Весь блеск тысячи софитов

Октябрь Вэй Ин спрашивает Вэнь Цин «ты уверена в этом?» как минимум пятнадцать раз, прежде чем она говорит ему заткнуться нахрен об этом и взять себя в руки. Затем он читает восемь разных книг за две недели, запоминает план родов Вэнь Цин и даже просит совета у Цзинь Цзысюаня — — и всё равно ничто из этого не готовит его к моменту, на три недели раньше ожидаемого, когда его телефон звонит в четыре утра и Цзян Чэн рявкает «тебе нужно быть здесь» и вешает трубку. Вэнь Цин — в порядке, на самом деле. Она в порядке часами и часами и часами, свесившись вперёд на бобовом мешке в больничной палате и иногда становясь тихой, напряжённой и сосредоточенной, с закрытыми глазами и ровным дыханием. Вэй Ин чувствует себя слегка бесполезным. А затем, сначала постепенно, а затем внезапно, она очень даже не в порядке. «Напомни мне, пожалуйста, — цедит Вэнь Цин сквозь зубы, — какого хрена я думала, что это хорошая идея?» Вэй Ин вытирает пот с её лица влажной фланелью. Она отталкивает его руку. «Потому что, — пытается он, — в конце у тебя будет ребёнок?» Вэнь Цин сверлит его взглядом. «Перестань быть — ах — чёрт —» Она сгибается вперёд, зажмурившись, и заглушает крик в бобовом мешке. На этот раз это не заканчивается быстро — проходит больше минуты, прежде чем всё напряжение разом выходит из неё, и она поворачивает лицо в сторону из мягкой ткани, чтобы перевести дух. Она слегка дрожит. Вэй Ин хватает одну из её рук и держит между своими, и она позволяет ему. «Перестань быть милым, — заканчивает она слабо. — Я не для того тебя позвала, чтобы ты был милым. Какого хрена я это делаю». Вэй Ин слегка ухмыляется. Наконец всё обретает смысл. Неважно, что говорят книги или какой совет могут дать другие. Вэнь Цин не хочет гипотетический идеальный пример поддержки из книги. Если она попросила его быть здесь, она хочет его здесь. «Потому что ты идиотка, — говорит он деловито и решительно. — Это единственное объяснение того, почему кто-то решил бы размножаться с Цзян Чэном. К тому же, все фигуристы — мазохисты —» Вэнь Цин смеётся. Возможно, она тоже немного плачет, но в основном смеётся. И она не отталкивает руки Вэй Ина, когда он убирает все влажные выбившиеся пряди с её лица обратно в хвост, где им положено быть. Это длится часы, и часы, и часы, но — — ну, в их жизни были и худшие часы. Снова почти четыре утра. «Я не могу, — шепчет Вэнь Цин. Её щёки раскраснелись и влажны от слёз, но она не плачет активно — они просто есть, просто ещё одна часть всего остального, что с ней происходит. «Можешь, — говорит Вэй Ин — перебирается на другую сторону бобового мешка, чтобы самому наклониться на него и посмотреть ей в глаза, берёт одну её руку в каждую свою и крепко сжимает. — Можешь. Вторая половина произвольной программы». «Тройной аксель в последние десять секунд, — шепчет ему в ответ Вэнь Цин. «Ага». Вэй Ин улыбается. — «Зачем ты вообще это делала? Ты жаловалась на это весь сезон». Вэнь Цин стискивает зубы, искажает лицо, когда всё снова напрягается. Позади неё акушерка говорит что-то о потугах. «Чтобы увидеть, смогу ли я, — выдыхает она, и Вэй Ин снова сжимает её руки и шепчет «ты сможешь». Цзян Мэйсю крошечная, мягкая, кругленькая и плачет так, будто сам факт её существования — личное оскорбление. Вэй Ин смотрит на неё, и на мгновение мир перестаёт вращаться. «О, — думает он, и затем с внезапным приливом самосознания, почти шокирующим своей ясностью, — я хочу этого». «Лань Чжань, — говорит он полдня спустя, когда у Цзян Чэна и Вэнь Цин было время побыть наедине с новым членом семьи и посетителям снова разрешено входить — и затем он больше ничего не говорит. Он держит на руках крошечный тёплый свёрток с ребёнком, и Лань Чжань смотрит на него с ошеломлённым, мягким выражением, будто это всё, что он когда-либо хотел увидеть. Вэй Ин улыбается, ярко и с надеждой, и Лань Чжань делает крошечное движение, которое почти можно назвать кивком. Будущее разворачивается, тёплое, яркое и манящее. Ноябрь «Лань Чжань, — шепчет Вэй Ин. — Лань Чжань». На катке темно. Не тихо — но настолько тихо, насколько это возможно, когда тысячи людей затаили дыхание вокруг них, как шёпот океана за закрытой дверью. Это их первое совместное выступление в этом сезоне. Одинокий прожектор освещает лёд. «Вэй Ин, — осторожно говорит Лань Чжань, и только тогда, когда Лань Чжань берёт его за руки, Вэй Ин понимает, что они дрожат. «Ах — Лань Чжань, я не —» «Вэй Ин, — снова говорит Лань Чжань, мягче на этот раз. Вэй Ин делает вдох, который