Разбойник с кинжалами

— Легкомысленный выбор, — бросает ему напоследок Дайнслейф, небрежно оставляя на столе сумму недостаточную для оплаты своего напитка. Развернув корпус тела и обернувшись одной головой, Дайнслейф оставляет еще пару мыслей, — Мои соплеменники так преуспевают в унижении себя.       Кэйа в ответ только усмехается. Вероятно, это заставляет Дайнслейфа с ответной злой насмешкой высказать очередное откровение: — В клане Альберих, который я знал, никогда не позволили бы кому-то, вроде тебя, так рядиться… Будь осторожен.       Длинные ноги Дайнслейфа упругим движением соскальзывают с высокого резного стула, чтобы странной, почти строевой походкой вынести Дайнслейфа из заполненной сумерцами и туристами Пуспы, пропахшей к сумеркам сладким кальянным дымом и пряным мясом. — Кому-то, вроде меня?.. — переспрашивает Кэйа, криво улыбнувшись. И выкинув ногу из-под стола, переграждая собеседнику путь отступления.       Дайнслейф, неловко останавливается и задерживает взгляд на высоких сапогах и белых узорных шароварах как на недоразумении, затем его внимание привлекают руки Кэйи, которые ненавязчиво заползают под одежду, аккурат в глубокое декольте, из которого выглядывает почти бронзовая, покрытая жаркой испариной грудь, откуда-то длинные смуглые пальцы выуживают кошелек и докладывают к море Дайнслейфа недостающую часть. — Не люблю говорить о себе, — пространно начинает Кэйа, почти кокетливо, без силы, пиная голени Дайнслейфа, — но хочу сделать исключение в этот раз. Раз уж, оказывается, ты так желаешь выразить свое презрение. У меня репутация человека, умеющего слушать, так что присядь-ка обратно. Дайнслейф, неловко откидывая свой забавный плащ, послушно присаживается на место, приосаниваясь так, будто только и ждал возможности остаться и продолжить дискуссию. — Я оплачу наши напитки, — услужливо улыбаясь, Кэйа через толпу студентов академии у стойки с алкоголем находит взглядом официантку и жестами дает ей понять, что им нужно еще по коктейлю. Боковым зрением он ловит на себе немигающий взгляд своего собеседника, расправившего плечи. Кэйа вальяжно откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди, чувствуя, как между ними вот-вот станет сыро от тепла кожи, и вскидывает бровь. — Что ты имел в виду, когда сказал, что таким, как я, нельзя так одеваться? Что значит — так? — с влажным, томным от жары смешком выдыхает Кэйа, — как я, по-твоему, одет? И кто же я такой. Под пытливым взглядом Кэйи, Дайнслейф выразительно хмурит брови. — …одет легкомысленно, — ровно повторяет он, складывая руки на столе, запирая их в терпеливый замок. — уверен, что хочешь обсуждать со мной свою идентичность? — Рядом с тобой вся моя уверенность пропадает, — без тени флирта отвечает Кэйа, опираясь подбородком на свой кулак.       Перчатки и рукава одежд этого модного критика не могут не зацепить внимания Кэйи, не сомневающегося в том, что свою форму Дайнслейф бережет столетиями. Мондштадтский романтик внутри Кэйи находит эту преданность душераздирающей настолько же, насколько поэтичной. И это, как ни странно, больше скучно и тоскливо, чем интригующе. Дайнслейф, пришпиленный насмешливым глазом, тушуется — поджимает губы и смотрит Кэйе за плечо. — Это почти театральный костюм, на манер разбойника, — откровенно, без ужимок говорит Кэйа, принимая желание Дайнслефа немного от него спрятаться и оглядывая себя, рассматривая сверкающие и звенящие украшениями рукава. Чувствуя, как их бряцанье с алкоголем, играющим в крови, подогревают в нем желание разыграть из этой встречи какую-нибудь авантюру, раз уж Дайнслейф так охотно решил остаться поболтать. — Ткань оказалась так хороша. В иной в Сумеру пришлось бы растаять… Невыносимая жара. Но, — заметив выражение лица Дайнслейфа, Кэйа с холодком улыбается, — вижу, ты не согласен.       Дайнслейф кивает, возвращая взгляд на законное место — полуобнаженную грудь Кэйи, — и сразу же со странной строгостью объясняет: — В подобном климате чтобы избежать жары, нужно прятаться от нее в легких одеждах, покрывающих все тело — с головы и до пят, а не в разбойничьем костюме. Впрочем, это, скорее, одежды раба, а не разбойника. До чего недобросовестная швея шила это. Можно ведь зашить, — Дайнслейф с заминкой кивает в сторону всего Кэйи, — всё это. Ты в курсе? — Одежды раба? — не сдержав удивления, выпаливает Кэйа, вскидывая брови. — Вот как ты заговорил, стоило только милому доброму принцу и его маленькой подружке на секунду отпустить твою руку…       Официантка, подобравшаяся кроткой, почти незаметной поступью, с любопытством оглядев их обоих, смущенно ставит на стол два фигурных бокала, аромат — ее или коктейлей, Кэйа так и не понял, — сладко щекочет нос и увлекает куда-то, где об одежде не говорят, а снимают ее друг с друга. Она под тяжелым взглядом Дайнслейфа удаляется и Кэйа не может не обернуться и не оценить налитые пухлые бедра, выглядывающие из прорезей ее полупрозрачных шаровар… — Я всегда так говорил, — напоминает о себе Дайнслейф. И Кэйа с неохотой возвращает голову, развернувшуюся вслед за виляющей задом официанткой, к источнику неприятных звуков. — Где появляется Альберих — там появляются проблемы. С каждым новым чадом — все более масштабные. — Так вот чего ты захотел, — с насмешливым пониманием качает головой Кэйа. — Проблем. Дайнслейф понимает это как угрозу — иначе Кэйа не может объяснить, почему после этих слов он задирает подбородок, гордо и вызывающе, будто приказывает — «бей.» Вмазать по широкой челюсти было бы весело, как и ответить ожиданиям, но у Кэйи совершенно другие планы и потасовка в чужом регионе в них не входит. Неподалеку раздается шумное чавканье, за соседним столом влажно целуется пара, поглощая друг друга. И Кэйа уже планирует отвернуться, попытать счастье и вмешаться в эти поцелуи, угостить пару выпивкой, чтобы потом уже, пригласив в свой номер, толкать в их поцелуи свой член. — Это ты остановил меня для разговора, — тихо напоминает Дайнслейф с неприятным, высокомерным выражением лица. — Именно так. Но разве я удерживаю тебя? — едко улыбается Кэйа случайно носком своего сапога задевая обувь собеседника. Нога Дайнслейфа, слишком длинная, неловко ворочается под столом, тщательно избегая контакта. — Ты с охотой остался на месте, чтобы выяснить отношения? Серьезно?.. Скольким людям ты уже успел сказать, что они одеты, как рабы? — вкрадчиво интересуется Кэйа, осознавая, что у Дайнслейфа не самое верное представление о том, кто в самом деле позорит каэнрийский народ.       