11 глава. Один день до смерти
12 июля 2026 г., 15:07
18 июля 1998 года
Драко успел сделать лишь несколько шагов, продираясь сквозь заросли обратно к коттеджу, когда тишину джунглей разрезал свист рассекаемого воздуха. Он замер, припав к земле, но это была не угроза — в метре от него, вцепившись когтями в ветку, сидела черная сипуха, глядя на него с нескрываемым презрением, присущим любому существу, принадлежащему Малфоям. На лапке совы висел свиток из темного пергамента, скрепленный сургучной печатью. Отец. Выпрямившись, Драко протянул руку к птице и развернул послание.«В 18:18 в квадрате 4-В, севернее объекта №17. Там будут люди из семьи Эйвери. Раздел зон влияния. Твое присутствие обязательно. Не задавай вопросов и не заставляй меня сомневаться в твоей полезности».
Семь часов. У него было всего семь часов до того, как его втянут в грязные игры мафии, требуя быть тем, кем он был рожден — безжалостным инструментом. Драко перевел взгляд с пергамента на залитые кровью кулаки. В голове билась только одна мысль: если он уйдет на эту встречу, он оставит коттедж без присмотра, и Луна останется одна, без его защиты… а если он не пойдет, Люциус догадается, что что-то не так. Что Драко больше не контролирует ситуацию. Что он — сломанная кукла, лишенная волшебства. Сипуха нетерпеливо ухнула, ожидая ответа или хотя бы жеста, но Драко лишь сжал пергамент в кулаке. Каждая мышца в теле отозвалась нытьем. Утром ему было немного лучше, а сейчас у него болело все: костяшки, сбитые в мясо, ребра, даже кожа на лице, расцарапанная о кору, горела, как от ожога. Он чувствовал себя как выпотрошенная туша, которую насильно поднимают с разделочного стола, чтобы отправить на рынок. У него же нет магии. Если на встрече возникнет малейшая заминка, если кто-то из Эйвери решит проверить его — проклятием, провокацией или просто демонстрацией силы… он будет стоять перед ними как голый. Он будет стоять там, блефуя, пока не истечет кровью или пока его не прикончат на месте как бракованный товар. Сипуха смотрела на него глазами отца. Как же Драко ненавидел эту сову, этот пергамент, свое имя в нем и больше всего то, что он до сих пор не нашел в себе сил просто бросить все и сдохнуть. — Убирайся, — прохрипел он, махнув на птицу рукой. Сова с шумом сорвалась с ветки, и, оставшись в абсолютной тишине, Драко медленно сполз вниз, поджимая ноги. Больше всего на свете сейчас ему хотелось просто лечь в эту гниль, позволить лианам оплести его, врасти в кожу, затянуть в землю, чтобы ни отец, ни Эйвери, ни даже ее пронзительный взгляд никогда больше не могли его достать… чтобы все просто закончилось… Ему было девятнадцать лет, и девять лет он потратил на то, чтобы научиться прятать страх за ледяной маской, и до того, как маска треснет окончательно, осталось семь часов. Отец даже не удосужился спросить, жив ли он, как будто он — вещь, как будто его можно передвинуть по карте, как пешку в игре, где он даже не знает правил. Драко прикрыл глаза. Боль казалась нестерпимой, но это единственное не позволяло ему сойти с ума, это единственное напоминало, что он еще здесь, что он еще не превратился в прах, как тот, кого он спрятал в болоте. Он не мог умереть. Он был обязан жить, обязан быть монстром, живым оружием, даже если он — просто ржавый обломок стали, который уже не режет. Он не встанет. Не сейчас. Еще пять минут, еще десять минут он будет обычным куском плоти, который ничего никому не должен — но потом он поднимется. У него не хватало сил быть свободным, но всегда хватало на то, чтобы быть инструментом, поэтому он поднимется, вытрет кровь, натянет на себя маску и пойдет к Эйвери, улыбаясь им самой омерзительной из малфоевских улыбок и надеясь, что его блеф продержится хотя бы до захода солнца. А пока — Драко просто закрыл глаза, позволяя боли превратиться в единственный смысл его существования. Просто больно. Просто пусто. Просто иди к черту, отец.***