слегка дрожит на вдохе больше, чем должен. Это не — он не — Он не чувствовал такого головокружения месяцами. «Лань Чжань, — снова шепчет он. — Я не знаю, что со мной не так». «Впервые, — голос Лань Чжаня низкий и тихий. — На гала-концерте NHK Trophy». Вэй Ин хочет возразить. Он хочет сказать Лань Чжаню, что это нелепо, хочет рассмеяться, хочет быть в порядке. Он закрывает глаза и целует Лань Чжаня так сильно, что полностью забывает, где находится. «Вэй Ин, — мягко говорит Лань Чжань в запыхавшееся пространство между их губами, когда они отстраняются. Вэй Ин всё ещё держит глаза закрытыми. — Мы можем заменить тройной риттбергер на двойной». Вэй Ин качает головой. «Я хочу сделать это». Он вдыхает, выдыхает, открывает глаза. Лань Чжань встречает его взгляд; безмолвный вопрос и ответ. Вместе они выходят на лёд. Это последний, безмолвно-застывший момент перед началом музыки. Они на позициях — Лань Чжань на коленях, руки на талии Вэй Ина; Вэй Ин наполовину сложен на нём, распущенные волосы, как занавес, скрывают их в иллюзорной приватности от тысячеглазой толпы. Руки Вэй Ина теперь неподвижны, голова ясна. Он знает, что всё в порядке. Он знает это. Но всё же — — учащённый, почти страх, который приносит каждое воплощение этого момента, усилен в десять раз и более по всему его телу. Это каждое катание, которое он когда-либо делал, каждая первая нота, которую он ждал, и ещё больше того, что он не хочет признавать. Здесь, однако — здесь, в их украденной иллюзии приватности под прожектором — здесь, возможно, он может признать это. «Лань Чжань, — шепчет Вэй Ин, слова едва различимы в неровном дыхании. Лань Чжань молча смотрит на него. «Я не хочу упасть, — шепчет он, как признание в преступлении всей жизни, и каждое нервное окончание заикается от шока при звуке этих слов, произнесённых его собственными губами. «Не упадёшь, — говорит Лань Чжань, тихо, спокойно и уверенно, и Вэй Ин верит ему, как не может поверить себе сейчас. Начинается музыка. Они движутся вместе. Лань Чжань не отпускает его — даже когда хореография на мгновение разводит их, Вэй Ин чувствует себя привязанным, приземлённым и в безопасности. Музыка нарастает — и достигает пика на отталкивании выброса тройного риттбергера, тайминг идеален до долей секунды, и Вэй Ин парит сквозь безмолвие и неподвижность, пока толпа задерживает дыхание в ожидании приземления. Это легко, потрясающе легко, возвышенно. Вэй Ин не может сдержать улыбку, расплывающуюся по его лицу, когда они скользят через следующий раздел хореографии; он смотрит на Лань Чжаня, и Лань Чжань смотрит на него в ответ, и это всё, что он когда-либо мог себе представить. Толпа не имеет значения. Темнота — прожектор — это не имеет значения. Всё, что имеет значение, — это Лань Чжань. Он — всё, что Вэй Ин видит. Эфемерный под светом, неземной и захватывающе грациозный — и смотрящий на Вэй Ина так, будто не может отвести взгляд. Следующий — и последний — выброс с вращением. Вэй Ин почти ни о чём не думает. Ему и не нужно; программа знакома до автоматизма, и к тому же — он уже потерялся в ней. В движении, в музыке. В Лань Чжане. Остаётся только один полуоформленный фрагмент мысли, когда Лань Чжань ведёт его плавно и уверенно по льду к знакомому месту подъёма. Если он — Но это не «если». Лань Чжань — будет, всегда. «Когда он поймает меня, я…» Лань Чжань — — притягивает его, близко и быстро, и вверх, когда Вэй Ин отталкивается ото льда своим собственным импульсом, и — — знакомое захватывающее дух, невесомое мгновение полёта раскрывается в вечность, когда прожектор ярко освещает белый лёд, и Вэй Ин летит. Лань Чжань, сильный и уверенный, твёрдо держит его за бёдра так, что это всегда зажигает жар внутри Вэй Ина — — ловит его. Музыка достигает пика, взлетает и заканчивается, и Вэй Ин, стоя на коленях на льду в тщательно продуманных объятиях их финальной позы, нарушает выступление, берёт лицо Лань Чжаня в обе руки и целует его так, будто весь мир смотрит. «Лань Чжань, — шепчет он в его губы, улыбаясь — и в ответ Лань Чжань запускает обе руки в его волосы и целует его так сильно, что искры пробегают по всему его позвоночнику до самых кончиков пальцев. Они отрываются друг от друга. Взгляд Лань Чжаня тёмен и горяч и захватывает каждую мысль Вэй Ина. «Лань Чжань, — снова говорит Вэй Ин, намеренно подталкивая, электризованный этим, — я побью твой мировой рекорд в этом сезоне». По тому, как весь жар в выражении лица Лань Чжаня смягчается по краям, он знает, что это значит «я люблю тебя».