Мысли и осознания блекнут, потому что довольная девушка совсем близко тихо стонет в поцелуй. И Кэйа закусывает щекой от досады. Но то, что он замечает перед собой вызывает какой-то ненормальный восторг — Дайнслейфа буквально передергивает от зрелища, не только от звуков. В отличии от Кэйи, он прекрасно видит пару сидящую у Кэйи за спиной. — Только тебе, потомок великого и ужасного наследия клана Альберих, — мрачно выговаривает Дайнслейф. — Наши отношения мне предельно понятны и выяснять в этом разговоре нечего. Причина остаться на месте или двигаться у меня одна и она неизменна — я всегда с охотой отвечаю крови своего народа, даже если кровь настолько же порчена, насколько священна.       Кэйа, отразив чужое презрение собственным, двигает второй напиток ближе к собеседнику. Чтобы он заткнулся. Ради таких перепалок можно было в родном Мондштадте зайти в Долю Ангелов, чтобы позволить некоронованному королю, явно переусердствующему, ворчать оскорбления, убеждая всех в их карикатурной вражде. И если терпеть волю своего короля Кэйа был готов, то воля Дайнслейфа его совсем не волновала. Она вовсе должна быть растоптана. — Кем, еще раз, ты был?.. — неловко усмехаясь, спрашивает Кэйа, не избавившись от презрительного прищура. Его улыбка становится только острей. — И, что важнее, кем являешься теперь?.. М? От звуков за спиной, все более откровенных, Кэйе становится так жарко, что под легкой одеждой время от времени скользят по коже щекотливые капельки пота. Кэйа складывает настольную тканевую салфетку в треугольник и обмахивается ей, как веером. — Ты хотел говорить о себе, — напоминает Дайнслейф. Они оба слышат, как с влажным, вакуумным чавканьем рука соседа выползает из вульвы собеседницы, чтобы украдкой влезть обратно снова. От истомы женское дыхание тяжелеет и становится влажным. Кэйа устало прикрывает глаза. Зачем он остановил Дайнслейфа… Он ведь уже давно мог с этим умелым парнем пожимать руки внутри его наверняка симпатичной подружки… — У нас, судя по всему, несколько разные ожидания от беседы, — мрачно усмехается Кэйа. — Я надеялся на более. развлекательный и непринужденный тон разговора. Но чувствую твое тотальное нежелание сдвинуться в сторону местной атмосферы… Вместо флирта, ты хочешь меня разоблачить в том, что не является ни для кого тайной. Разочаровывающе… — томно от жары вышептывает Кэйа, обиженно качая головой. — Обычно вопросы задаю я, поэтому у меня вообще нет никаких ожиданий, — пожимает плечом Дайнслейф. В этот момент походя на человека больше, чем когда-либо. На очень непринужденного человека. Непринужденного настолько, что после словесной перепалки он готов сделать вид, будто ее не было. — Я не молод и тебе скучно слушать о былом. Капелька пота проскальзывает по груди и закатывается Кэйе в пупок, и он, раздражаясь жарой и тем, что занял место перед собой Дайнслейфом, а не официанткой или кем угодно другим, бросает салфетку на стол и запальчиво расстегивает булавку у горла, заставляя блузу рассыпаться легкой тканью, открывая смуглую, раскрасневшуюся от жара грудь. Соски твердеют и без холодка, возбуждение берет свое. Дайнслейф трактует это по-своему и, мгновенно оживляясь, выпрямляется, — хотя, казалось бы, как эта безупречная осанка, выправка главы королевской стражи, может стать еще более строгой, — выглядя так, будто увидел перед собой нечто совершенно дикое и желает напомнить себе, что есть вариант не поддаться и остаться человеком. Это заинтригованный, стеснительно-голодный взгляд. Кэйа, заинтригованный этой переменой в ответ, серьезнеет. — Подожди, — опомнивается Дайнслейф, застенчиво тупит взгляд в столе, — флирт?.. Кэйа снисходительно цыкает, встречаясь с его глупыми глазами. — Я ищу приятной компании, поэтому не уйду отсюда, но я укажу тебе на твое право покинуть этот стол, если ты не изменишь выражение лица и манеры, — сладенько выговаривает Кэйа, обласкивая смуглыми пальцами ножку бокала и поднося стеклянный край, покрытый солью, к губам. На язык становится и сладко, и солено. Третий бокал местного крепкого алкоголя берет свое, Кэйе становится мало — всего. — Мужчинам бывает жарко, Дайнслейф. Я сделал что-то совсем неприличное? Или каэнрийский господин обязуется терпеть жару, а бороться с ней позволено только рабам? Он выразительно окидывает взглядом полный посетителей зал Пуспы. Их с Дайнслейфом стол целомудренней любого другого. Другие столы облюбовывают танцующие полуголые красавицы и красавцы с блестящими маслом пупками, в которых блестят золотые сережки, а по уголкам, не стесняясь случайно прижиматься к посторонним парам, тискаются влюбленные, гоняя кальянный дым друг другу в лицо и пережеванные орехи в сахаре друг другу в рот. Кэйа никогда бы не подумал, что сидя за столом в таком заведении с красивым, широкоплечим, экзотическим блондином сможет кому-то позавидовать. Но Дайнслейф умеет удивлять. А ведь он и впрямь думал дать Дайнслейфу шанс отпустить на пару часов их разногласия и хорошо вместе провести время. Более экзотических любовников им обоим не найти. Даже жаль, что Дайнслейф вовсе, как выясняется, не в поиске. — Подмышки, спину и грудь открывают рабы, — поясняет Дайнслейф с суровостью в голосе, которая щекочет Кэйе копчик. Уже без всякой уверенности или охоты он бормочет, прикрывая глаза и опуская трогательные белые ресницы, отливающие золотом декоративной лампадки, стоящей между их бокалами. — Чтобы показать, что у них нет дурных намерений и они даже не претендуют на статус свободного человека. — Это твои фантазии? — скептично интересуется Кэйа. — Фетиш? — Мои фантазии?.. Фетиш? — с недобрым видом переспрашивает Дайнслейф, становясь все мрачней, взгляд его как будто вспыхивает голубым пламенем, — ты ничего не знаешь, Альберих. В подмышечных впадинах каэнрийцы носили небольшие порты и крохотные аккумуляторы для работы оружия и снаряжения, старая удобная технология. Иначе говоря, открытый верх — это признак податливости и беззащитности. В случае потомка Альберихов удачное решение при встрече с собратом. Но удачное не в твою пользу. — Податливости? — обретая интерес спрашивает Кэйа. В мондштадтских книжках о таком не прочитать, Дайнслейф знает о той жизни, вероятно, больше любой книжки. Сразу