Солнце плавило очертания горизонта. Мотель «Silver Palm» стоял на краю джунглей, где растительность начинала терять всякое приличие, превращаясь в непроходимую стену из лиан и колючих папоротников. Из трещин на асфальте росла сухая желтая трава. Половина букв на покосившейся неоновой вывеске давно отвалилась, оставив лишь мерцающий огрызок «…il… er… lm». Двигатель Ленд Ровера отозвался хриплым стоном, прежде чем окончательно заглохнуть. Минуту Драко сидел за рулем неподвижно. В зеркале заднего вида отражалось почти незнакомое лицо: бледное, с лихорадочным блеском в глазах и грязным мазком на скуле, переходящим в ссадину. Он выглядел как оживший кошмар, и он не мог показаться таким на глаза ни Луне, ни банде Эйвери. Еще позавчера Драко просто вылечил себя медицинскими чарами и смыл грязь Агуаменти, а сейчас… сейчас он не мог даже пойти в ванную в коттедже, потому что это значило пройти мимо сидящей на веранде Луны. Нельзя возвращаться к ней таким. Он — ходячая рана. Драко вышел из машины. Ноги казались чужими и тяжелыми, будто налитыми свинцом. За заляпанным окном регистрации дремал тучный администратор. — Номер на ночь? — спросил он, лениво отодвинув в сторону пыльный гроссбух. — На пару часов, — отрезал Драко, бросая на стойку несколько смятых купюр. Собственный голос прозвучал незнакомо — глухо и опасно. Когда он взял протянутый администратором ключ с пластиковым брелоком и цифрой «4», рука вспыхнула уже привычной болью. Замок поддался с противным скрежетом. В затхлом полумраке пахло дешевым чистящим средством и безнадежностью. Снаружи, в мангровых зарослях, продолжала стрекотать неумолимая и равнодушная жизнь. Драко медленно сполз по двери вниз на выцветший ковролин, глядя, как полоска ослепительного солнца пробивается через щель под порогом. Четыре. Четыре стены. Четыре часа до того, как нужно будет выйти отсюда. Четыре… нет, уже пять трупов, если считать ту мразь, которой он будет улыбаться сегодня вечером. Где-то Луна сейчас, наверное, делает кофе, и слышит стрекот цикад, и для нее это — симфония биомов. А для него — звук приближающейся казни. Если он не вернется, она будет ждать. Она будет стоять на веранде, смотреть на закат и думать, что он просто задерживается. Она не боится — она же ничего не боится, черт побери! — она просто ждет. А он будет в это время стоять перед Эйвери, сжимая в кармане кусок свинца, потому что палочка — это слишком громко, а у него нет сил даже на Люмос. Что он им скажет? «Здравствуйте, я Драко Малфой, я теперь обычный человек, так что давайте делить сферы влияния на словах, пока я не упал в обморок от истощения»? Они разорвут его. Они почувствуют эту пустоту в нем, как акулы чувствуют запах крови, и когда они поймут, что он — пустышка… они приедут за ней. Если он сегодня не вернется из леса, если они его прикончат… она найдет способ не сгореть. Она же сказала. Она всегда находит способы. Может быть, она просто… улетит? Или исчезнет? Или она была права с самого начала, и он — просто помеха, которую нужно было устранить, чтобы она могла делать то, ради чего приехала? Нет. Драко решительно поднялся, и комната качнулась. Рванул воротник — пуговицы разлетелись в стороны, цокая о пол. Стянул рубашку. Руки слушались с трудом, как будто принадлежали не ему. Джинсы