10 глава. Когда жар поглотит Землю
11 июля 2026 г., 19:51
18 июля 1998 года
Драко остановился в дверях кухни. Тело все еще ныло, ребра саднило, но он держался прямо, пряча руки в карманах и не позволяя себе даже вздрогнуть. Перчатки сжимали воспаленные ладони, от чего корка на костяшках трескалась при малейшем движении. Луна стояла спиной к нему, одетая в ту же рубашку, с волосами, снова собранными в небрежный узел, такая же невозмутимая и увлеченная процессом, будто за эти два дня между ними не произошло ничего, что стоило бы обсуждения. — Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Сегодня на завтрак снова яйца эму… хотя вчера ты не ел, так что для тебя это впервые. Хочешь омлет с макадамией или с ферментированными побегами папоротника? Они очень горькие, но эта горечь отлично проясняет сознание. Или с лепестками дикого гибискуса? Он почти нейтральный на вкус, но дает красивый розовый оттенок, а еще помогает выводить токсины. Токсины. Драко замер на пороге. Она издевалась. Она видела его ложь про плесень насквозь еще в тот вечер, и теперь спокойно предлагала гибискус… Почему она молчала? Он же отвратительно врал! Почему она не спрашивала, что он на самом деле скрывает? Боится, что он убьет ее? Но он не может! Он не способен. Если она не верит в его любовь — она не может не верить в магию, а древняя магия не позволила бы ему причинить ей вред, и вчера Драко всецело прочувствовал это на собственной шкуре. Значит… думает, что он вызовет других? Каким же чудовищем она его считала? Но если он скажет ей правду… про синдикат, про отца, про то, что он вынужден ее травить… что тогда? Это Луна. Луна не заплачет и не начнет кричать — Луна парой слов разденет его до костей, и в ее пронзительном взгляде будет столько жалости, что он просто сдохнет на месте. Лучше пусть она думает, что он просто козел. Пусть лучше ненавидит его за холод, но не считает сломанной игрушкой. — Папоротник, — сухо сказал Драко. — Горькое лучше всего подходит к сегодняшнему утру. — Хорошо, — Луна обернулась через плечо, улыбнувшись уголком губ. — Я добавлю еще морскую соль. Электролиты нужны, чтобы не терять концентрацию в этой жаре. Сейчас еще свежо, но к полудню мир станет очень текучим и свет начнет играть в догонялки с тенью. Драко подумал, что мир действительно стал текучим: все, что он строил — его контроль, его барьеры, его попытки спасти ее, — утекало сквозь пальцы, оставляя его стоять в этой проклятой кухне с осознанием собственной никчемности. — Мне не нужна концентрация, — отрезал он, проходя мимо Луны к столу, и сел на стул, демонстративно отодвинувшись подальше от ее записей, не желая касаться ее мира — ни бумаг, ни красок, ни даже запаха этого чертового гибискуса. Мангры за окном начали подергиваться в первых утренних испарениях. Драко хотел добавить что-то еще, какую-нибудь язвительную колкость, чтобы Луна наконец ответила ему чем-то, кроме этой невыносимой доброжелательности, чтобы она хотя бы раз разозлилась — но все слова терялись. Он чувствовал себя загнанным зверем, который сам же запер клетку и выкинул ключ, и теперь бесится, потому что из клетки видны лишь свободные просторы, по которым она ходит, даже не замечая прутьев. — Соль оставь, — пробормотал он тише, глядя на свои руки. — Мне все равно, что есть. Сковородка уютно трещала. По кухне разлился аромат, похожий на смесь топленого деревенского масла и свежих сливок. Луна, стоя у плиты, начала слегка пританцовывать, отчего ее сережки из матового морского стекла покачивались, мерцая на солнце. Это было невыносимо. Она цвела посреди этого ада, она сияла в то же самое время, когда он сидел в паре шагов от нее, чувствуя себя разлагающимся трупом… Драко охватила волна ярости: захотелось схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы стереть эту безмятежность, чтобы она увидела, как он сгорает — но он лишь крепко сцепил пальцы в замок. — Знаешь, — мелодично заговорила Луна, — яйцо эму раньше было солнцем. Когда мир еще был сном, небесные эму и брольга поссорились, и брольга со злости схватила яйцо эму и швырнула в небо. Яйцо разбилось о кучу дров, и желток вспыхнул ослепительным пламенем, впервые осветив Землю, и небесным духам настолько