подумалось о том, почему бы Дайнслейфу не направить свою обсессию старым временем в писательское русло. Он мог бы стать историком и бросить все, что лежит на его плечах, снять этот дурацкий стоячий воротник опереточного злодея. Несбыточные перспективы загорчили в уме, так и не попав на язык Кэйи. Посерьезнев, он пространно замечает: — Нет ничего дурного в том, чтобы выглядеть беззащитно. Главное — не быть таковым. Кэйа дарит Дайнслейфу одну из самых обезоруживающих своих улыбок, запрокидывая бокал и залпом выпивая все. — Хотя бы в этом мы согласны? — шало улыбаясь, интересуется он. — Все верно, — невозмутимо проскальзывая взглядом по чужой шее отвечает Дайнслейф. И отвлекает себя напитком. — А что о том, что конкретно для меня это недопустимо? Клан Альберих был величественен и- — Дело совсем не в клане, Кайа, — мгновенно и с явной увлеченностью обрывает Кэйу Дайнслейф, отставляя напиток в сторону так резко, что тот выплескивается на стол. И от этого гортанного «Кайа» Кэйе щекотно в коленях. Может, виноваты и каэнрийские звезды в зрачках Дайнслейфа, хищно заострившиеся вершинами. Кэйа, понимает, что когда ему говорят комплименты о красоте глаза — совсем не лукавят. То, как дергается, — то растет, то сжимается звезда в чужих зрачках вызывает в Кэйе какое-то нездоровое возбуждение. — Вернее, не только в нем. Глупо считать, что одна лишь фамилия делает твою историю сложной. — Моя история сложная, правда, — усмехается Кэйа, смаргивая наваждение.— Хотя я подозреваю, что с твоих слов она окажется очень простой — я потомственный катализатор проблем, и на этом все. Дайнслейф неожиданно стягивает с руки перчатку, небрежно бросая ее на стол и, дрогнув обнаженной рукой, все-таки берет его за запястье, крепко стискивая. И то ли Кэйа успел разомлеть от жары, то ли и в самом деле перспективы провести вечер интересно еще не исчезли. Крупная белая рука на запястье и впрямь ощущается обещанием чего-то подходящего стенам этого заведения. — Ты все еще ничего не понимаешь, совсем… Даже очевидного. Смотри, — говорит Дайнслейф изумленно уставившемуся на него Кэйе. — Как думаешь, люди с подобной, как у тебя, кожей, отличались бы от тех, что с кожей, подобной моей? — Кэйа не унижает себя ответом на риторический вопрос. — В условиях жизни без лженебесного светила Тевата, способного дарить загар и румянить целые нации, отличались бы эти оттенки кожи еще сильней?.. — Я понимаю, что под землей не было смуглых людей, Дайнслейф, — растерянно улыбается Кэйа. — Но почему- — Были, — поправляет его Дайнслейф, перебивая. Со странным голодным сглатыванием он гладит руку Кэйи вплоть до локтя, его выражение лица совершенно меняется. От былой невозмутимости не остается и следа, светлые брови заламываются, а губы поджимаются. Дайнслейф неотрывно следит за тем, как его пальцы гладят чужую кожу. Указательным пальцем он почти невзначай заползает Кэйе под рукав. Кэйа выразительно дает понять, что замечает это, но Дайнслейф, шумно, даже томно, вздохнув, продолжает: — Королева выковала механизм Солнца и звезд, многим более совершенный, чем те, что созданы Селестией. Это были не просто фонарики, наше королевство жило энергией этого великого механизма, признанного силами значительно более могущественными, чем Архонты. Это было настоящее Солнце, рукотворное и живое. И некоторые, совсем редкие люди были способны обрести под нашим светилом дивный загар, — подобострастие в голосе Дайнслейфа заставляет Кэйу внутренне заробеть. Пожалуй и то, как вылизывают его телом взглядом, тоже не помогает. — Иногда поцелованные Черным солнцем передавали этот оттенок кожи своим детям, но это была такая редкость, будучи плодом, срезонировать с силой этого светила, что многие находили подобную экзотику… кощунственной. Кожу такого оттенка прятали под тремя слоями парчи. Подобное золото может принадлежать только короне. Принадлежать — во многих смыслах. Лучшая партия для замужества женитьбы и просто любви — это человек со смуглой кожей, принявший рукотворное солнце, являющий собой превосходство всего народа над искусственным, покоренным жестокими паразитами миром Тейвата. До тех пор, пока не появились подобные люди, сумевшие загореть от солнца королевы Фригг, у нашего народа было значительно меньше суеверий, к слову. Но и надежд. — То есть я не только приношу проблемы, но еще и внушаю надежду? — только и говорит Кэйа, требуя пояснений и озадаченно уставившись на Дайнслейфа, которого, оказывается, так трудно постичь. Когда он рассказывает минувшее, его выражение лица совсем не ностальгическое, а руки так охотно касаются того, обо что впору было бы обжечься… Не фантазии ли это воспаленного воображения каэнрийца, пронесшего любовь к своему народу через столетия?.. — Ничто не приносит столько проблем, сколько может принести их неуместная надежда, — пожимает плечами Дайнслейф, мягко сжимая ладонь Кэйи в своей. Трепетно и нежно большим пальцем он надавливает на внутреннюю сторону ладони. — Даже так… — удивленно урчит Кэйа. — Что-то я упустил момент, в который ты сменил презрение симпатией, — с недоверием говорит он, утирая на животе капельки пота, растирая их по коже свободной рукой. Дайнслейф смотрит на это и только когда Кэйа оставляет руку лежать на рельефных мышцах пресса в покое, говорит, уставившись ровно в на покоящуюся конечность: — Презренное в сердце вожделеется, вожделенное в уме презирается, это естественно, Кайа, вас в Мондштадте не учат житейским мудростям? — Дайнслейф, мы в Мондштадте все поголовно рабы, — напоминает Кэйа. — Как же ты забыл?.. — Безусловно, — впервые улыбается Дайнслейф, — но даже они способны учить своих детей и друзей мудрости. Кэйа, разомлевший окончательно от того с каким взглядом смотрит на него Дайнслейф, рассказывая свои чудные сказки, совершенно не возражает, что рука Дайнслейфа, вновь поднявшаяся по запястью, вся оказывается под его рукавом, сжимает мышцы предплечья и собирает капельку пота в сгибе локтя пальцами, два пальца липко собирают кожную соль на уязвимой коже. Дайнслейф смотрит на него так невозмутимо, будто ждет вопросов об истории и предках, а не о том, что делает его рука и куда то и дело падает его взгляд. Улыбнувшись розовому румянцу, возникшему на бледном лице, Кэйа с приятным для обоих высокомерием говорит: — Раз я такой особенный, ты, наверное, не имеешь никаких прав, чтобы отчитывать