давили, впиваясь в бедра, ставшие в последние дни какими-то особенно острыми и болезненными. Он расстегнул ремень, оставаясь почти обнаженным, если не считать белья, и зашагал в ванную. Из зеркала над раковиной на Драко в который уже раз смотрел незнакомец: худой, с впалыми щеками, с запекшейся грязью на бледном лице. На плечах и груди краснели ссадины от веток, на руках — рваные раны. Он провел пальцами по ключице, чувствуя под кожей каждую выступающую кость. Красавец. Настоящий принц. Чистокровный аристократ. Луна бы его даже не узнала. Драко оперся о раковину так сильно, что костяшки снова натянулись, грозя разойтись, вгляделся в свои лихорадочно блестящие глаза и медленно искривил губы в подобии той ухмылки, которая когда-то была его фирменным знаком. Сейчас это выглядело как оскал. — Ну что, Малфой, — прошептал он. — Достойный вид для наследника синдиката, правда? Отец бы гордился. Ты выглядишь именно так, как и должен выглядеть инструмент для грязной работы: дешево, сломано и чертовски близко к свалке. Коротко и безжизненно хохотнув, он медленно повел плечами, пытаясь расправить затекшие мышцы — каждое движение тянуло в лопатках тупой судорогой. Опустил взгляд на впалый живот и снова приподнял подбородок, заставляя себя посмотреть в глаза собственному отражению. — Надеюсь, Эйвери оценят старания. Если нет — по крайней мере, я буду очень красиво смотреться, когда они начнут кромсать меня на куски. Отвернувшись, Драко шагнул в душевую кабину, задернул пожелтевшую пластиковую шторку и резко повернул вентиль. Ледяная струя ударила в спину, как плеть. «Смывай. Смывай все. Оставь только оболочку. Пустоту. Оружие». Он мылся с такой злостью, будто пытался добраться до костей. Яростно тер ключицы, плечи, бока, грудь, царапая до ярких красных борозд, смывая слой за слоем, пока не потекла розоватая, смешанная с кровью вода. Навалившись на стену кабины, подставил под струю ладони, с силой, до стона, вдавливая пальцы в каждую трещину, в каждую рану — нужно было, чтобы стало чисто. Чтобы не осталось ни молекулы той почвы, ни капли той жизни, которую он отнял. «Еще немного. Еще чуть-чуть. Еще один слой. Чтобы никто не увидел, что я — гниль». Драко прислонился лбом к кафельной плитке. Вода стекала по телу, смешиваясь с остатками грязи, пар оседал на плечах, капли срывались с волос и бежали по позвоночнику. Внутри было пусто — как будто там, где раньше была магия, теперь зияла черная дыра, засасывающая все, что оставалось. Эта пустота тянула его вниз, и он больше не хотел ничего чувствовать, не хотел думать, не хотел видеть ее глаза, в которых он — монстр, не хотел слышать ее голос, говорящий о солнце и муравьях, пока он разлагался заживо. Ему нужно было выпить. Нужно было чем-то притупить этот гул в голове, нужно было хоть что-то, чтобы превратить ледяной ужас внутри в терпимое оцепенение. Но… Чертова магия. Раньше — неделю назад, месяц назад, да всю жизнь до этого — он мог выпить хоть целую бочку огневиски, а потом убрать алкоголь из крови одним легким заклинанием. Теперь — нет. Теперь его лишили и этого. Теперь нужно было просчитывать. Драко задумался. Он похудел, но не настолько, чтобы это кардинально меняло расчеты. Мужчина его комплекции и веса перерабатывает алкоголь с определенной скоростью, независимо от того, как сильно он себя ненавидит в данный момент. Четыре часа до встречи — достаточно времени, чтобы организм справился с одной-двумя порциями. Три — уже рискованно, особенно в его состоянии. Четыре — самоубийство. Он просто свалится на пол, и тогда Эйвери убьют его просто из жалости. — Две порции, — хрипло шепнул он. — Не больше. Две порции, чтобы руки перестали дрожать, чтобы холод ушел из суставов, чтобы кожа перестала гореть от каждого прикосновения к самому себе — но не больше, иначе он превратится в медленную пьяную мишень. Драко резко выключил воду. Тишина была почти оглушительной. Капли стекали с волос, смешиваясь с остатками мыльной пены на плечах. — Никаких «еще чуть-чуть», Малфой, — прошептал он своему отражению, выходя из кабины. — Иначе они заставят тебя смотреть, как делают это с Луной.***
