Собственник

Лёша проснулся от того, что в квартире было слишком тихо. Обычно по утрам он слышал либо шаги Саши на кухне, либо звук телевизора, либо шум воды в ванной. Саша редко спал дольше него — привычка просыпаться рано выработалась у него давно, и он не изменял ей даже в выходные. Но сегодня, когда Лёша открыл глаза и прислушался, он не услышал ничего. Вообще ничего. Только тихое гудение холодильника за стеной и редкие капли дождя по стеклу — за окном снова моросило. Он осторожно приподнялся на локте. Голова всё ещё была тяжёлой, но уже не кружилась так сильно, как вчера. Во рту пересохло, желудок неприятно сжимался, напоминая о себе. Рядом, на второй половине кровати, было пусто. Подушка Саши смята, одеяло откинуто — он вставал, и, судя по всему, уже давно. — Саш?.. — тихо позвал Лёша, но никто не ответил. Он сел, спустил ноги на пол и замер, прислушиваясь. Тишина. Может быть, Саша ушёл куда-то по делам? Может быть, в магазин? А может, просто не захотел его будить и сидит в гостиной, в своём кресле, листает ленту в телефоне. Лёша накинул плед на плечи и хотел уже встать, чтобы пойти проверить, но вдруг испугался. А вдруг Саша не велел ему вставать? А вдруг он должен лежать и ждать? А вдруг, если он выйдет без спроса, это будет считаться нарушением? Он остался сидеть на кровати, поджав ноги и кутаясь в плед, и принялся ждать. Считал секунды. Считал минуты. Дождь за окном то усиливался, то затихал. Прошло пятнадцать минут. Потом в замке входной двери заскрежетал ключ. Лёша вздрогнул и выпрямился. Шаги — тяжёлые, уверенные, Сашины — прошли по коридору, и через несколько секунд дверь спальни открылась. Саша стоял на пороге. Он был в уличной одежде — значит, всё-таки выходил. В руке — небольшой бумажный пакет, который он, не глядя, поставил на комод. С него самого стекали капли дождя, волосы намокли, а на плечах куртки темнели влажные пятна. Но выражение лица было... странным. Не злым. Не раздражённым. Скорее, сосредоточенным и каким-то непривычно серьёзным. — Проснулся? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Давай, вставай. Лёша послушно сполз с кровати, путаясь в пледе, но Саша вдруг подошёл ближе и, не говоря ни слова, подхватил его под локоть. Не грубо, но твёрдо. Помог устоять на ногах, когда Лёша покачнулся. — Голова кружится? — спросил он. — Н-немного... уже меньше... — Понятно. Пошли. И он повёл его. Не в ванную, не в гостиную, а на кухню. Лёша шёл послушно, держась за Сашину руку и всё ещё не понимая, что происходит. Может быть, Саша хочет, чтобы он что-то сделал? Помыл посуду? Прибрался? Но почему тогда он сам ведёт его за руку, как маленького? На кухне пахло супом. Настоящим, домашним, куриным супом — с лапшой, с морковкой, с зеленью. Этот запах ударил Лёше в нос, и у него буквально подогнулись колени. На плите стояла кастрюля, накрытая крышкой, а рядом на столешнице лежала разделочная доска со следами нарезанных овощей и пустая упаковка от куриного филе. Всё было по-настоящему. Саша готовил. Сам. — Садись, — скомандовал Саша, пододвигая стул. Лёша сел, всё ещё ничего не понимая, и смотрел, как Саша наливает суп в глубокую тарелку — густой, золотистый, с кусочками курицы и тонкой лапшой. От тарелки поднимался пар, и Лёша вдохнул этот запах полной грудью, чувствуя, как желудок скручивает голодным спазмом. Саша поставил тарелку перед ним. Положил ложку. — Ешь. Лёша уставился на тарелку, потом поднял глаза на Сашу. Во взгляде его читался страх пополам с надеждой — тот самый, уже знакомый, от которого у парней на стриме сердце разрывалось. — Но... два дня... ещё не прошло... — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты сказал... Саша вздохнул. Тяжело, с какой-то усталой обречённостью, и опустился на стул рядом с Лёшей. — Я передумал, — сказал он коротко. — Ешь давай. Горячее. Я для кого, по-твоему, в шесть утра в магазин попёрся и у плиты стоял? Лёша моргнул. Посмотрел на кастрюлю, на