меня. — И добавляет, — И смотреть на меня… И, разумеется, у тебя нет права меня трогать. Дайнслейф шумно вздыхает, взволнованно бычьи раздувая ноздри, но старается держать лицо, хотя не узнать в нем трогательное и строгое по отношению к себе — виноват — невозможно. И Кэйа не может не выпустить смешка. — Такой особенный, что я не имею никаких прав вовсе, — твердо соглашается Дайнслейф, уязвленной чужой ухмылкой. Но руку сжимает на горячей смуглой коже только крепче. Пожимает, массирует. И украдкой оглядывается, будто они все еще не самая целомудренная пара в Пуспе. — Именно так. — Хочешь, я покажу тебе больше своей кощунственной кожи? — снова пробует Кэйа. Раз Дайнслейф после пары откровений, все-таки, становится ручным. — Как можно не хотеть, — сразу же отвечает Дайнслейф, его веки становятся тяжелы и печальны, будто перспектива посмотреть только шуточная. — Альберихи столетия увлекали кого угодно. — Вот и ты пропал, — смеется Кэйа. — И что, даже разбойничий наряд не отвращает? — хитро хмурится он с издевательской улыбкой. — Рабский. Забудь об Альберихе и зови меня по имени. Кайа. Ты-то должен знать, как правильно его произносить. — Хорошо. Но отвращение — не самое удачное слово. Мое негодование вызвано сложными чувствами, среди которых, — Дайнслейф медлит, очевидно, выбирая правильную формулировку, его губы размыкаются, чтобы нерешительно сомкнуться снова, а затем, деликатно облизнувшись, высказать, — отвращению места нет. Кайа. — Не уверен, что не пожалею об этом потом, но… не хочешь сопроводить меня до отеля? У меня большая постель. — Я правильно понимаю твое предложение? — серьезно спрашивает Дайнслейф. — Я не знаю, как ты его понимаешь, Дайнслейф! — нетерпеливо отвечает Кэйа. Он оглядывается назад. И понимает, что не просто так славная истомленная ласками девушка сидит одна, жмурясь и дрожа, а стол с долгой скатертью в пол потрясывается. Решая не отвлекаться на чужое счастье, он продолжает ковать свое. — Но человек с кощунственной кожей в костюме разбойника предлагает тебе сопроводить его к себе в свою большую постель. Это можно понять по-разному? Ты делаешь из меня идиота. — У меня все еще есть привилегии моего статуса, соответственно и его обязательства остались… — уклончиво отвечает Дайнслейф, отпуская руку Кэйи.- Это ты делаешь из меня идиота. Всем видом выражая просьбу, Дайнслейф оценивающе останавливает на нем свой взгляд. Кэйа, считавший себя проницательным, немного разочаровывается в себе — не понимает, чего от него хотят. Но перчатку Дайнслейфа торопливо у него отнимает, пряча себе за пояс. Оставляя белую руку голой. Дайнслейф, почему-то, густо краснеет. И волосы, до этого казавшиеся Кэйе немного пожелтевшими, становятся на контрасте белыми. Как и ресницы над бледными блестящими глазами. — То есть, мое предложение ты отвергаешь? — прямо спрашивает Кэйа, не скрывая напряжения. Позволяя Дайнслейфу решить, сексуального ли. — Ты покраснел. — Предложение можно отвергнуть, — подсказывает ему Дайнслейф, смущенно отворачиваясь в сторону. Суровость из его лица не исчезает. — Приказ — никак нет. — Ты хочешь, чтобы я приказывал?.. Дайнслейф молча возвращает голову на месту, чтобы посмотреть на него сложным взглядом — полным твердого намерения и чего-то настолько жалкого, что Кэйе вовсе захотелось рассмеяться. — Это такая профдеформация?.. Дайнслейф, недовольно поджав губы, то ли раздражаясь напоминанию о работе, то ли тому, что его вожделение не восприняли всерьез, выговаривает это, фирменно вскидывая подбородок: — Ты правда хочешь поговорить со мной о работе, после того, что я признался, что в свое время мне нельзя было бы даже увидеть тебя, не то что прикоснуться? — Разве главе королевской страже не могли пообещать смуглой жены? — снисходительно уточняет Кэйа. Деланная жалость в собственном голосе кажется уморительной. — Кайа, — почти оскорбленно вздыхает Дайнслейф. Кэйа редко чувствует себя глупо, но Дайнслейф всем видом внушает это щекотливое шаткое чувство. Тоже совсем по-человечески, без своей чопорности он восклицает, — конечно, нет! — А если бы смуглая жена присмотрела тебя себе? — задумчиво интересуется Кэйа, доверительно наклоняясь ближе, налегая на стол всем собой. Ноздри Дайнслейфа трепетно дергаются, вдыхая его новые духи — тяжелые и местные. — Если бы так случилось, я был бы повинен в этом. — А если бы она с ножом у твоего горла требовала ночи любви? — Меня бы убили в любом случае, — просто пожимает плечами Дайнслейфа, — когда узнали о произошедшем, так что я предпочел бы умереть счастливым. Если ты понимаешь, о чем я. — Я понимаю, о чем ты, — ласково улыбнувшись Дайнслейфу, который, оказывается может перестать играть роль пафосного трагического дурака.— Значит, для того, чтобы увлечь тебя в постель, мне нужно приставить тебе к горлу свой разбойничий кинжал? — Я думаю, нас быстро выпроводят отсюда, если ты достанешь кинжал, — опасливо сообщает Дайнслейф. — Даже театральный. Я не готов сражаться по такому жалкому поводу. Не за твои голые подмышки и нелепые ужимки точно. — А умереть за мои голые подмышки, значит, мог бы? Острие сразу же уперлось Дайнслейфу в колено под столом. Тот и заметить не успел, как обе руки Кэйи исчезли где-то под поверхностью кармафального дерева. — И кто сказал, что это бутафория? — кокетливо мурлыкнул Кэйа. — И кто сказал, что я не могу вооружиться другим своим кинжалом… Если уж на то пошло. — У тебя их два? Сейчас? С собой? — с каждым вопросом Дайнслейф все более неприятно изумляется, озираясь. Будто всерьез думает, что будет делать, если Кэйа демонстративно обнажит кинжалы. Кэйа предпочитает притвориться, что не знает, что это не самая лучшая идея. — У меня их два. С собой. Один упирается тебе в колено, другой, кожаный, я держу в тайном кармашке. И, может быть, даже покажу его тебе. Я приказываю тебе выйти отсюда прочь. Буду преследовать тебя, чтобы совершать над тобой страшное. — Надо мной? — спрашивает Дайнслейф с самым глупым выражением лица. И сразу же чеканит, — не нужно делать из меня идиота. — Что? — не сдержавшись, расхохотался Кэйа, с удовольствием запрокидывая голову. Пряча кинжал за пояс снова и воровато оглядываясь. — Это ты из меня делаешь идиота с начала этого разговора. Из тебя я хотел сделать любовника, но ты упрямо стремишься быть идиотом, непокладистым и грубым. — Да потому что ты поблизости! — еще более строго