Повестка дня

Чон Чонгук был рождён для того, чтобы сидеть в дорогом кожаном кресле и подписывать бумаги, не глядя, но он не был рождён для того, чтобы каждый чёртов день видеть перед собой Ким Тэхёна и не сходить с ума. Ему было двадцать восемь, он управлял компанией с оборотом в миллиарды, он держал в руках судьбы сотен сотрудников, но когда Тэхён входил в кабинет — с этим своим идеальным костюмом, с этим спокойным лицом, с этими лисьими глазами, которые всегда смотрели чуть прищуренно, будто он знал что-то, чего не знал никто другой, — Чонгук чувствовал, как его пульс сбивался с ритма, а член начинал твердеть под столом, и это было унизительно, потому что он был боссом, чёрт возьми, а не подростком, который впервые увидел обнажённую женщину. Тэхён был высоким, стройным, с тонкой талией, которую подчёркивал каждый пиджак, с длинными пальцами, которые он обычно держал на планшете или на чашке кофе, с губами, которые всегда были чуть приоткрыты, словно он собирался что-то сказать, но передумывал в последний момент, и Чонгук ненавидел себя за то, что не мог перестать смотреть на эти губы, когда Тэхён читал ему отчёты или поправлял галстук перед зеркалом в приёмной. Ненавидел, как его тело реагировало на каждый шаг Тэхёна, на каждый его вздох, на то, как он наклонялся, чтобы поправить стопку бумаг на столе, и край его пиджака приподнимался, открывая поясницу, и Чонгук чувствовал, как его дыхание становилось глубже, как ладони начинали потеть, и он сжимал ручку так сильно, что она грозила треснуть. Это продолжалось два года — каждый день, каждое утро, каждый раз, когда Тэхён говорил «доброе утро, Чонгук-сси» своим низким, чуть хрипловатым голосом, от которого у Чонгука внутри всё переворачивалось, и он шёл в холодный душ, потому что иначе не мог думать о работе, не мог подписывать контракты, не мог встречаться с партнёрами, потому что его мысли были заняты только одним — тем, как бы он хотел прижать Тэхёна к стене, задрать его пиджак, расстегнуть брюки и войти в него так глубоко, чтобы тот забыл своё имя, чтобы его лисьи глаза расширились от удивления и удовольствия, чтобы он наконец потерял эту свою дьявольскую маску и застонал по-настоящему, громко, срывчиво, и Чонгук чуть не кончал в штаны прямо за столом только от этой мысли. Он знал, что это неправильно — он босс, Тэхен – секретарь, и не должно быть никаких личных отношений, но каждый раз, когда Тэхён проходил мимо, задевая его плечом, он чувствовал, как запах его парфюма — какой-то сложный, с нотами сандала и апельсиновой цедры — ударял в голову и делал его почти безумным. Тэхён, казалось, делал всё нарочно: поправлял галстук, чуть задерживая пальцы на узле, облизывал губы, когда читал документы, смотрел на него чуть дольше, чем положено, и Чонгук не мог понять, делал ли он это осознанно или это просто его манера, и это незнание сводило его с ума ещё больше. Однажды, на очередной утренней планерке, Чонгук поймал себя на том, что смотрит на Тэхёна, а не на презентацию, и когда тот заметил этот взгляд, чуть прищурился и улыбнулся — той своей лисьей улыбкой, от которой у Чонгука пересохло во рту, а член дёрнулся в брюках так сильно, что пришлось закашляться, чтобы скрыть сбившееся дыхание. Тэхён, конечно же, ничего не сказал, но он явно видел всё, и это было одновременно и ужасно, и восхитительно. Чонгук не знал, как долго он сможет это терпеть, и когда в то утро Тэхён вошёл в кабинет с планшетом и сказал: «Чонгук-сси, у вас в 11:00 онлайн-конференция с сингапурским филиалом», его голос звучал ровно и спокойно, но в глазах — в этих лисьих, миндалевидных глазах — промелькнуло что-то, что заставило