Собственник

Фрама и Илья подъехали к дому Саши и Лёши уже затемно. Машина Андрея остановилась следом — он настоял, что поедет тоже, и Влад увязался за ними, потому что не мог сидеть дома и ждать новостей. Нужно быть там. Нужно что-то сделать, пока не стало слишком поздно. Дверь открыл Саша. Он стоял на пороге, загораживая собой проход, и смотрел на незваных гостей тяжёлым, недобрым взглядом. — Какого хрена? — спокойно, даже лениво спросил он, скрещивая руки на груди. — Ночь на дворе. Чего припёрлись? — Мы к Лёше, — отрезал Илья, делая шаг вперёд. В нём было столько решимости, что он, казалось, занимал собой весь дверной проём. — Дай пройти. — Лёша спит, — отозвался Саша, не двигаясь с места. — Устал. Не надо его будить. — Саша, мы слышали всё, — Фрама шагнул вперёд и встал плечом к плечу с Ильёй. — Весь стрим. Каждое слово. И мы не уйдём, пока не увидим его. — Чё вы там себе напридумывали, — процедил Саша, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ничего такого не было. У него давление упало, я ему чай дал. Всё. — Дай пройти, — повторил Илья, и на этот раз это прозвучало почти как угроза. Саша выдержал паузу. Потом отступил в сторону, нехотя, медленно, как зверь, которого загнали в угол, но который ещё не решил — нападать или отступить. — Валяйте. Только учтите: он сам вас пошлёт. Он без меня никуда не пойдёт. Он меня любит. Фрама ничего не ответил. Он прошёл мимо Саши, почти задев его плечом, и направился в комнату. Остальные — за ним. Лёша сидел на кровати, закутанный в плед, с пустой кружкой на полу рядом. Когда он услышал шаги и поднял глаза, на его лице отразилась целая гамма эмоций: удивление, испуг, недоверие и — на долю секунды — облегчение. Он был всё ещё бледен, под глазами залегли глубокие тени, а на губе темнел синяк. Но он был в сознании. — Ребята?.. — прошептал он, переводя взгляд с Фрамы на Илью, потом на Андрея и Влада, столпившихся в дверях. — Вы... вы зачем?.. — За тобой, — коротко ответил Фрама и, не теряя времени, присел перед ним на корточки. В руках у него был небольшой бумажный пакет. — Лёш, послушай меня. Ты должен поесть. Прямо сейчас. Мы всё знаем. Мы слышали. Сколько дней ты уже голодаешь? Лёша замер. Его глаза метнулись к Саше, который стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом. — Я... мне нельзя... — пролепетал Лёша, сжимаясь в комочек. — Саша сказал... — К чёрту, что сказал Саша! — не выдержал Илья, делая шаг вперёд. — Лёш, ты еле на ногах стоишь! Ты чуть в обморок не упал! Ты плакал в прямом эфире, потому что боялся выпить чай! Чай, Лёш! Это ненормально! Ты понимаешь это?! Лёша вздрогнул от его тона. — Не кричи на него, — процедил Саша от двери. — Видишь, он пугается. Я же говорил — он без меня никуда. — Заткнись, — бросил Фрама, даже не оборачиваясь. Он снова повернулся к Лёше и заговорил мягче, спокойнее: — Лёш, смотри. Я принёс тебе суп. Тот самый, куриный, из кафешки на углу, помнишь, мы там сидели? Ты ещё говорил, что он вкусный, как в детстве. Давай, всего пару ложек. Хотя бы бульон. Пожалуйста. Он достал из пакета пластиковый контейнер, открыл крышку. По комнате поплыл тёплый, домашний запах куриного бульона, зелени, чего-то родного и уютного. У Лёши задрожали ноздри. Желудок скрутило таким острым спазмом голода, что он согнулся пополам, зажмурившись. Но тут же выпрямился и отчаянно замотал головой. — Нет... нет, я не могу... — его голос сорвался на шёпот, а глаза наполнились слезами. — Саша... Саша сказал — два дня... Я уже нарушил... с булочкой... я не могу опять... он меня... Он осёкся, не договорив, и бросил испуганный взгляд на Сашу. Тот стоял всё в той же позе, но теперь на его губах играла едва заметная, довольная улыбка. Он знал. Он знал, что Лёша теперь не ослушается. — Лёш, — Андрей, до этого молча стоявший у двери, сделал шаг вперёд. — Посмотри на меня. Ты знаешь, что это неправильно. Ты знаешь. Ты умный парень. То, что он с тобой делает — это не любовь. Это насилие. Ты имеешь право есть. Ты имеешь право не спрашивать разрешения. Это твоё тело. Твоя жизнь. Лёша слушал его, и слёзы катились по щекам — крупные, частые, беззвучные. Он всё понимал. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую Саша ещё не успел полностью подчинить, он знал, что ребята правы. Знал, что это ненормально — просить разрешения поесть. Знал, что любящий человек не бьёт по лицу и не морит голодом. Знал. Но страх был сильнее. Страх и любовь — переплетённые, перепутанные, спаянные в один неразрывный узел за месяцы жизни с Сашей. Он боялся его гнева. Боялся разочаровать. Боялся остаться один — потому что Саша был его миром, его осью, его единственной опорой, какой бы шаткой и опасной эта опора ни была. — Пожалуйста, — прошептал он, глядя на друзей сквозь пелену слёз. — Не надо... не заставляйте меня... я не могу... И тогда Фрама, отчаявшись достучаться до Лёши словами, попытался действовать иначе. Он осторожно взял ложку, зачерпнул немного бульона и поднёс к Лёшиным губам — медленно, бережно, как кормят больного ребёнка. — Ну, давай. Одну ложечку. За меня. За нас. Мы же друзья, Лёш. Мы за тебя волнуемся. Лёша посмотрел на ложку. Посмотрел на Фраму. Потом — в сторону двери, где стоял Саша. И в одно мгновение, быстрее, чем кто-либо успел среагировать, он сорвался с места. Он не взял ложку. Не съел суп. Он пересёк комнату — босой, замотанный в плед, дрожащий — и буквально вжался в Сашу. Прижался к его груди, уткнулся лицом в плечо, вцепился побелевшими пальцами в его футболку. Как будто Саша был единственным укрытием от всего мира. Как будто именно Саша мог его защитить — от них, от их уговоров, от их еды, от их правды. — Я не буду, — выдохнул он, дрожа всем телом, и его голос прозвучал глухо, приглушённо, уткнувшись в Сашину грудь. — Не заставляйте... я не хочу... я с Сашей... я без него... не могу... Саша обхватил его руками — медленно, демонстративно, глядя поверх Лёшиной головы прямо на ошарашенных парней. Его улыбка стала шире. Он победил. — Ну вот, — сказал он почти ласково, поглаживая Лёшу по взлохмаченным волосам. — Видите? Он сам не хочет. Он со мной. Он меня любит. А вы припёрлись среди ночи, пугаете его, супом каким-то тычете. Кто тут ещё ненормальный, а? Фрама медленно опустил ложку обратно в контейнер. Его рука дрожала — от гнева, от бессилия, от разрывающей сердце жалости. Илья стоял бледный как мел, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Андрей и Влад переглянулись, не зная, что делать. — Лёша... — тихо позвал Илья, но Лёша только сильнее вжался в Сашу и замотал головой, не поднимая лица. — Уходите, — прошептал он, и его голос прозвучал глухо, сдавленно, но отчётливо. — Пожалуйста... уходите... Саша поднял голову и посмотрел на парней с выражением спокойного превосходства. — Слышали? Гости, на выход. Сами. Или мне вас проводить? Фрама поднялся. Он посмотрел на сжавшегося в Сашиных объятиях Лёшу — худого, дрожащего, с синяком на губе и тенями под глазами — и почувствовал, как к горлу подступает ком. — Мы не прощаемся, — сказал он негромко, глядя не на Сашу, а на Лёшу. — Слышишь, Лёш? Мы не прощаемся. Мы будем рядом. Лёша не ответил. Он только сильнее зажмурился и уткнулся лицом в Сашину футболку, вдыхая знакомый запах — запах, который всё ещё означал для него «дом» и «безопасность», даже если на самом деле не означал ни того, ни другого. Парни ушли. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как точка в конце приговора. Саша ещё несколько секунд стоял молча, вновь обнимая Лёшу, а потом наклонился к его уху и прошептал: — Молодец. Правильно сделал. Не променял меня на них. Я горжусь тобой. А теперь — спать. Завтра, может быть, я разрешу тебе поесть. Чуть-чуть. За хорошее поведение. Лёша кивнул, не поднимая головы, и позволил увести себя. Внутри у него всё переворачивалось, сердце разрывалось между благодарностью к друзьям и ужасом перед тем, что было бы, если бы он их послушался. Он сделал выбор. Он выбрал Сашу. И ненавидел себя за это. Но по-другому он пока не умел.