заявляет Дайнслейф невпопад. — Все становится таким, когда в дела вмешиваются Альберихи, нелепым и приносящим им удовольствие. — В какие твои дела я вмешался? — стирая со лба испарину и забрасывая собранные в косу волосы за спину спрашивает Кэйа, отсмеявшись. — И что сделали тебе эти многострадальные Альберихи! — все-таки продолжает смеяться Кэйа, деликатно пряча смех в руку. Привлекая внимание даже тискающихся за его спиной любовников. Дайнслейф мгновенно пугает их злобным взглядом. — Может быть, я тоже хотел кому-нибудь присунуть, — укоряюще прищурился Дайнслейф. — Об этом самовлюбленный Альберих не подумал?.. размахивая загорелыми ногами, руками и подмышками. Кэйа дает себе пару секунд смириться с подмышками в этом списке. — С такими речами, Дайнслейф, тебе не светит трахать даже рабов, — подводит итог Кэйа. — Будто они годятся на что-то еще… — отстраненно фыркает Дайнслейф. Будто испытывает неудовольствие, что разговор смещается с обсуждения их двоих. И вдруг замечает, — впрочем, с тобой вполне получилось. Под тяжелым, неизменно насмешливым взглядом Кэйи он добавляет: — Почти. Просто речи еще не кончены. Поэтому почти. Кэйа неверяще мотает головой. Какой он, этот Дайнслейф, негодник, все это время провоцировал и играл в дурака, думая лишь об одном... — Может быть, это я тебя собрался трахать, — осаждает его Кэйа с наглой усмешкой, забрасывая на стол локоть и мечтательно складывая подбородок на кулак. Другая рука ощупывает кинжал, будто Дайнслейф какой-то загадочной магией мог его незаметно стащить. — Может быть, — спокойно соглашается Дайнслейф. И, пытаясь сбить с Кэйи налет вальяжности, испытующе на него взглянув, снисходительно произносит, — ты, наверное, думаешь, что ты очаровательный. — Я не думаю, я и есть очаровательный. Если бы не был, тогда действительно пришлось бы думать. — Напрашиваешься на комплименты? Поводы их тебе вручать исчерпаны. — Дайнслейф поднимается на ноги. — Я вижу, как напрягается твой локоть, какую из рукоятей своих кинжалов ты сжимаешь в руке? — Угадай. Не отдам тебе вторую перчатку. Я затолкаю ее тебе в рот, чтобы ты сразу перестал сочинять мрачные сказки и перешел к сути. Сладкоречие — мой конек, меня им покупать не надо. А теперь — сходи погуляй… Вольно. Дайнслейф некоторое время смотрит на него сверху вниз, прежде чем нерешительно податься ближе и, оборвав какое-то загадочное, но явно эротическое намерение, резко покинуть Пуспу. Кэйа дает ему фору, оставляя на столе моры с лихвой, чтобы не так сильно беспокоиться за официантку, лишенную его приятной компании. Поймать Дайнслейфа оказывается очень легко — мастер давать советы о моде сам изнывает от жары и выделяется среди местных, иссиня черное пятно прячется в сумеречном сыром переулке, чтобы остудиться о гуляющие там сквозняки, несущиеся с водоемов. Вскоре Кэйа вжимает это пятно в каменную стену грудью и держа у белой крепкой шеи кинжал, не доставая толком до его уха губами, встав на цыпочки, шепчет: — За время нашей разлуки появились соображения о том, кто кого будет трахать? М? — его полувставший член вжимается в крепкую сочную задницу Дайнслейфа. Кэйа с удовольствием притирается к ней потесней. — Или тебе нужно еще немного времени подумать? Дайнслейф вжимается лбом в поверхность чьего-то дома. Почти страдальчески. Для Кэйи никогда не было ничего более возбуждающего, чем женское удовольствие и мужское страдание, поэтому он полностью куплен Дайнслейфом на этот вечер. — Глава стражи, видимо, и в самом деле привык к казарменным лишениям, раз встает у него не на уютный секс в постели, а на сомнительный трах в холодной подворотне, — вжимаясь носом в его шею, Кэйа шепчет, добавляя унижения, — с разбойником и рабом… Или краденым золотом. Я так и не понял, что я для тебя такое. Наверное, просто тот, кто будет развлекать твою задницу — ничего, мне такой роли вполне достаточно. Тупая сторона острия кинжала скользит к кадыку Дайнслейфа, вжимаясь в чувствительную кожу ниже. Угрожать, будучи на голову ниже — не самое простое дело, но Кэйа успел за свою жизнь наловчиться делать невозможное. — Это ты прогнал меня из Пуспы сюда, — хрипло шепчет Дайнслейф, облизывая губы и полуоборачиваясь одной головой. Кэйа наваливается на него всем телом, заставляя Дайнслейфа болезненно вздохнуть, царапая кожу щеки камнем. — То есть ты все-таки хочешь отправиться в отель? У сырой стенки трахать тебя не будем с кинжалом наперевес? Отчего-то Дайнслейф, трепетно заломивший светлые брови, поблескивающие в свете тусклых ночных фонарей, резко меняет настроение разговора, почти без усилий он отталкивается от стены вместе с повисшим на себе Кэйей, крепко хватает Кэйу за плечи, умело отводя от себя клинок и пришпиливая его к стене своими огромными лапами. Нависая над ним, Дайнслейф сначала долго смотрит на него, — может быть, потому что не привык, что у кого-то тоже в темноте светятся глаза, — а затем медленно облизывает собственные губы, находясь в близости от чужих. Его рука в перчатке ложится Кэйе на живот и он гладит Кэйу так, будто сам способен испытать от этого удовольствие. Так между ног ласкают женщин. Пальцы Дайнслейфа останавливаются над поясом шаровар. Средний палец на одну фалангу проникает Кэйе в пупок, заставляя его шумно фыркнуть. — Если чего-то хочешь — просто попроси, — шепчет Кэйа, с азартом разглядывая в Дайнслейфе какую-то тихую борьбу с собой. Кэйа так и не понял, сколько торгов с собой и своей совестью Дайнслейфу стоил этот вечер — тот и шутил, и ругался, и отчитывал его. Но, все-таки, они оказались здесь, в этом положении. — …и я снова приставлю к твоему горлу нож, чтобы ты мог, спасая свою жизнь, позволить себе что-то поинтересней нравоучений… Дайнслейф бегая взглядом с его глаз на его губы, опускает ресницы и томно о чем-то просит, сглатывая слова так, будто они — необходимая ему вода. — Что? — Кэйа правда не совсем понимает, что он хочет. — Повтори. Дайнслейф обреченно вздыхает и обрушивается на колени. Вопреки ожиданиям Кэйи, тот вывалив язык приникает к его животу, чтобы его кончиком с какой-то ненормальной плотоядностью вылизать пупок, войти в него языком и собрать всю соль пота. Кэйа небрежно отталкивает его голову круглым концом рукояти кинжала, зарываясь пальцами свободной руки в белые волосы и встречаясь с вопросительным и даже возмущенным взглядом. — Слишком смел для того, кому нельзя меня