то терпким, мужским — запахом, который преследовал её теперь даже во сне. Саша встал у неё за спиной. Его пальцы легли на стол по обе стороны от её рук, запирая в ловушку.       — Здесь стиль хромает, — его голос, низкий, с металлическими нотками, раздался над самым ухом. — Ты пишешь так, будто боишься слов.       Саша говорил о вводных конструкциях, но Вика кожей чувствовала, что речь давно не о статье. Он перевернул несколько страниц, его рукав задел её плечо. Между ними уже был тот поцелуй, от которого у неё подкашивались ноги и пересыхало в горле. Но это было на нейтральной территории. Сейчас она понимала, что произойдёт нечто большее, пути назад уже не будет. Она сама пришла в его логово, оправдываясь глупым предлогом «написать статью».       — Александр Николаевич, я... я перепишу, — прошептала она, пытаясь сосредоточиться.       — Дело не в тексте, Вика, — резко оборвал он, отходя к окну. Белов повернулся к ней спиной, глядя на ночной город, огоньки зданий, фары машин. В стекле отражался его жесткий профиль, руки, закинутые за спину. — Только в тебе. Ты прячешься.       Белов вернулся к столу, развернул её стул вместе с ней и навис сверху. Свет лампы теперь бил ей прямо в глаза, ослепляя. Вика инстинктивно зажмурилась.       — Я хочу посмотреть, насколько ты смелая. Раздевайся.       Вика распахнула глаза. Ей показалось, что она ослышалась. В ушах зашумела кровь. Они целовались, да, но это было похоже на игру, на вспышки нежности, которые он тут же гасил холодом и отстранённостью.       — Что? — выдохнула она, вжимаясь в спинку стула. Стыд окатил её с головы до ног, щёки запылали.       — Ты слышала. Я не люблю повторять, — в его голосе проскочило холодное любопытство. Он отступил на шаг, давая ей пространство, но взглядом пригвождая к месту. — Боишься? Мир, в котором ты живешь, Вика, не состоит из лекций и библиотек. В нём есть грязь, боль и несправедливость. Я хочу понять — ты можешь быть сильной, или ты просто тепличный цветок, который легко раздавить, — С этими словами он сжал ее шею, придушивая.       Вика смотрела на него снизу вверх. Властный, циничный мужчина, который почему-то обратил на неё, сироту, своё внимание. Она любила его до дрожи, до кома в горле. Саша унижал её, называл бездарностью при всей группе, а потом, в коридоре, стирал большими пальцами слёзы с её щёк и шептал: «Ты сильнее, чем они, ты должна терпеть». Эти качели сводили её с ума, и она помнила только хорошее, чтобы не потерять самое драгоценное — заботу и любовь.       Вика поднялась на негнущихся ногах. Пальцы не слушались, пока она расстёгивала пуговицы блузки. Ткань соскользнула на пол, обнажая кружево старенького, заштопанного белья. Ей хотелось провалиться сквозь землю, прикрыться хотя бы пледом.       — Дальше, — сухо скомандовал Белов, прикуривая сигарету. Дым сизой струйкой потянулся к потолку. Он говорил так, что Вика поняла: нельзя ослушаться. Да и в принципе, она не могла ослушаться того, кто выше над ней.       Девушка перешагнула через юбку, оставшись в одних чулочках и белье. Плечи покрылись мурашками. Ей казалось, что она стоит перед ним голая, несмотря на остатки одежды, которые воспринимались как спасение. Саша выдохнул табачный дым и посмотрел на неё оценивающе, без тени вожделения, как смотрят на вещь на рынке.       — На колени, — лаконично сказал он.       У Вики подкосились ноги, и она послушно опустилась на жёсткий паркет. Она не поняла, чего он хочет. Унизить её окончательно? Растоптать? В горле стоял горький комок обиды и болезненного, извращённого возбуждения. Вика ненавидела его в этот момент, но она хотела доказать ему, что она не слабая.       Она потянулась к его ремню. Пальцы дрожали так сильно, что пряжка выскальзывала. Металл лязгнул, и этот звук показался ей оглушительным. Она справилась с ремнём, взялась за ширинку, готовая унизиться до конца, сделать всё, что он скажет, лишь бы он перестал смотреть на неё так холодно.       Но рука Белова, тяжёлая и горячая, вдруг легла на её затылок, зарываясь в волосы, и рывком остановила её. От неожиданности Вика всхлипнула.       — Достаточно, — тихо, но твердо произнес он, глядя на неё сверху. В его голосе прорезалась странная, хриплая удовлетворённость. — Достаточно, Вика. Я понял.       Этот отказ, который ещё минуту назад Вика желала услышать, добил её. Она знала, что когда преподаватель отказывает, его не устраивает качество работы. Левицкая подумала, что ошиблась и начала рыдать, содрогаясь всем телом.       — Чё разнылась? Я просто тебя проверял. Ты готова была переступить через невинность и гордость ради меня. Это и есть сила. Экзамен сдан. Жаль, в зачётку не пойдёт.       Вика не верила. Слёзы потекли по щекам, размывая тушь. Она взглянула на него широкими глазами, как на божество, трепетно поглаживая его бёдра.       — Я... Александр Николаевич... — голос сорвался на хрип. — Я ведь правда... Я сделала бы это.       — Я знаю, — он погладил её по голове, как провинившегося ребёнка, и в этом жесте было одновременно и прощение, и утверждение его власти. — Но я хочу не этого. Не так.       Вика вцепилась в его брючину, судорожно сжимая ткань. Её трясло. Мысль, что он сейчас просто выставит её за дверь, показалась невыносимой. То наваждение, которое началось с унижения, требовало завершения. Она чувствовала пустоту внизу живота и ноющую, сладкую боль.       — Нет, — вдруг твёрдо сказала она, впервые за вечер глядя ему прямо в глаза. — Я хочу. Я хочу... большего. То, что вы говорили на кафедре. Пожалуйста, Саш... Александр Николаевич.       Белов усмехнулся краем рта. Эта оговорка позабавила его. Девчонка вообще не соображала, что происходит и кто он ей теперь. Из неё можно лепить всё, что угодно. Эта мысль прожигала, возбуждала сильно.       — Иди в ванную, — он кивнул в сторону коридора. — Там на полке найдёшь всё, что нужно. Смой эту детскую тушь с лица. И... приведи себя в порядок. Полностью.       Вика поднялась с колен, не чувствуя ног. Она вошла в ванную, залитую холодным белым светом, и заперлась. Сердце колотилось где-то в горле. На краю раковины, на белом кафеле, лежал новенький женский станок в упаковке, флакон с кремом-мылом и аккуратно сложенное большое махровое полотенце. Белов продумал абсолютно всё. Как всегда, блять.       Звук льющейся воды заглушал её рваное дыхание. Вика смывала с себя не только косметику, но и страх, робость, стыд. Она делала это тщательно, медленно, с каким-то первобытным отстранением понимая, что сбривает старую кожу.       Когда Вика вернулась в комнату, закутанная в махровое полотенце до самых ключиц, Белов закончил приготовления. Пиджак и галстук были небрежно брошены на кресло, ворот рубашки расстёгнут. Обернувшись, он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Подойди.       Она шагнула к нему. Полотенце упало к её ногам, и она осталась стоять перед ним, хрупкая, дрожащая, но с какой-то новой, отчаянной решимостью во взгляде.       Назад дороги нет.