Собственник

Утро наступило серое, тихое, безрадостное. За окном моросил мелкий дождь, капли стучали по подоконнику, отсчитывая секунды, минуты, часы. Лёша открыл глаза и тут же зажмурился — даже тусклый дневной свет, пробивавшийся сквозь занавески, резал глаза. Голова кружилась. Не просто кружилась — плыла, как будто он всё ещё был где-то в невесомости, а не лежал на кровати. Стоило чуть приподнять голову от подушки, и комната поплыла перед глазами: стены накренились, потолок закружился, а к горлу подступила тошнота. Лёша сглотнул, зажмурился сильнее, вцепился пальцами в край матраса, пытаясь зафиксировать реальность. Прошло чуть больше двенадцати часов с момента приговора. Впереди ещё почти двое суток. Саша сидел на краю кровати, уже одетый, свежий, и что-то лениво листал в телефоне. Услышав шорох, он скосил глаза на Лёшу — без особого интереса, просто констатируя факт: проснулся. — Саш... — голос Лёши был тихим, надтреснутым, почти невесомым. Губы пересохли, язык еле ворочался во рту. Саша даже не поднял головы от экрана. — Нельзя тебе есть, — отрезал он спокойно, почти равнодушно. — Что непонятного? Я вчера всё сказал. Два дня. И не начинай. Лёша моргнул медленно, тяжело. В голове шумело, перед глазами плавали тёмные точки, тело казалось чужим, ватным, непослушным. Но просить еду он и не собирался. Он уже понял. Он запомнил. Он усвоил урок. — Можно... — прошептал он, запинаясь, и голос предательски дрогнул. — Можно я тебя обниму? Саша замер. Его палец завис над экраном телефона. Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Лёшу — по-настоящему посмотрел, может быть, впервые за всё утро. Лёша лежал на боку, подтянув колени к груди, и смотрел на него огромными, блестящими от слабости глазами. На разбитой губе запеклась кровь, на щеке расплывался бледный синяк — вчерашний удар ладонью оставил след. И при этом он не просил еды. Не просил воды. Не жаловался на боль или головокружение. Он просил только одного — прикосновения. Тепла. Того самого, чего Саша лишал его вместе с едой. Что-то дрогнуло в лице Саши. Всего на секунду. Всего на мгновение. Но он тут же взял себя в руки, подавил этот порыв, загнал его глубоко внутрь и только хмыкнул. — Обнять? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты меня обманул, а сегодня обниматься лезешь? Интересная у тебя логика, Лёш. Лёша опустил глаза. Ресницы дрогнули, на них повисла влага. Он ничего не ответил — просто ещё сильнее сжался в комочек, готовясь к очередному отказу, к очередной порции холода. Но Саша вдруг вздохнул — тяжело, с какой-то усталой обречённостью — и молча лёг обратно на кровать. Подвинулся ближе. Одной рукой обхватил Лёшу поперёк туловища и притянул к себе, прижимая лицом к своей груди. Вторая рука легла на взлохмаченные волосы, и тяжёлая ладонь начала медленно, почти нежно их поглаживать. Лёша замер. А потом выдохнул — судорожно, с всхлипом — и весь обмяк в этих руках. Его лицо прижалась к тёплой груди Саши, ледяные пальцы нашли Сашину ладонь и слабо сжали. Он впитывал это тепло, как сухая земля впитывает дождь. По телу пробежала дрожь — на этот раз не от холода, а от облегчения. — Лёшь.. , — пробормотал Саша, продолжая гладить его по голове. — Чего дрожишь? Замёрз? — Н-немного, — прошептал Лёша, хотя дрожал он не от холода. — Пледом накрою. Спи давай. Организму силы нужны, хотя бы от сна. И Лёша закрыл глаза. Головокружение никуда не делось. Голод никуда не делся. Саша по-прежнему запретил ему есть на два дня, и впереди было ещё больше тридцати часов пустоты. Но сейчас, в этом моменте, он был не один. Его обнимали. Его гладили по голове. Ему сказали «я рядом». И этого было достаточно — хотя бы на это утро. Хотя бы на этот час. Слёзы беззвучно текли из-под закрытых век и впитывались в подушку. Но Лёша улыбался — слабо, уголками губ. Потому что Саша не оттолкнул. Потому что Саша обнял. Потому что, может быть, он всё ещё любит. По-своему. Неправильно. Страшно. Но любит. А Лёша любил в ответ. И именно это держало его здесь — на этой кровати, в этой квартире, в этих руках, которые могли и ударить, и обнять, и погубить, и спасти.