понравился этот свет, что они решили поддерживать его каждый день. То есть, сегодня у нас на завтрак солнце. Драко посмотрел на сковороду, где в масле медленно схватывался белок. Это было слишком. Эта ее невозможная способность видеть солнце в куске еды… — Солнце, — повторил он. Голос сорвался на хрип, и пришлось кашлянуть в кулак. Драко откинулся на спинку стула, чувствуя себя невероятно тяжелым, будто к его плечам привязали камни. Ее танцы, ее сказки, ее невозмутимость… Это было невыносимо. Как же он хотел быть таким же легким, смотрящим на мир без постоянного счета: «кто за мной следит», «где спрятать тело», «хватит ли у меня магии»… Она же даже не догадывалась, что он ест этот завтрак, чтобы иметь силы снова пойти и совершить что-то ужасное. Он был как паразит, который присосался к самому яркому существу, которое когда-либо встречал — и все равно сидел здесь, потому что если уйдет сейчас, больше никогда не увидит этого солнца на тарелке. — Красивая история, — сказал Драко, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно. — Солнце — это же просто… данность. Раскаленный шар газа, висящий в пустоте. Никаких ссор птиц, никаких дров. Просто физика. Эти слова показались ему такими плоскими, скучными и уродливыми по сравнению с ее миром, что ему стало противно от самого себя. Физика… газ в пустоте… какое же это дерьмо. Как он вообще может так говорить с ней?.. Но иначе он не мог — если бы он сказал, что это прекрасно, его просто разнесло бы на куски. Он намеренно сжал кулак, чтобы почувствовать боль — перчатка натянулась, и под тонкой кожей снова проступила влага. — Конечно, ты прав; Солнце — это желтый карлик спектрального класса G2V, — негромко отозвалась Луна, выкладывая омлет на две тарелки. — Диаметр почти 1,4 миллиона километров, то есть, в сто девять раз больше Земли, а масса составляет 99,86% всей массы Солнечной системы. Все остальное — мы, планеты, снорки, мангры — лишь крошечная статистическая погрешность вокруг этого единственного источника энергии. Но разве научные данные противоречат мифу? Ты называешь это физикой, а предки — ссорой птиц, но и то, и другое — всего лишь способы описать этот огромный невыносимый жар, который держит нас в живых. Разве не логично, что такая мощь нуждается в поэтическом оформлении? Перед Драко на стол опустилась тарелка с омлетом: бледно-золотистую яичную массу прорезали темные нити побегов папоротника, свернутые в упругие завитки. Кристаллы морской соли не растаяли до конца и поблескивали на свету, как осколки стекла. Ему не хотелось спорить. У него просто не было сил. Драко подцепил вилкой завиток папоротника и механически съел кусочек; резкая горечь помогла сфокусироваться. — Ты ищешь смысл там, где его нет. Может, этот невыносимый жар, как ты говоришь, — он кивнул на окно, за которым начинался очередной бесконечный тропический день, — просто хочет нас испепелить? А мы придумываем мифы, чтобы не чувствовать, как быстро горим. Луна слегка склонила голову набок в своей обычной манере, и, прежде чем ответить, съела кусочек своего омлета с такой грацией, словно находилась на приеме в Вестминстере. — Солнце, вероятно, превратится в красного гиганта и испепелит нас через пять миллиардов лет, — сказала она. — Но жизнь на Земле станет невозможной уже примерно через один миллиард лет из-за испарения океанов. Думаешь, предки придумывали мифы для красоты или развлечения? Они хотели объяснить себе, почему в природе все происходит так, а не иначе. Почему Солнце восходит и заходит, почему ночью светят луна и звезды, почему люди рождаются и умирают. У них не было солнечных телескопов, гелиографов и спектрометров, у них было только солнце, — она кивнула на окно и обратно на тарелку, — и яйца, которые на него похожи. Драко замер, удерживая вилку в воздухе и в очередной раз поражаясь, как в ней причудливо сочетается детская наивность и почти космическая отстраненность. Если бы она кричала, он мог бы ответить яростью, если бы она плакала, он мог бы оправдаться, а она… Она просто была Луной. Она просто говорила о конце света — а его личный красный гигант был уже здесь, прямо сейчас, за порогом этого коттеджа. — Это очень в твоем духе, — опустив вилку, он поднял на нее