трогать, Дайнслейф… Извращенец, все не мог замолкнуть о моих подмышках… Неужели и это тебя интригует, — спрашивает Кэйа о своем пупке. — Позорный фетишист... Как ни странно, это экзотическое вылизывание вдохновляет и его самого. Пальцы Кэйи плавно разжимают челку, стекают по чужому раскрасневшемуся лицу, чтобы влезть пальцами в чужой рот. Дайнслейф с подобострастием обнимает руками его запястье и многообещающе заглатывает пальцы. — Отчего же так пылко…? — издевается Кэйа, надавливая на корень языка и не встречая никакого возмущения или сопротивления. — Чудеса… Кэйа слегка шевелит пальцами во рту Дайнслейфа, прощупывая подушечками зубы, нёбо и этот податливый, мокрый язык. Дайнслейф не пытается отстраниться или укусить; напротив, он подобострастно, почти благоговейно прижимается щекой к бедру Кэйи, продолжая обнимать его запястье обеими руками. Его светлые брови всё ещё трепетно изломаны, словно это добровольное падение причиняет ему физическую боль, но отпускать Кэйу он не намерен. — Мне очень скучно, — тихо, с ленивой хрипотой тянет Кэйа, чувствуя, как внутри живота от этого зрелища начинает сладко и тяжело тянуть. — Столько воздержания и грубого набивания себе цены ради того, чтобы так откровенно жрать мои руки? Он резко выдергивает пальцы из чужого рта. Между ними тянется тонкая, блестящая нитка слюны. Дайнслейф издает негромкий, разочарованный звук, его челюсть остается слегка приоткрытой, а губы блестят в тусклом свете ночных фонарей. Он смотрит снизу вверх — преданно, дико и одновременно с какой-то пугающей, вековой одержимостью. Не дав Дайнслейфу подняться или сказать хоть слово, Кэйа запускает влажные пальцы ему под подбородок, заставляя капитана еще сильнее задрать голову. — Я ненавижу подворотни и всю эту грязь, — Кэйа наклоняется ниже, так что золотые цепочки на его голове касаются белых волос Дайнслейфа. — Как можно так порочить свой народ, неужели так хотел моего золотого члена, что готов на что угодно? — Не переигрывай, — снисходительно усмехается Дайнслейф. — Мое почтение принадлежит не твоему телу и не твоей коже. И, конечно, не твоему члену. Хотя я верю, что он очень даже неплох. — То есть заниматься сексом ты будешь не со мной, а с великим прошлым, которое вспоминается— — Ты опять ничего не понимаешь. Меня это утомляет, — вздыхает Дайнслейф, страдальчески прижимаясь лбом к животу Кэйи. Он снова морщит лицо, но теперь Кэйа не понимает, одобрительно или в отвращении, — чем ты вымазался? Что так пахнет? — Принюхайся получше. Он перехватывает Дайнслейфа за воротник его темного плаща и дергает к себе, раскрасневшееся лицо Дайнслейфа оказывается у промежности и тот, сразу понимая, чего хочет, невозмутимо целует его член через светлую ткань шаровар. Кэйа шумно, рвано выдыхает, когда сквозь тонкую, податливую ткань шаровар его опаляет концентрированным, влажным жаром чужого рта. От этого плотного, невозмутимого поцелуя прямо в пах позвоночник прошибает острой электрической искрой. Дайнслейф даже не думает медлить или сомневаться. Его пальцы, лишенные одной перчатки, намертво, до хруста впиваются в бедра Кэйи, фиксируя его на месте, а губы сквозь светлый шелк начинают медленно, с тягучим нажимом очерчивать твердеющий под тканью контур. — Правильно, поработай губами, но без слов, ты утомляешь меня не меньше, чем я тебя, когда у нас завязывается разговор о том, чего ты от меня хочешь. Сторгуемся на том, что, все-таки, тебя интересует мой золотой член. — Договорились. Свободной рукой Кэйа резко, без лишних церемоний дергает завязки собственных шаровар, освобождая налившийся, горячий член из плена светлого шелка. Тонкая ткань падает к бедрам, открывая Дайнслейфу то самое «золото», по которому он так долго голодал. Воздух Сумеру, сухой и горячий, обжигает кожу, но тепло, исходящее от тела Кэйи, заставляет Дайнслейфа судорожно сглотнуть, а его ладонь впивается в бедро чужое еще крепче. Кэйа не ждет приглашения. Он берет Дайнслейфа за волосы на затылке, наматывая светлые пряди на кулак, и резким, бесцеремонным движением толкает свои член вперед, прямо в его приоткрытый, влажный рот. Дайнслейф издает глухой, утробный звук, когда жесткая плоть Кэйи с ходу упирается ему в корень языка. Дайнслейф широко распахивает челюсть, принимая всю длину, но Кэйа не собирается быть нежным. Он начинает двигаться — грубо, глубоко и ритмично, с каждым толчком вбиваясь Дайнслейфу до самого горла, заставляя все цепочки и украшения своих одежд бешено звенеть, сталкиваясь с пряжками. Дайнслейфу приходится сильно запрокинуть голову, его ресницы дрожат, а из уголка закрытого глаза катится слеза — чистая физиология от глубокого, удушающего минета. Но он не пытается отстраниться. Напротив, его голая ладонь поднимается выше, собственнически и подобострастно ложась на смуглый живот Кэйи, чувствуя, как там, под кожей, от каждого жесткого толчка напрягаются мышцы. Дайнслейф заглатывает его снова и снова, терпя удары в заднюю стенку горла, и Кэйа чувствует, как чужие влажные губы плотно, до вакуума обхватывают его основание при каждом движении. — Хорошо… — хрипит Кэйа, сильнее натягивая его белые волосы и заставляя Дайнслейфа двигаться быстрее, подстраиваясь под его рваный, безжалостный темп. — Смотри на меня, Дайнслейф. Смотри, кто тебя трахает. — дразнит его Кэйа. Но Дайнслейф, похоже, только этого и ждет, его голодный рот становится до того жадным, что он всасывает щеки и бесконечно гладит его живот, будто натирает пузатого сувенирного мужичка на удачу в денежных делах. Кэйе смешно, злиться всерьез и отыгрываться за оскорбленную Дайнслейфом честь с высоты своей фамилии он мог бы только если бы хоть раз получил какие-то привилегии, никакая тень прошлого не напустит в него настоящей злости на этого странного человека, так охотно сосущего его член. Пусть он хоть трижды порочит Альберихов до пятого колена — он отлично сосет. Также ли охотно он будет раздвигать свой зад?.. Кэйа планировал найти себе студента академии покрепче и осесть на него самому, но Дайнслейф, вписывавшийся в лекало красивого и крупного любовника, разрушил его планы. Потому что упустить возможность трахнуть хранителя ветви в зад мог бы только самый последний человек. — Сколько смертей от разбойничьего кинжала тебе пообещать, чтобы ты почувствовал, что заслуживаешь глотать?.. — хрипло фыркает Кэйа, готовый опереться на стену