сердце Чонгука пропустить удар. Он поднял голову, и взгляд его упал на лицо секретаря: на аккуратный овал, высокие скулы, чуть приоткрытые губы, которые он так хотел поцеловать, и эти глаза, которые сейчас смотрели на него с прищуром и лёгкой усмешкой, словно Тэхён читал его мысли и находил их забавными. Чонгук сглотнул, ощущая, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как член уже начинал давить на ткань брюк, и он нагнулся под стол, чтобы поправить его незаметно, но Тэхён, как всегда, заметил — он замечал всё, каждое движение босса, каждое изменение дыхания, и он просто стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на него с таким выражением, будто говорил: «я знаю, что ты хочешь этого, и я жду». Чонгук сжал зубы и заставил себя смотреть на планшет, а не на Тэхёна, но это было почти невозможно — он чувствовал его присутствие каждой клеткой тела, этот запах сандала и цедры, это тёплое дыхание, которое касалось его шеи, когда Тэхён наклонялся, чтобы поправить бумаги, и он чуть не вскочил с места, когда пальцы Тэхёна скользнули по его плечу, якобы случайно, но на самом деле с совершенно определённым намерением. «Я буду рядом, если понадоблюсь», — сказал Тэхён и вышел, а Чонгук остался сидеть за столом с бешено колотящимся сердцем, твёрдым членом и мыслью, что эта конференция станет для него либо спасением, либо окончательным безумием. В 11:00 они начали, на экране были серьёзные лица партнёров, графики, цифры, и Чонгук говорил чётко и уверенно, как всегда, но чувствовал, как его взгляд то и дело скатывался на Тэхёна, стоящего в углу, и каждый раз он замечал, что Тэхён смотрит на него, и его лисьи глаза сверкали, и на губах играла лёгкая усмешка, и от этого Чонгук становился только твёрже, что уже начинало причинять боль, и он заставлял себя смотреть на экран и говорить о квартальных отчётностях, о поставках, о налогах, когда вдруг Тэхён бесшумно опустился на колени под столом, и Чонгук почувствовал его дыхание на своей ширинке, горячее, влажное, и от этого его тело содрогнулось, а голос на мгновение сел, но он взял себя в руки, сжимая ручку так, что костяшки побелели. Пальцы Тэхёна начали расстёгивать его брюки, медленно, почти беззвучно, и Чонгук чувствовал, как каждый щелчок пуговицы отдавался в его паху, как член уже полностью освободился и стоял твёрдый, напряжённый, влажный от предэякулята, и когда Тэхён провёл языком по головке, он чуть не застонал в камеру, но сдержался, сказав: «Да, мы рассматриваем этот вариант», и его голос был ровным, как будто ничего не происходило, хотя всё происходило, и происходило прямо здесь, под столом, во время самой важной конференции в этом квартале. Тэхён работал медленно и аккуратно, облизывал венку, посасывал головку, брал его в рот глубже с каждым движением, и Чонгук чувствовал, как его горло сжималось вокруг ствола, как язык скользил по нижней стороне, как слюна стекала по мошонке, и он продолжал говорить, продолжал обсуждать показатели, продолжал улыбаться партнёрам на экране, хотя внутри его всё дрожало, руки под столом сжимали волосы Тэхёна, направляя его, и он видел, как Тэхён смотрит на него снизу вверх — с вызовом, с торжеством, с этой дьявольской лисьей улыбкой, потому что даже с членом во рту он выглядел как победитель. Чонгук чувствовал, что кончает, и кончает сильно, что не сможет сдержаться, и когда Тэхён взял его на полную глубину, сжал горло, и Чонгук зажмурился, подаваясь бёдрами вперёд, и кончил прямо ему в рот, заливая всё внутри, чувствуя, как его тело выгибалось от удовольствия, но при этом он открыл глаза и продолжил говорить, сказав: «Мы ожидаем роста на 15 