глаза. — Ты всегда находишь способ превратить катастрофу в сказку. Но если бы ты знала, что все закончится не через миллиард лет, а завтра, — он опасно понизил голос, — если бы ты видела, как к дому подбирается жар, не имеющий ничего общего с астрономией… ты бы все еще придумывала мифы? Или ты бы наконец испугалась? Луна напряглась. Это звучало как угроза. Да это и была почти неприкрытая угроза! Еще и с точным указанием времени: завтра… и с точным указанием средства. Жар. Огонь. Он сожжет коттедж? Это логично. Огонь уничтожит тело, уничтожит все улики, и Драко объяснит пожар тем, что она была неосторожна с огнеопасными веществами во время экспериментов. И все. Ксенофилиусу и Пандоре выскажут соболезнования — либо их тоже поглотит огонь, и не будет ни Лавгудов, ни их открытий, ни снорков. Точнее, снорки будут, но их уже никто не увидит. Или… или увидит? Или Отдел Тайн смог расшифровать ее записи? Если так… что, если после ее смерти они явятся сюда, чтобы взломать ткань мира и забрать снорков? Забрать этих существ, огромных, древних и безобидных… чтобы что? Посадить на цепь? Препарировать? Использовать? Нет. Ни за что. Луна не могла этого позволить. Пусть ее убьют, плевать — но снорки этого не заслужили. — Завтра, — повторила Луна, глядя ему прямо в глаза. — Жар. Что ж… я не думаю, что испугаюсь. Я думаю, что найду способ не сгореть… кто бы ни захотел меня сжечь. Драко оцепенел, стремительно бледнея. Она что… она думала… что это он?.. Его охватил липкий холод. Он убивал людей, чтобы к ней никто не прикоснулся, а она… она ждала, что он ее… сожжет? Неужели за эти пару чертовых дней он превратился в такое дерьмо, что она даже не сомневалась, что он на это способен?.. И она даже не сменила тон… она приняла свою смерть как данность… она настолько выше всего этого, что даже угроза быть убитой собственным мужем не заставляет ее бояться… Его прошибло холодным потом. Он хотел встать, подойти к ней, схватить за плечи и закричать: «Нет, ты идиотка, я убиваю их, чтобы ты жила!», но как он мог это сказать, если только что сжег поставщика? Что ж. Если она считает его монстром — значит, он им станет. — Значит, ты ждешь, — почти шепотом сказал Драко, не отводя от нее взгляда. — Ждешь, когда я превращусь в огонь окончательно. Луна не ответила, но он и не дожидался ответа, поднимаясь с места, потому что понимал: если задержится еще на секунду, то либо сорвется на крик и выдаст все, либо просто рухнет перед ней на колени и начнет умолять о прощении, которого не достоин. — Ешь, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. — Если ты так уверена, что я — жар, тебе стоит держаться от меня подальше.***
Солнце озаряло мангры ярким белым светом, через переплет листьев создавая на илистом дне контрастные узоры — лес словно состоял из острых черных линий и ослепительных пятен. Драко продирался сквозь чащу, превращаясь в неуправляемый снаряд. Лианы хлестали по лицу, оставляя красные шрамы, ветки рвали рубашку — плевать. На все плевать. Пусть будет больно. Пусть будет еще больнее. Он врезался в ствол фикуса так, будто хотел свалить. Оттолкнулся, с яростью сорвал перчатки и ударил. Снова, снова и снова — Драко колотил по дереву, пока руки не превратились в кровавое месиво. Каждый удар остро пронзал запястья, корка на старых порезах лопалась, свежая кровь смешивалась с грязью и щепой, впиваясь в открытые раны. — Ты хотел контроля, отец?! Получай контроль! — голос, хриплый и сорванный, вырывался из горла, теряясь среди крон. Драко снова ударил ладонью в ствол, и дернулся, впиваясь пальцами в древесину, оставляя под ногтями щепу и грязь. Четыре трупа. Владелец коттеджа, вросший в зелень. Свернутая шея детектива. Криптозоолог в болоте. Сгоревший торговец. Он даже не был магом. Он был теперь просто мясником в изгнании, и даже не мог вызвать гребаный Люмос, чтобы осветить дорогу домой. — Физика… — ядовито рассмеялся Драко. — Она права! Она, черт возьми, права! Я — сбой в системе! Я — погрешность! Он сполз по стволу, рухнул на гниющие листья и уткнулся лицом в ладони, пытаясь скрыться от равнодушных деревьев. Грязь и кровь оставляли на щеках липкие пятна. Перед глазами стояла Луна — ее спокойствие, ее невозможная грация… ее