лопатками, но Дайнслейф требовательно хватает его за зад и удерживает. Затем давится и закашливается. Кэйа снисходительно шлепает его по щеке: — Что случилось? — тяжело дыша и издевательски ласково шепчет Кэйа, — простыл? Что-то в горле застряло? — напоследок толкнув член глубоко в податливую старательную глотку, он выскальзывает им из чужого рта. — Хочу разложить тебя в постели, а не здесь. Тебе такое нравится, но ты можешь без меня потолкаться здесь в свой кулачок, а я люблю комфорт и постельный простор… Кэйа не медлит — за тот же воротник поднимает Дайнслейфа с колен и за обнаженную руку волочит его в отель. Дайнслейф не перестает гладить его ладонь большим пальцем, сминать его руку в своей. Никто из них так и не кончил в том переулке, но Кэйа отчего-то чувствует, что они оба разделяют пристрастие к долгим играм, что они оба не против потерпеть. Однако, Дайнслейф оказывается значительно более нетерпеливым, он начинает раздеваться, только переступив порог номера Кэйи — по-казарменному быстро он стягивает с себя одежду до того, как Кэйа успевает закрыть дверь номера ключом изнутри, чтобы их точно никто не побеспокоил. Если бы Дайнслейф был чуть менее противным, Кэйа бы желал вернуть любезность — приласкать Дайнслейфа ртом, потому что прятать такой член кощунственно — крупный, с тяжелой мясистой бледно-розовой головкой, красивый, гигантский и невульгарно бледный. Дайнслейф по-хозяйски упирается ладонями в матрас большой постели, глубоко прогибаясь в пояснице и отводя назад бледные, плотные ягодицы. Он открывается Кэйе полностью, без тени рабского стыда. — Неужели ты не чувствуешь и капли неловкости? — больше кокетливо, чем и в самом деле взывая к совести, интересуется Кэйа. — Я хочу тебя, а ты меня — что в этом неловкого? — не понимает Дайнслейф, оборачиваясь на него.       Кэйа подходит ближе, стаскивая с себя свой тяжелый разбойничий китель, блузу, ожидая увидеть трепетное узенькое кольцо розовой плоти, веками ожидавшей золотого члена, но бросив взгляд вниз, с удивлением обнаруживает растянутую дырку, просящее поджимаюшуюся. Настолько разработанную и свободную, что Кэйа на секунду сомневается, что вообще способен будет ощутить хоть какое-то натяжение, находясь внутри него. — Сколько у тебя было любовников? — Кэйа приподнимает бровь, и в его голосе проскальзывает искреннее, уязвленное недоумение. — И где ты таких монстров нашел на этой поверхности?       Дайнслейф снова слегка поворачивает голову через плечо. Его светлые брови взлетают вверх в коротком, высокомерном удивлении, а на влажных, все-таки, стыдливо искусанных губах, не так давно согревавших член, возникает снисходительная улыбка. — Любовников? В Тейвате? — Дайнслейф глухо, тяжело выдыхает, плотнее фиксируя пальцы на простыне. — Ни одного. — Это не правда, — настаивает Кэйа. Осторожно прикасаясь к сухому кольцу мышц, разглаживая подушечками пальцев складки вокруг него. Жадная дырка буквально сразу расширяется и глотает его пальцы, Кэйа позволяет себе вставить сразу четыре пальца. Но если хорошо смазать — войдет и кулак. — Это не правда! — усмехается Кэйа. — Ни одного, — глухо, едва размыкая губы, отвечает Дайнслейф. Он не отводит взгляда, хотя его светлые брови снова мучительно заламываются у переносицы. От удовольствия. — В Каэнрии воины Сумеречного двора проходили подготовку к допросам. Нас учили… принимать самые тяжелые чужеродные объекты. Без боли. Без сопротивления мышц. Чтобы выжить и не выдать тайны короны, если враг решит использовать это как пытку. Кэйа на секунду теряет дар речи, а затем издает короткий, хриплый смешок, в котором мешается искреннее изумление, а затем и вовсе откровенный хохот. Дайнслейф тоже тихо смеется. — Нет, хотя бы про смуглых каэнрийцев — правда или ты всю нашу беседу рассказываешь мне шутки? — продолжая наглаживать Дайнслейфа изнутри интересуется Кэйа. — Если бы ты не был сокровищем, я бы не развлекал тебя. Небылицами и остальным. Мне даже жаль, что я недостаточно берегся от удовольствий. Хочу, чтобы тебе понравилось. — Я не подозревал, что ты умеешь шутить. — И что я мог увлечься кем-то другим тоже, похоже, не подозревал. Маленький глупец. — И все же ты этому глупцу даешь себя трахать… — грубо хлопнув по сбитой, крепкой заднице улыбается Кэйа. — Значит, ты привык, что тебя берут все подряд, кого ты посчитал достаточно крепким для этой роли? — Меня брали те, кому я позволял это делать, — жестко отрезает Дайнслейф. Он выгибает спину, демонстративно раздвигая бледные, мускулистые ягодицы и подставляя Кэйе свою широкую, привыкшую к тяжелым объемам дырку. Еще более гостеприимно. — И поверь, среди них были центурионы и гладиаторы, чьи члены заставили бы тебя почувствовать себя мальчишкой. — Твой точно заставляет. Но меняться не будем. Я уже вошел во вкус… Кэйа чувствует, как от этого высокомерного вызова кровь в жилах превращается в кипяток. Самообладание окончательно сменяется хищным, порочным азартом. Из кармана он выуживает парфюмерное масло, планируя наполнить Дайнслейфа этой банкой до конца. — Нет, правда, если бы ты спал с центурионами великой Каэнрии, мышцы подтянулись, - все-таки, интересуется Кэйа, смачивая пальцы смазкой. - Ты спишь с теми, кого зовешь рабами. — Они охотно идут мне навстречу, — тяжело дыша, отвечает Дайнслейф. Как только пальцы оказываются внутри него снова, его голос становится глубже, обретает похотливую влажность и придыхание, которое Кэйа планирует сцеловать, а затем сплюнуть Дайнслейфу в рот обратно вместе со слюной. - И, как я уже говорил, я действительно не знаю, что еще с ними можно делать. — Садиться на их член? — веселится Кэйа. И в самом деле протискивает в тренированный анус кисть руки. Горячие стенки плотно обхватывают ее и у Кэйи от вожделения темнеет в глазах, чужая задница глотает его глубже и глубже, а Дайнслеф, спрятав лицо в локтях, уже тихо стонет, — и ты мне пытался рассказывать о чести, серьезно? Дайнслейф, ни одна распутная.. рабыня не позволит так себя растянуть… Кэйа сдергивает шаровары, освобождая свой налившийся, горячий член, и нависает над Дайнслейфом со спины, грубо хватая его за бедра. Поспешно, ведь придумать, чем еще заполнить Дайнслейфа, он не успевает. Наспех хватая все еще закрепленный за пояс шаровар около-бутафорский кинжал, Кэйа откручивает от рукояти лезвие. — Никогда не видел таких розовых растянутых дырок, Дайнслейф, ни