Собственник

Дверь квартиры захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Щелчок замка прозвучал как приговор. Лёша стоял в прихожей, всё ещё сжимая в кармане так и не съеденный шоколадный батончик, который дал Фрама, и смотрел в спину Саши. Тот медленно, не торопясь, снял куртку, повесил её на крючок, разулся. Каждое его движение было спокойным, размеренным, и от этого спокойствия веяло чем-то гораздо более страшным, чем от открытой ярости. — Значит так, — произнёс Саша, не оборачиваясь. — Рассказывай. Лёша замер. Сердце рухнуло куда-то в пятки и забилось там, глухо, часто, болезненно. — Ч-что рассказать? — пролепетал он, уже понимая, к чему всё идёт. Саша повернулся. Его лицо было почти безмятежным, но глаза — тёмные, холодные, как замёрзшая вода, — смотрели в самую душу. — Что ты жрал ночью на кухне у Данилы. Лёша открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Откуда? Как? Он же был так осторожен. Он сидел в темноте, он не включал свет, он... Неужели Фрама рассказал? Нет. Фрама не мог. Тогда как? Саша просто знал. Он всегда каким-то образом знал. — Я... я не... — начал было Лёша, но договорить не успел. Первый удар пришёлся по лицу — короткий, резкий, хлёсткий. Не кулаком — открытой ладонью, но с такой силой, что голова Лёши дёрнулась в сторону, а из глаз брызнули искры. Он пошатнулся, схватился за стену, пытаясь удержаться на ногах. Щека загорелась огнём. — Я задал вопрос, — голос Саши оставался ровным, почти скучающим. — Что. Ты. Жрал. Ночью. — Булочку, — выдохнул Лёша, зажмуриваясь. Слёзы уже текли по лицу — не столько от боли, сколько от ужаса и унижения. — Только булочку, Саш, клянусь, маленькую, она там просто лежала, я думал, никто не заметит... Второй удар — на этот раз кулаком в живот. Лёша сложился пополам, захрипел, хватая ртом воздух, и рухнул на колени прямо в прихожей. Боль была острой, растекающейся по всему телу. — Маленькую, — передразнил Саша, стоя над ним и глядя сверху вниз. — А разрешения спросить? А голову включить? Ты думаешь, я просто так всё это делаю? Думаешь, мне заняться нечем, кроме как за тобой следить? Он схватил Лёшу за волосы, заставляя поднять голову. Лёша всхлипнул, зажмурился, ожидая следующего удара, но Саша лишь наклонился ближе и проговорил тихо, почти ласково: — Ты меня обманул, Лёш. Ты жрал за моей спиной. Ты предал моё доверие. А знаешь, что бывает с теми, кто меня обманывает? Лёша не ответил — не мог, горло перехватило спазмом. Он просто мотал головой из стороны в сторону, насколько позволяла хватка в волосах, и беззвучно плакал, размазывая по лицу слёзы и кровь из разбитой губы. Саша отпустил его — резко, брезгливо, почти отшвырнул. Лёша повалился на бок, поджал колени к груди, сжался в комочек, стараясь стать как можно меньше. Плечи тряслись от рыданий. — Что ты ноешь, — холодно бросил Саша, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Будто не знаешь, что именно ты жрал ночью. Ты знал, что нельзя. Ты знал правила. И ты их нарушил. Лёша лежал на полу и плакал — тихо, сдавленно, почти беззвучно. Он не пытался оправдываться. Не пытался спорить. Потому что в глубине души — в той самой искалеченной, изуродованной Сашиной «заботой» глубине — он действительно чувствовал себя виноватым. Он нарушил правило. Он съел булочку. Он заслужил это. Саша постоял ещё минуту, глядя на дрожащего на полу парня, потом развернулся и пошёл на кухню. Открыл холодильник, достал бутылку воды, сделал несколько глотков. Вернулся в прихожую, уже спокойный, будто ничего не произошло. — Два дня, — произнёс он, и голос его звучал буднично, как будто он говорил о погоде. — Два дня голодом будешь сидеть. Понял меня? Лёша не ответил. Он лежал, свернувшись калачиком на холодном полу прихожей, и его тело сотрясали беззвучные рыдания. Разбитая губа саднила, живот горел от удара, но страшнее всего была пустота внутри — та самая, которую заполнить едой он теперь не сможет ещё двое суток. — Я спросил: понял меня? — повторил Саша громче, и в его голосе прорезалась сталь. — П-понял, — выдавил Лёша сквозь слёзы, не поднимая головы. — Вот и молодец, — Саша подошёл ближе, присел на корточки и почти нежно провёл ладонью по волосам Лёши, убирая спутанные пряди с мокрого от слёз лба. — Сам виноват, Лёш. Сам. Я же для тебя стараюсь. Хочу, чтобы ты был красивым. Чтобы ты был здоровым. А ты мне врёшь. Зачем ты мне врёшь? Лёша зажмурился сильнее, чувствуя, как новая волна слёз подкатывает к горлу. — Я б-больше не буду, — прошептал он. — Прости меня, Саш. Пожалуйста, прости. — Прощу, — великодушно ответил Саша, поднимаясь. — Когда два дня пройдут. А пока — марш в кровать. И чтобы я тебя на кухне не видел. Лёша с трудом поднялся на ноги, держась за стену. Каждый шаг отдавался болью в животе, голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Он доковылял до спальни, рухнул на кровать и зарылся лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. В кармане толстовки всё ещё лежал шоколадный батончик. Нераспечатанный. Фрама сказал: «На дорогу». Но Лёша не мог его съесть. Не сейчас. Саша всё видит. Саша всегда всё видит. Он лежал в темноте, прижимая к себе подушку, и мысленно считал часы. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Целая вечность без еды. Где-то в соседней комнате Саша включил телевизор. Послышался тихий смех — видимо, какая-то комедия. Саша смеялся легко, свободно, как человек, у которого нет проблем и который только что не избил того, кого якобы любит. Лёша закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Ильи. «Я тебе написал в личку, проверь потом». И лицо Фрамы. «Звони, если что. Серьёзно». Он не мог позвонить. Не мог написать. Телефон лежал в кармане куртки в прихожей, а встать и пойти за ним сейчас означало бы снова нарваться на Сашу. Но сама мысль о том, что где-то есть люди, которые о нём беспокоятся, которые хотят помочь, грела крошечный, почти угасший уголёк где-то глубоко внутри. Он спрятал шоколадку под подушку, на самый край, у стенки — туда, где Саша не найдёт. Когда-нибудь. Может быть, через два дня. А может, он отдаст её обратно Фраме при встрече и скажет спасибо. Если доживёт.