Слишком тихое море.

Лес пах дымом, палёной шерстью и железом. Железа было слишком много — густой, приторный запах человеческой крови затапливал ущелье. Санеми ворвался на поляну первым, с ходу активировав Пятое дыхание Ветра. Зелёные вихри подчистую срезали вековые деревья, но рубить было уже некого. Воздух ещё дрожал от остаточной демонической энергии — здесь были Высшие Луны. Две. Их следы вели в разные стороны, растворяясь в предрассветном тумане. Демоны ушли не из-за страха. Они просто закончили. — Томиока! — Крик Санеми сорвался на хрип. Обанай, скользнувший следом из чащи, резко остановился. Его змея, Кабурамару, испуганно зашипела, вжимаясь в шею хозяина. Они искали его три часа после того, как экстренный ворон принёс размытое, паническое: «Столп Воды... засада... две Высшие...». Они бежали на пределе человеческих возможностей, сжигая лёгкие. Но они опоздали. Опоздали... Гию сидел, прислонившись спиной к расколотому валуну. Правой руки не было по плечо — рукав хаори с узором в кубик был наспех перетянут обрывком ремня, но ткань давно пропиталась чёрной, запекшейся коркой. Левая рука всё ещё сжимала рукоять сломанного клинка Ничирин. Обломок лезвия глубоко ушёл в землю, служа единственной опорой, не дававшей телу рухнуть. Вся левая сторона его лица представляла собой сплошное кровавое месиво. Метка Истребителя на щеке была едва различима из-за рваных ран, оставленных чужими когтями. Грудь Томиоки едва заметно, судорожно дёргалась. Каждый вдох давался ему с клокотанием — лёгкие были пробиты осколками рёбер. — Эй... Эй, придурок, очнись! — Санеми упал перед ним на колени, наплевав на свою обычную гордость. (Когда что-то касалось Томиоки, Санеми всегда плевал на остальное). Руки в шрамах затряслись, не зная, куда прикоснуться. На теле Гию не осталось живого места. — Кочо уже в пути! Слышишь меня, Томиока?! Держись, чёрт тебя дери! Гию медленно, с трудом приподнял веко уцелевшего правого глаза. Взгляд был затуманенным, стеклянным, уходящим куда-то сквозь Санеми. Океан в его глазах больше не штормил. Вода замерзала. — Са... неми... — вытолкнул он вместе с тёмным сгустком крови. Звук был тихим, как шелест сухой травы. — Молчи, идиот! Береги дыхание! — Шинадзугава судорожно сорвал со своей шеи бинты, пытаясь зажать страшную рану на животе Гию, откуда продолжала толчками вытекать жизнь. Его собственные пальцы мгновенно стали липкими и красными. Обанай опустился рядом, его разноцветные глаза расширились от ужаса. Как бы он ни презирал Томиоку за его отстранённость, видеть Столпа Воды — сильнейшего мечника — в таком состоянии было невыносимо. — Ты выстоял против двоих, — тихо, но твёрдо сказал Игуро, положив ладонь на подрагивающее плечо Гию. — Ты удержал их до рассвета. Они ушли из-за солнца. Ты справился, Томиока. Гию не ответил. На его разбитых губах промелькнуло подобие слабой, едва заметной улыбки. Наверное, впервые за долгие годы. В его угасающем сознании больше не было боли. Ему казалось, что надрывный крик Санеми — это шум прибоя, а холод, сковывающий конечности — это родная река из детства. «Сабито... Цутако...» — подумал он. — «Я больше... не обуза. Я защитил...» Одинокая слеза смешалась с кровью и покатилась по его щеке. Левая рука, до хруста сжимающая сломанный меч, обмякла. Пальцы разжались. Клинок с тихим звоном упал на камни. Голова Томиоки бессильно опустилась на грудь, а выдох, сорвавшийся с губ, стал последним. Лёгкие больше не поднялись. Санеми замер. Его руки, прижатые к чужой ране, больше не чувствовали слабого, рваного биения сердца. Вокруг воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Солнечные лучи, наконец пробившиеся сквозь кроны деревьев, осветили окровавленное хаори, половина которого когда-то принадлежала Сабито. — Томиока?.. — прошептал Санеми. Он схватил его за плечи, грубо встряхнул. — Эй! Вставай! Ты не можешь вот так просто... не смей уходить, слышишь?! Мы же даже не поговорили нормально!Я даже не успел тебе сказать что я люблю тебя! Гию! — голос Санеми задрожал. Обанай молча отвёл взгляд, крепко зажмурившись. Он медленно протянул руку и закрыл уцелевший глаз Столпа Воды. Шинадзугава запрокинул голову назад и закричал — яростно, дико, обращая свой крик к пустому небу. В этом крике было всё: злость на демонов, ненависть к собственной беспомощности и глухая, разрывающая грудь скорбь по товарищу и человеку которого он любил но так и не успел сказать об этом и которого они так и не успели спасти. Вода затихла. Столп Воды ушёл в свой последний, самый спокойный штиль.