процентов», и его голос не дрогнул, хотя под столом Тэхён проглотил всё и облизнул его член, собирая последние капли, затем застегнул брюки, бесшумно поднялся и встал в углу, как будто ничего не произошло, и только лёгкая влажность на его губах выдавала то, что он только что сделал. Конференция закончилась через десять минут, и когда Чонгук выключил камеру, он упал головой на стол и прошептал: «Ты меня убил», а Тэхён стоял у двери, поправляя галстук, с довольной улыбкой, и в его лисьих глазах плясали чёртики, когда он сказал: «Это была проверка, вы провалили её», и Чонгук поднял голову, и в его взгляде читалась такая смесь восторга, бешенства и желания, что Тэхён чуть не рассмеялся, потому что он достиг того, чего хотел — его идеальный, холодный, непробиваемый босс теперь был его, и не только как начальник, но и как мужчина, который больше не мог скрывать, что хочет его до боли. Чонгук встал, подошёл к нему, схватил за галстук, притянул к себе и поцеловал так, как мечтал все эти два года — жадно, грубо, с прикусами, с языком, с тем, как он сжимал его затылок, чувствуя, как Тэхён дрожит в его руках, и его руки уже скользили по бёдрам Тэхёна, расстёгивая его брюки. Через минуту они уже лежали на столе, среди разбросанных бумаг, и Чонгук вошёл в него так глубоко, что Тэхён вскрикнул, но это был крик удовольствия. Чонгук двигался внутри него настойчиво, яростно, как будто хотел наверстать всё, что он себе запрещал все эти два года. Его член скользил в Тэхёне, каждый раз проникая до самого основания, и Чонгук чувствовал, как стенки сжимались вокруг него, как влажность и жар окутывали ствол, и он наклонялся, чтобы целовать шею Тэхёна, покусывать ключицы, прижимать его к столу так сильно, что тот выгибался дугой, и его стоны становились громче. — Ты даже не представляешь, как я хотел тебя, — прохрипел Чонгук, ускоряя темп, чувствуя, как внутри Тэхёна нарастала дрожь. — Я хотел оттрахать тебя на этом столе каждый день, каждую минуту, когда ты входил в кабинет. Тэхён застонал в ответ, запрокидывая голову, его руки царапали спину Чонгука, ноги обвивали его талию, притягивая ближе. Чонгук чувствовал, как каждая клетка его тела горела, как он погружался в Тэхёна снова и снова, как тот сжимался вокруг него, и он кончил, изливаясь внутрь, чувствуя, как Тэхён кончает следом, размазывая сперму по своему животу, и они лежали, тяжело дыша, пока Чонгук не поднял его на руки и не прижал к стене. — Ещё, — прошептал он, входя в него снова, прижимая его спиной к прохладной поверхности, чувствуя, как Тэхён вскрикивает от неожиданности и удовольствия. Чонгук двигался быстрее, глубже, его руки держали Тэхёна на весу, его бёдра толкали его вверх, и каждый толчок отдавался в стене, и Тэхён стонал, вцепившись в плечи Чонгука, его голос срывался на всхлип, когда Чонгук входил особенно глубоко, попадая в нужную точку, и Тэхён вздрагивал, сжимаясь вокруг него, и Чонгук чувствовал, как он кончает снова, прямо на его член, и это зрелище — Тэхён, прижатый к стене, с расширенными лисьими глазами, с влажными губами, с дрожащим телом — заставило Чонгука кончить ещё раз, изливаясь внутрь, и он прижал его к себе, не выпуская, целуя в шею, в висок, в закрытые глаза. Тэхён тяжело дышал, уткнувшись носом в плечо Чонгука, его тело всё ещё подрагивало от оргазма. — Ты невыносим, — прошептал он с лёгкой усмешкой, и Чонгук сжал его сильнее. Но они не остановились. Чонгук перенёс его на диван в углу кабинета — мягкий, кожаный, который он купил для переговоров, но теперь он стал свидетелем их второго раунда. Он уложил Тэхёна на спину, поднял его бёдра и вошёл в него снова, медленно, чувствуя, как