вера в то, что он — стихийное бедствие. Она знает… Она все видит… — Не смотри на меня так, — прорычал Драко в пустоту. — Перестань смотреть на меня как на катастрофу! Я просто хотел, чтобы ты не видела, как я гнию! Он просто хотел… черт, он просто хотел с ней жить. Просто, черт побери, жить! В Уилтшире, в Лондоне, в Австралии, у черта на куличках, просто жить с ней, и чтобы их никто не трогал! Драко сжал кулаки, и кровь стекла по запястьям, впитываясь в рукава. — Ну же, где ты?! — взревел он, обращаясь то ли к богам, то ли к призраку своей магии, то ли к самому себе. — Давай, убей меня! Сделай это! Раз я монстр, убей меня! От удара ладонью по земле грязь смешалась с кровью. Перепачканные пальцы оставляли на лбу темные полосы. Драко ненавидел землю, ненавидел джунгли, ненавидел свои пустые руки, которые больше не могли сотворить даже заклинание защиты… ненавидел пустоту внутри на месте гордости и магии… как же ненавидел… — Я не могу… — голос резко упал до отчаянного шепота. — Я не могу больше держать эту маску. Она видит меня. Она видит все, что я прячу… Обессилев, он повалился на бок, растянувшись на земле. Спина болела, мышцы горели, руки саднили, одежда пропитывалась влагой и грязью — плевать. На все плевать. Он был абсолютно один, у него не было ничего, ему не хотелось вставать, и Драко лежал, глядя в одну точку перед собой, где муравьи торопливо тащили кусок листа через его окровавленную ладонь. Луна бы сказала, что муравьи сейчас заняты логистикой империи, и одновременно с этим зашивают его боль в общую карту леса, и что если он перестанет напрягаться — сможет почувствовать, как они передают сигналы о его присутствии всей колонии. Драко перевернулся на спину, дико и беспомощно уставившись в зеленый купол над головой. Она была повсюду. В его мыслях, в воздухе, в чертовых муравьях. Даже здесь, когда он пытался просто стереть себя из реальности, ее голос в голове продолжал комментировать его позор. «Зашивают боль». Какая чушь. Какая красивая, невыносимая чушь. Он зажмурился, до боли сжав веки — ссадины на скулах отозвались жжением. Все равно перед глазами стояло ее лицо. Она бы действительно не испугалась крови. Она бы подошла, села рядом прямо в эту грязь, пачкая свои дурацкие светлые бриджи, и начала бы рассматривать этих насекомых на его руке, потому что для нее все вокруг имело смысл. А он — он был просто сломанной вещью, которая мешала ее миру работать правильно. Его затрясло от злости на самого себя — за то, что он лежит здесь, за то, что подливает ей яд, ломая ее гениальный мозг, пока она пытается объяснить ему устройство вселенной, за то, что он, чистокровный Малфой, теперь не способен защитить ее даже от паршивого наемника, потому что его палочка превратилась в бесполезный кусок дерева. Драко резко сел, наотмашь смахнув муравьев с ладони. Ссадины на костяшках снова открылись, и свежая кровь смешалась с грязью на пальцах. — Хватит, — хрипло выплюнул он в пустоту. — Хватит. Плевать на логистику ее империи, плевать на карту леса — но не плевать на то, что завтра этот лес может сгореть вместе с ней, если он прямо сейчас не поднимет свою задницу с земли. Магии не было, зато внутри него, где-то глубоко под ребрами, ворочалась глухая ярость зверя, у которого отняли все кроме обязанности охранять свою территорию. Драко поднялся на ноги, цепляясь за ветки, и вытер лицо чистым краем рукава, размазывая грязь по скулам. Пора возвращаться.***
Луна сидела на корточках у кромки воды, глядя на краба, замершего на мокром песке. Краб был маленьким и коричневато-зеленым, и держал клешни поднятыми вверх, ожидая, что она нападет. — Я не трону тебя, — тихо сказала Луна, протянув руку. Краб подался назад, но она просто положила ладонь на мокрый песок рядом с ним, и он остановился. Глаза на стебельках повернулись к ней, сканируя ее присутствие. Она вынула палочку, касаясь кончиком виска. Чувства раскололись. Нити, связывающие ее с Пандорой, потянулись в сторону, перехватывая сигнал от краба — ощущение, что его клешни готовы к бою, но он доверяет ей, потому что не чувствует угрозы. Она провела кончиком палочки по внутренней стороне запястья, оставляя тонкую линию — и прижала палец к центру панциря. Краб