Луна сидела за столом, подперев подбородок ладонью, и печально смотрела на список из десяти пунктов — такой составляла Тесса из книги Дженни Даунхэм «Пока я жива». Ситуация Тессы была кардинально иной, но суть сводилась к той же неизбежности конца, а Луне нужно было чем-то заняться, чтобы не сойти с ума раньше времени. Первым пунктом в книге шел секс. Это Луна могла вычеркнуть сразу — секс у нее был. Хороший. Потрясающий. Только с одним человеком, но этого было достаточно, потому что Драко подходил ей идеально, у них совпадали желания, и когда она подумала, что этого больше никогда не будет, ей снова захотелось плакать. Второй пункт: один день со всем соглашаться, что бы это ни было и кто бы ни попросил. Луна тихо хмыкнула. Это было интересно, с одной стороны, с другой — полная ерунда. Ты не можешь знать, кто тебя о чем попросит. Возможно, тебе предложат пойти на вечеринку, а возможно, за весь день получится согласиться только на чашку кофе и на какой-то глупый вопрос вроде «ты же веришь, что если перевернуть карту мира, все люди встанут с ног на голову?». Следом за этим шли наркотики. Луна задумчиво нахмурилась и честно попыталась вспомнить, употребляла ли что-то подобное. Папа курил травы во время медитаций, утверждая, что дым расширяет границы восприятия. Сама Луна использовала экстракт корня мандрагоры, который в больших дозах вызывал галлюцинации, заваривала чай из листьев серебряного дуба, в некоторых культурах считающийся слабым галлюциногеном, и работала с эфирными маслами, меняющими восприятие времени. В конце концов, некоторые эксперты называли кофеин социально приемлемым психотропным наркотиком, так как он являлся сильным психостимулятором, вызывал легкую физическую и психологическую зависимость и при резком отказе мог вызывать синдром отмены. Луна вычеркнула третий пункт и перешла к четвертому. Нарушить закон. Однажды, когда ей было четырнадцать, она пыталась понять принцип работы турникетов в метро, и высчитала оптимальный угол и скорость движения, чтобы пройти через створки, не дожидаясь открытия. Лишь выйдя на нужной станции, она осознала, что проехала бесплатно, и это было правонарушение. И если маггловские законы Луна нарушила всего один раз, то законы физики нарушала регулярно, так что четвертый пункт она вычеркнула без колебаний. И пятый тоже — она водила машину без прав, когда ей было пятнадцать, и она гостила в Норе. Они вместе с Джинни катались на Форде мистера Уизли, и это было безопасно, и под присмотром Перси, но по факту все сходилось: прав у Луны не было. Дальше они с Тессой расходились: родителей Луны не нужно было мирить, и она не ждала рождения ребенка лучшей подруги. Теперь и не дождется. Если Гермиона выйдет замуж за Рона, а Джинни — за Гарри… у них же будут дети. У Джинни точно будут, она выросла в большой семье, и бессознательно будет воссоздавать ту модель, в которой сформировалась. Интересно, ее дети будут темноволосыми или рыжими?.. Если Гарри является носителем мутировавшего гена MC1R, а он, скорее всего, является, так как его мать была рыжей — кто-то из их детей точно