у кого… — он не хочет обнажать восхищение, но оно само вырывается из Кэйи. — Ты ее не заслуживаешь. Потому что никому не показываешь. — Мне стоит найти разбойничий наряд с окошком в районе ануса? — Я могу разорвать твои форменные брюки, ничего не придется искать. Можем ходить в своих рабских нарядах, взявшись за руки, — ухмыляется Кэйа, деловито, пристраивая собственный член и голую, свободную от острия, рукоять кинжала. Дайнслейф, не ожидающий никакого натяжения, взбрыкивает. Но Кэйа наваливается на него всем телом, вгоняя член с рукоятью одновременно так глубоко, что Дайнслейф возбужденно рычит, а затем сладко тихо стонет. — Или за члены, — для себя шутит Кэйа, сомневаясь, что Дайнслейф способен расслышать его. — За... За разбойничьи кожаные кинжалы, — хрипло постанывая возвращает ему общую шутку Дайнслейф. — Если тебя, конечно, одним из них не выпотрошат сейчас, — хрипит Кэйа прямо в его бледное плечо. — И за что ты так ненавидишь Альберихов? Неужели кто-то не позволил коснуться себя. Очевидно, ты этого очень-очень хотел, — Кэйа, скорее, по привычке целует Дайнслейфа в плечо. Обычно грязные разговоры не такие пафосные и глубокомысленные, поцелуи в них кстати, но в этот раз Кэйа даже тушуется. Потому на месте поцелуя оставляет глубокий укус, заставляющий Дайнслефа подмахнуть мокрой от пущеной из ануса смазки задницей и выругаться на своем языке. Кэйа делает мощный, резкий толчок вперед, вбивая распирающую конструкцию из своего члена и рукояти до упора. Дайнслейф пытается сжаться — не выходит. Горячая плоть Кэйи и тупая, гладкая сталь в кожаной оплетке вошли идеально параллельно, полностью перекрыв всю ту вольготную простоту, которой Дайнслейф хвастался еще минуты назад. Теперь свободного места внутри него не осталось совсем. Из груди Дайнслейфа вырывается долгий, сокрушительный выдох, переходящий в рваное, сладкое хрипение. И даже это не вызывает в Дайнслейфе стыда, ведь он откровенно, борясь с все более поглощающим его удовольствием, вжимаясь лицом в подушки, провонявшие тяжелыми духами Кэйи, отвечает: — Твой троюродный дед, — начинает Дайнслейф, Кэйа уже понимая, что ни одна сексуальная история не может так начаться, старается догнать свой оргазм прежде чем Дайнслейф расскажет что-то уморительное и сбивающее весь эротический настрой. Но даже одержимая, быстрая ебля не заставляет Дайнслейфа закрыть рот. — ...с отцовской линии... х-ха-а.. отдрочил мне и... заигрывал со мной угрозой рассказать об этом, — Дайнслейф старательно давит стон, но Кэйа уже замер внутри него с зажатым смехом. Рукоять кинжала уже стала горячей и легко было представить, что в Дайнслейфе гостит еще чей-то пенис, но даже это не удерживает Кэйу от вовлеченной оценки шутки своего троюродного деда со стороны отца, — королю в течении двух сотен лет. Ему казалось это.. уморительным. — Блять, — останавливается Кэйа, окончательно обмякая на Дайнслейфе. Тот не может не чувствовать спиной, как сокращается живот Кэйи от еще не выпущенного смеха. — Ты, конечно, тоже находишь это смешным? — разъяренно сипит Дайнслеф, пытаясь подбросить Кэйу задом, чтобы он продолжил двигаться. — Уморительным, — смеется Кэйа. — Две сотни лет, Дайнслейф! — Кэйа уже в открытую хохочет, утыкаясь лбом в мокрую от пота чужую лопатку, пока его член внутри капитана невольно дергается от каждого спазма смеха. — Двести лет держать главу королевской стражи в страхе из-за обычного хенджоба? О архонты, я всегда знал, что в нашем роду были гении, но твой рассказ... это же просто золото. — Это был шантаж государственной важности! — шипит Дайнслейф, тяжело дыша в подушку. Его бледные ягодицы судорожно сжимаются вокруг вбитого в него комбо из плоти и кинжала, но сдвинуть с места Кэйу даже не пытается. — Он… он шагал за мной по коридорам дворца и… х-ха-а… изображал пальцами это движение каждый раз, когда я докладывал королю о безопасности! Ты представляешь, каково это — держать лицо перед Его Величеством, пока этот разбойник за его спиной беззвучно шепчет мне цену своего молчания?! Хихиканье Кэйи окончательно убивает всю ту жестокую, доминирующую эйфорию разбойничьего налета, которую он так старательно выстраивал. — Так вот почему ты так взъелся на мой наряд, — Кэйа кое-как унимает смех, приподнимаясь на локтях и с плутовским обожанием глядя на багровые плечи Дайнслейфа. — Твой гвардейский устав трещал по швам из-за Альберихов веками. У него тоже были голые подмышки и он тоже одевался как раб и разбойник или я хотя бы немного выделился? — Лжец. Ты очень любишь говорить о себе. — Почему же... Ты любишь говорить обо мне больше. Кэйа с удовольствием нащупывает под животом Дайнслейфа мокрое, липкое пятно. Когда тот успел кончить — настоящая загадка. Тонкие золотые цепочки, вплетенные в косу Кэйи жалобно звенят в такт их рваным, тяжелым движениям, рассыпая сухой металлический треск в душной тишине номера. Каждое движение Кэйи вперед — глухой удар тяжелой белой пряжки о чужой крестец. Кэйа трахает его жестко, глубоко, стремясь выбить из этой гвардейской головы любые воспоминания о родственниках с изумительным чувством юмора, заставляя Дайнслейфа лишь беспомощно ловить ртом воздух и сладко, позорно стонать под ритмичный, победный звон разбойничьего золота. Рукоять кинжала заталкивается членом так далеко, что вскоре Кэйа способен различить рукой его очертания, ощупывая живот Дайнслейфа и мокрую головку его члена. Кэйа совершенно не возражает, когда Дайнслейф проделывает с ним то же самое, лишая себя возможности погрузить в него член, Дайнслейф использует эту рукоять, но манипулирует ей с таким жадным и одержимым взглядом, что Кэйе становится совсем не до смеха. История об экзотическом романе и соблазне присвоить себе смуглого каэнрийца мерещится правдой, когда руки Дайнслейфа, большие и горячие, на удивление нежные, без единой мозоли, гладят и щупают его всюду. Везде, где только достают. И, конечно, не забывают про подмышки. В которых, предсказуемо, не находят никаких портов. Когда к поискам присоединяется язык Дайнслейфа, Кэйа забывает о шутках совсем. Разбойничьи шаровары стягиваются с него твердой рукой и Дайнслейф изучает каждый уголок его тела языком. В течении всей ночи поиски портов в самых глубоких местах тела Кэйи не увенчиваются успехом, но несколькими оргазмами — вполне. И Кэйа выносит их и вполовину не так достойно, как его любовник.