дернулся, ноги заскребли по песку, но Луна его удержала. По каналу хлынула боль. Кислота в венах. Отчуждение. Одиночество. Страх. Краб вздрогнул под ее пальцем, ощутив чужую эмоцию, чужой ужас, чужие слезы, не принадлежащие ему — и на долю секунды ей стало по-настоящему страшно. Что она делает? Она перекладывает свою боль на беззащитное существо? Но потом Луна представила, как Пандора сидит в саду и пьет чай, и улыбается, глядя в небо, и краб перестал дергаться. Маленькое тельце расслабилось. Нейронный канал схлопнулся и перестроился: вместо страха остался спокойный и замедленный ритм жизни, которая не знает о завтрашнем дне. Краб медленно попятился, исчезая в норе. Теперь мама не услышит ее мыслей и не почувствует ее боли. Теперь она почувствует только то, что чувствует он. Ветер. Солнце. Жизнь. Вместо предсмертного ужаса — внезапная легкость, как будто Луна всегда была птицей. На пару секунд она застыла, глядя в одну точку, где граница мангровых зарослей встречалась с зеркальной гладью отступающей воды. Солнце, поднявшееся почти в зенит, превращало воду в раскаленное серебро. В дрожащем мареве тени корней изгибались и удлинялись, принимая формы, которые никак не могли принадлежать дереву. Больше можно было не сдерживаться и Луна начала анализировать по-настоящему. Завтра. Жар. По крайней мере, у нее были данные. Драко сделает это не сам. Он не сможет. Древняя магия не позволит ему поджечь даже нечто на расстоянии, если огонь может перекинуться на нее — значит, это сделают другие. Значит, он уйдет из дома. Попытаться оставить его в доме, как гарантию безопасности? Смешно. Отделу Тайн на него плевать. Они просто подожгут коттедж, и им без разницы, кто там окажется, главное, чтобы там была Луна. Она принялась лихорадочно перебирать варианты. Создать клон. Иллюзорную копию себя. Технически это возможно, но… невыразимцы используют спектральный анализ магии. Клон выдаст себя отсутствием шума, и они поймут, что это ловушка, усилив радиус атаки. Нельзя. Перенести коттедж в параллельный слой мира? Сдвинуть границы участка, чтобы дом исчез из их координат… Но… снорки могут быть привязаны к геометрии этого конкретного мангрового лабиринта, и тогда если она сдвинет пространство — они погибнут. Нельзя рисковать снорками ни в коем случае. Защитить периметр заклинаниями отражения? Ха. Отдел Тайн ждет именно этого. Они считывают щиты как координаты для точечного удара, так что она лишь укажет им, куда целиться. Сбежать? Бесполезно — она станет легкой мишенью в открытом лесу. Залить все вокруг дождем, чтобы исключить риск огня? Это привлечет внимание других магических служб Австралии, и вместо одного тихого убийства начнется глобальное расследование, и это уничтожит все. Стереть Драко память? А толку? Более того, Луна знала, как работают невыразимцы: память Драко была ключом к их системе слежки. Один Обливиэйт — и закладка автоматически призовет карательный отряд. Попробовать договориться с местными духами мангров? Легко, но они слишком медлительны. Невыразимцы наносят удар за доли секунды, так что духи просто не успеют среагировать, став жертвами вместе с ней. Зациклить завтрашнее утро, чтобы огонь не перешел в фазу горения? Бесполезно. Невыразимцы умеют работать внутри временных парадоксов и просто убьют ее в каждой итерации петли. Попробовать договориться? Даже не смешно. Договориться! Это Отдел Тайн, они не берут пленных! Им нужно устранение объекта вместе с любыми свидетелями! Луна четко осознала: она не выживет. Продумывать варианты собственного спасения будет только пустой тратой времени. Ей нужно позаботиться о другом — о том, как не дать этим людям добраться до ее исследований. Не только до снорков, вообще до всего, что она успела придумать: до сенсора снов, детектора душ, памяти вещей — все это принадлежало ей, и либо под изобретением будет стоять ее имя, либо ничье. Она и так наполовину потеряла это имя, по глупости став Луной Малфой. Она же хотела быть невыразимцем. До сих пор хотела. Она знала, как они работают и мыслят, она уже фактически стала одной из них — значит, она будет вести себя так же. Она умрет, как невыразимец. Сорвавшись с места, она бросилась в дом. Тетради. Чертежи. Книги. Она