унаследует тот же цвет. Луна представила себе маленькую рыжую девочку, похожую на Джинни, которая тянет к ней ручки и называет «Лу», и сморгнула слезы. Господи, она никогда не думала, что будет плакать о детях Джинни Уизли. Скомкав листок со списком Тессы, Луна отшвырнула бумажку в сторону. Хватит. Она занимается не тем. Какая разница, что она успела сделать, а что нет? Она все равно ничего уже не успеет. Она даже не могла написать родителям, потому что это значило подвергать их риску. Она ни на чем не могла сосредоточиться, мысли неизбежно уплывали к потерянной жизни, значит — проще всего было уснуть. Луна посмотрела на часы. Мысль о том, чтобы погрузить себя в сон на трое суток, заранее приняв корень асфоделя, была соблазнительной, но тогда она не узнала бы, кто намерен ее убить, и не смогла бы проследить, последовал ли Драко за ней, да и это было, наконец, как-то невежливо — проспать собственную смерть. Это было непрофессионально. Значит, нужно проспать до конца этих суток. Тот самый асфодель, экстракт сонного мака, лист валерианы и капля настойки полыни. При ее массе тела и текущем уровне адреналина скорость расщепления асфоделя в комбинации с полынью составит ровно необходимое количество времени. А потом… потом начнется обратный отсчет. Луна поднялась из-за стола.***
Свет падал сквозь щели в жалюзи, разрезая комнату на грязные полосы. Драко сидел на краю продавленной кровати, глядя на бутылку. Первый глоток обжег горло, второй лег теплом в желудок, и его руки больше не дрожали. Две порции. Лимит исчерпан. Драко вынул из кармана блокнот и вырвал страницу.«Луна,
Если ты это читаешь, значит, меня нет. Я не знаю, как сказать это иначе, не будь дурой, не ищи меня.
Под кроватью в коттедже, в металлическом коробе — документы на яхту и наличные. Этого хватит, чтобы исчезнуть на год. В подкладке твоего синего блокнота — ключ от ячейки в банке Цюриха. Там бумаги, которые сделают тебя свободной. Ты больше не Малфой, не жена, не актив. Ты — никто. И это лучшее, что я мог тебе дать.
Они будут давить на тебя через твоих родителей. Знай: если я мертв, они уже либо тоже мертвы, либо уже под охраной синдиката. Не пытайся их вытащить. Уходи. Просто уходи. Если останешься, они выдадут тебя замуж за кого-то, чтобы закрепить влияние на наши счета. Не дай им сделать это. Если увидишь, что они близко — подожги дом. Сожги все. Пусть думают, что ты сгорела вместе со мной. Это единственный способ быть в безопасности.
Не трать время на то, чтобы восстановить мои следы — я позаботился о том, чтобы их не было. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, каким я останусь в этом проклятом месте.
Я знаю, что ты заплачешь, но, пожалуйста, не надо. Я не стою твоих слез, честное слово. Но я знаю, что ты их прольешь, потому что ты — это ты, а я — всего лишь человек, который до последнего пытался понять, за что ему выпало такое счастье — быть рядом с тобой.
Я представляю, как ты это сделаешь. Ты найдешь какое-нибудь редкое растение, которое растет только в самых далеких тенях, где не бывает солнца, и назовешь его в мою честь. Только, ради всего святого, не выбирай какую-нибудь плесень, даже если она обладает уникальными целебными свойствами. Ты ведь можешь, ты же Луна. Найди что-то красивое. Что-то, что выживает вопреки всему, даже в темноте. Пусть оно будет таким же упрямым, каким был я.
Не строй из этого трагедию — строй из этого свою новую жизнь. Ты всегда видела суть вещей. Увидишь ее и в моей смерти.
Ты — единственное светлое, что было в моем мире. Я любил тебя больше, чем свою жизнь. И я доказываю это прямо сейчас.