доску, на пустую упаковку от курицы, на мокрую от дождя Сашину куртку, которую тот до сих пор не снял. Внутри что-то дрогнуло. Саша встал в шесть утра. Пошёл под дождём в магазин. Купил курицу, овощи, лапшу. Сам сварил суп. Для него. — Ты... для меня?.. — выдохнул он недоверчиво, и на глазах снова заблестели слёзы — на этот раз не от боли и не от страха, а от чего-то другого, чему Лёша даже не мог подобрать названия. — А для кого ещё? — проворчал Саша, отводя взгляд. — Для себя я бы заморачиваться не стал, яичницу бы пожарил и всё. Ешь. Пока не остыло. И это... — он замялся, подбирая слова, что случалось с ним крайне редко, — ...в общем, я, наверное, погорячился с двумя днями. Ты и так еле на ногах стоишь. Так что ешь нормально. Сегодня. Завтра — посмотрим. Лёша взял ложку. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не от слабости — от избытка эмоций, которые переполняли его до краёв. Он зачерпнул немного бульона, поднёс к губам и осторожно, недоверчиво попробовал. Это было вкусно. Не просто вкусно — божественно. Горячий, насыщенный, домашний бульон разлился по телу теплом, и Лёша почувствовал, как к глазам снова подступают слёзы. Он ел медленно, стараясь не торопиться, но каждая ложка давалась ему с трудом — не потому, что не хотелось, а потому что он отвык. Отвык от еды. Отвык от вкуса. Отвык от того, что можно просто сидеть и есть, и никто не отнимет тарелку, не ударит, не скажет «ты и так толстый». Саша сидел рядом и молча смотрел, как он ест. Не комментировал. Не торопил. Только один раз, когда Лёша случайно капнул бульоном на стол, он молча протянул салфетку и сам вытер лужу — без обычного «руки из жопы», без раздражения. Просто вытер. — Суп получился нормальный? — спросил он вдруг, и в его голосе промелькнула нотка неуверенности, которую Лёша никогда раньше не слышал. — Очень вкусный, — честно ответил Лёша, и в его голосе было столько искренней благодарности, что Саша на секунду отвёл взгляд. — Правда. Самый вкусный суп в моей жизни. Саша хмыкнул и откинулся на спинку стула, делая вид, что ему всё равно, но уголок его губ чуть дрогнул вверх. — Ну и хорошо. Ешь давай, не разговаривай. Лёша кивнул и послушно вернулся к супу. Он съел всю тарелку до дна, а потом Саша, всё так же молча, налил ему ещё половник — добавку, которую Лёша не просил, но которую принял с трепетом, как драгоценный подарок. Когда тарелка опустела во второй раз, Лёша откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Внутри было тепло. Не только от супа — от чего-то другого, большего. От того, что Саша встал в шесть утра и пошёл под дождём. От того, что сам варил, резал морковку, пробовал бульон. От того, что передумал про два дня. От того, что сказал «я погорячился». Может быть, всё налаживается? Может быть, вчерашний стрим, падение, приезд ребят — всё это заставило Сашу о чём-то задуматься? Может быть, теперь всё будет по-другому? Саша поднялся, собрал посуду и поставил её в раковину. Потом повернулся к Лёше и сказал: — Всё, теперь иди ложись. Сегодня отдыхай. Никаких стримов, никаких компов. Просто спи и в себя приходи. Понял? — Понял, — кивнул Лёша, поднимаясь со стула. Он уже направился в спальню, но на пороге кухни вдруг остановился. — Саш... — Чё? — Спасибо. За суп. И за... — он запнулся, не зная, как сформулировать то, что чувствовал. — За всё. Саша посмотрел на него — долгим, странным взглядом, как будто хотел что-то сказать, но не решался. Потом просто кивнул. — Иди уже. Спасибо скажешь, когда до кровати дойдёшь без посторонней помощи. Лёша улыбнулся — слабо, но искренне — и поплёлся в спальню. Он лёг, укрылся одеялом и закрыл глаза. В желудке было тепло и спокойно. В груди — тоже. Он не знал, что будет завтра. Он не знал, не сорвётся ли Саша снова, не ударит ли, не запретит ли есть опять. Но сегодня — сегодня он был сыт. Сегодня он был в тепле. Сегодня Саша был добрым. И этого было достаточно. Хотя бы на это утро.