взяла с собой немного: кроме дневника, где были записи о снорках, в чемодане лежал блокнот, в котором она зарисовывала оптические искажения, тени и рябь в воздухе, которую видела в местах, где законы магии слабели; книжица с показателями магического фона — Луна систематически искажала показатели на четвертой десятичной точке; упрощенная копия перевода шумерских фрагментов и журнал наблюдений с графиком приливов и отливов в Порт-Дугласе. На самом деле показатели фона были индексом, по которому она в уме вычисляла реальные координаты брешей, а графики приливов — циклами появления снорков. В Отделе Тайн могли это вычислить. Уничтожить? Ни за что. Это и будет смертью. Спрятать? Где? Переслать родителям? Родители… папа… информационный шум! Луна схватила пустую тетрадь — она взяла с собой целую стопку красивых тетрадей и блокнотов, она никогда не могла удержаться от покупки таких вещей — и принялась лихорадочно писать.«…экстраполяция магического резонанса мангровой коры при контакте с кровью василиска (в данном случае — суррогатом из желчи горного тролля) показывает, что индекс преломления эфира в северном полушарии и в тропиках разнится на 0,042…»
«…песок сегодня шумел иначе и шептал о Лондоне, но я сказала ему, что он лжец. Если снять слой реальности (как кожуру с манго), там пустота. Пять красных линий на запястье. Я считала их трижды, но их стало семь. Числа лгут. Почему никто не видит, что цифра восемь похожа на петлю? Я спрятала формулу в седьмом аккорде шума прибоя. Нужно просто перевернуть небо…»
«…удалось синтезировать стабильный изотоп магического ядра. Схема проста: при наложении заклятия Инсендио на артефакт при условии, что он находится в соленой воде, происходит высвобождение потока чистой энергии, но важна очередность взмаха палочки, иначе детонация неизбежна…»
«…я больше не могу слышать этот океан. Он требует жертв. Они приедут завтра — я вижу их по движению воздуха. Тени стали длиннее. Я сожгу все, что они хотят найти. Тишина — это единственное, что нельзя прочесть легилименцией. В тетрадях — лишь шелуха. Мой настоящий архив — в том, что я уже забыла, потому что выучила наизусть…»
— Новенс. Новенс. Новенс! Тетради разлетались птицами по комнате, дублируясь десятками. Луна заметалась по коттеджу, оставляя их везде — в щелях, под плинтусами, в пустых бутылках, в шкафах, в ящиках. Что-то не сгорит. Что-то они найдут. Пусть ломают голову, разбираясь, что здесь правда, а что — бред сумасшедшей, пусть наложат Инсендио на артефакт — Луна намеренно перепутала очередность взмаха палочки, и при попытке повторить опыт у экспериментатора в руках взорвется что угодно… Луна остановилась у кровати, пихнув очередную тетрадь Драко под подушку. Драко. Он же знал, что у нее нет записей. Что у нее минимум тетрадей. Он расскажет… …нет. Он ничего не расскажет. Он хотел подчинить ее разум? Хотел контролировать? Любил ее? Если любил — пусть будет с ней всегда. Везде. Он не переживет ее ни на секунду. Луна ударила ладонью по его подушке и вскочила на ноги. Готово. Остальное — главное — в Лондоне, у родителей, они не отдадут это просто так. Теперь… Что теперь, черт возьми? Принять ванну? Надеть чистую одежду? Сделать красивую прическу? Какая разница, если она превратится в пепел?! Плевать, как она будет выглядеть. Ей будет больно. Ей будет чертовски больно гореть, значит… нужен обезбол. Концентрированная настойка корня асфоделя с добавлением толченого льда из антарктических ледников. Луна выпьет это и внутри все замерзнет — она будет чувствовать тепло, но сигналы боли будут блокироваться на уровне гипоталамуса. Она войдет в состояние отстраненности, наблюдая за тем, как все горит, словно смотрит кино, и, к тому же… в момент, когда ее тело начнет гореть, высвободятся пары алхимического агента, так что любой невыразимец, стоящий слишком близко к костру, почувствует всю ее боль и каждую секунду ее агонии. Смерть, в конце концов — это просто переход в другое состояние. Она сможет это изучить… она же еще ни разу этого не делала, она ни разу не умирала… она облажается на пороге… Она еще так много чего не сделала… Луна осела на свою половину кровати, спрятала лицо в подушке и впервые за последние дни расплакалась.