тот расслаблялся и принимал его. Чонгук двигался плавно, глубоко, и его руки гладили грудь Тэхёна, его живот, его бёдра, и он наклонялся, чтобы поцеловать его, и Тэхён открыл рот, позволяя ему войти языком, и их поцелуй стал мокрым, грязным, полным вкуса слюны и пота. — Я хочу трахать тебя всю ночь, — сказал Чонгук между поцелуями, и его голос дрожал, когда он ускорялся. — Хочу кончать в тебя снова и снова. Тэхён только стонал в ответ, его руки сжимали волосы Чонгука, его тело подавалось навстречу каждому толчку. Чонгук менял угол, и Тэхён вскрикивал, когда член упирался в простату, и он вздрагивал, кончая в третий раз, размазывая сперму по своим бёдрам, по животу, по груди Чонгука. Чонгук кончил следом, изливаясь в него снова, чувствуя, как его собственное тело содрогалось от удовольствия, и они упали на диван, сплетённые в объятиях, тяжело дыша, и Чонгук чувствовал, как Тэхён целовал его ключицу, его плечо, его губы, и улыбался той самой лисьей улыбкой. — Теперь ты мой, — сказал Тэхён, и его голос звучал как победа, и Чонгук не мог не согласиться, потому что он никогда не чувствовал себя таким живым, таким наполненным, как сейчас, когда Тэхён лежал рядом, с влажными волосами, с разбитыми губами, с глазами, которые светились от счастья и желания. Они занимались любовью ещё два раза на диване. Первый раз — медленно, почти лениво, когда Чонгук дразнил Тэхёна, почти не проникая, обводя языком его ключицы, грудь, живот, спускаясь вниз, и Тэхён стонал, умоляя его войти, и Чонгук делал это, но так нежно, что у Тэхёна подкашивались колени, и он кончал, даже не коснувшись себя, только от ощущения Чонгука внутри, от его губ на своей шее, от его пальцев, сжимающих его бёдра. Второй раз — быстро, грязно, когда Чонгук перевернул его на живот и вошёл сзади, сжимая его бёдра до синяков, и Тэхён кричал в подушку, кончая почти сразу, а Чонгук следовал за ним через несколько секунд, чувствуя, как его тело наконец отпускало, как напряжение двух лет уходило с каждым выдохом. Когда они закончили, часы показывали уже три часа дня, а на столе стоял остывший кофе, лежали разбросанные бумаги и галстук, который Чонгук сорвал с Тэхёна ещё в начале. Они лежали на диване, голые, влажные, уставшие, и Чонгук гладил его по спине, чувствуя, как Тэхён прижимался к нему, как его дыхание становилось ровным. — У нас ещё есть совещание в пять, — сказал Тэхён, и его голос звучал с лёгкой усмешкой. — Но я предлагаю перенести его на завтра. Чонгук засмеялся, впервые за долгое время, обнимая его крепче. — Ты хочешь, чтобы мы провели весь день здесь? — Я хочу, чтобы ты провёл весь день во мне, — ответил Тэхён, и его лисьи глаза сверкнули, когда он поднял голову. — Но это уже не входит в мои должностные обязанности. — Теперь входит, — сказал Чонгук, целуя его в лоб. — Это твоя новая постоянная повестка. Тэхён улыбнулся, и эта улыбка — тёплая, настоящая, без маски — заставила сердце Чонгука биться быстрее, и он понял, что никогда не отпустит этого человека, потому что Ким Тэхён — это всё, что ему нужно: его секретарь, его враг, его любовник, его дом. Они остались на диване до вечера, и Чонгук не выпускал Тэхёна из своих рук. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая кабинет в тёплые золотые тона, Чонгук всё ещё лежал, обнимая Тэхёна, и чувствовал, как тот медленно засыпает у него на груди. Он смотрел на его расслабленное лицо, на его длинные ресницы, которые отбрасывали тени на скулы, на его губы, которые теперь были припухшими от поцелуев, и думал о том, как много времени он потерял, пытаясь бороться с тем, что было неизбежно. Это было лучшее совещание в его жизни.