Твой Драко»
Это было до чертиков больно — осознавать, что он пишет план того, как она будет жить в мире, где его нет. Сложив листок мелко, почти в квадрат, Драко спрятал письмо в нагрудный карман рубашки и откинулся на спинку кровати, закрыв глаза. Луна заплачет, конечно, но она не будет тратить время на слезы. Она прагматик. Она будет плакать потом. Сначала она возьмет документы, деньги, ключ от ячейки в Цюрихе и исчезнет — а потом обязательно откроет какой-то красивый сорняк и назовет его «малфой» (Драко усмехнулся, представив лицо отца), и найдет в этом сорняке антибиотик, или способ очищать воду, или что-то, что спасет сотни жизней. И она будет свободна. Она же хотела быть свободной, хотела путешествовать, как та красная жрица в ее книге. Она поедет в Тибет, в Непал, в Перу, в Исландию… она объедет весь мир. Она создана для этого мира так же, как мир — для нее. Картинки сменялись перед глазами ярким калейдоскопом: Луна в Риме на площади Навона, сидит на краю фонтана и смотрит на воду, а рядом с ней — открытый блокнот и чашка эспрессо, и солнце золотит ее волосы… Луна в Токио, ночью, под неоном, когда дождь стекает по проводам, и она стоит под навесом, глядя на бесконечные огни… Луна в Шотландии, на пустом берегу, идет по мокрому песку, оставляя следы, и смеется чему-то, что сказала себе вслух… Луна в Марокко на крыше старого дома, где пахнет мятой и нагретой глиной — сидит на ковре, поджав ноги, и рисует закат, пока закат окрашивает небо в цвета, которых он никогда не видел… Она будет жить за них обоих. Она должна жить. А если она полюбит другого? Драко резко открыл глаза. Потолок качнулся — облупившаяся краска и пятно от протечки, напоминающее очертания континента. Другой. Другой, который не будет просыпаться в холодном поту от кошмаров, у которого руки будут чистыми, а взгляд — теплым… Он будет прикасаться к ее лицу, он будет смеяться над ее странными теориями, он будет обнимать ее, он будет… Драко сжал кулаки так, что костяшки снова заныли. Эта ревность не имела права на существование, потому что он собирался умереть, и он хотел, чтобы она жила, чтобы она видела океаны и города… но и чтобы она помнила его, даже если будет счастлива с кем-то другим. Пусть любит этого кого-то… …нет, не пусть. Внутри вскипела эгоистичная собственническая ярость: она — моя. Даже если он станет пеплом, даже если его имя вычеркнут из всех списков, в ее памяти он должен остаться единственным, кто видел ее по-настоящему. Но он ведь не хотел, чтобы она всю жизнь носила по нему траур. Драко разрывался между двумя крайностями: желанием стереть себя из ее жизни, чтобы она была свободна, и отчаянной больной потребностью оставить на ней свой след, который не даст ей принадлежать кому-то еще до конца. — Будь свободной, — прошептал он, глядя на бутылку виски. — Но пусть ты будешь искать меня в каждом встречном. Это было подло — пытаться удержать ее даже после смерти, привязав к себе этой невозможной любовью, но… Драко снова прикрыл глаза. Образ Луны в Риме вернулся, только теперь она смотрела не на фонтан, а куда-то сквозь пространство, будто чувствовала, как он пытается удержать ее за край рукава, даже когда сам уже стоит одной ногой в могиле. Нет, он отпустит ее. Это единственное, что докажет, что он ее действительно любил. Он почти поверил в это. Почти. На секунду ему показалось, что он действительно может отпустить ее… а потом представил, как она смеется с кем-то другим. Как она смотрит в глаза кому-то другому. Как она называет чужое имя так же, как называла его — так легко, как будто Драко никогда не существовал, и его снова затрясло. Это было логично. Это было правильно. Это было естественно. Он ненавидел этого абстрактного человека всей своей сожженной душой. «Я отпущу, — подумал он, но где-то глубоко, там, где Малфой всегда побеждал человека, шевельнулось злое обещание самому себе: «Но если ты полюбишь его так же, как меня… я прокляну тебя из ада».
