Жизель

      Буря налетела на него в самый неожиданный момент, когда он уже почти выбрался из балетного театра, надеясь уйти до того, как представление закончится.       — Мам! Пап! — раздался пронзительный вопль, такой резкий, что Цзян Си не смог понять, принадлежал ли он мальчику или девочке. Да и времени на размышления у него не было. Трость звякнула о пол. Острая боль вспорола старую трещину на задней части его лодыжки, разрывая связки, и без того натруженные за день.       Чёрт.       Цзян Си стиснул зубы, опираясь одной рукой о стену. Если бы не она, он бы рухнул. Перенося вес на здоровую ногу, он резко обернулся и рявкнул:       — Наглый малолетний… —       Но слова застряли в горле. Этот вихрь — беспечный, лишённый манер, и едва не сбивший его с ног, — раскинул руки на плечи двух людей: одного чуть ниже себя, и другого, что был заметно выше и шире. И по непрерывному щебетанию, доносившемуся с их стороны, было нетрудно понять: маленькое чудовище нашло своих «создателей».       И по лицам, чётко различимым при ярком дневном свете, льющемся сквозь панорамные окна, Цзян Си мгновенно узнал черты, которых не желал бы видеть до конца своих дней.       — Чуцин, — произнёс он, и это имяпрозвучало столь же холодно, как и воздух в его лёгких, — И… Сюэ-сюн.       Они тоже заметили его. Улыбки застыли и медленно сползли, как снежные глыбы с крыши, чтобы мгновение спустя рухнуть лавиной и раздавить всё, что окажется под ними.       — Ечэнь… — прошептала женщина в строгом элегантном платье до колен.       У него скрутило желудок. Он приказал себе успокоиться, и, будто опасаясь новой порции лекарственных коктейлей, которые он мог бы принять при первом удобном случае, желудок подчинился. Горечь подступила к горлу то ли от боли в лодыжке, то ли от того, что он видел перед собой. Цзян Си прикрыл глаза, медленно вздохнул,и когда открыл их снова, мир вновь обрёл безупречную ясность сквозь линзы очков.       — Давно не виделись, друзья, — усмехнулся он, — Говорят, чем чаще блуждаешь по ночам, тем больше вероятность встретить видения прошлого. Что ж, очень хорошо, превосходно.       Мужчина рядом с Ван Чуцин отрастил густую бороду, непривычную для его лица; но ошибиться было невозможно. Это был Сюэ Чжэнъюн, и он стал ещё шире с тех пор, как они виделись в последний раз.       — Ечэнь.       — Сюэ-сюн, жизнь вне балета пошла тебе на пользу, — Фальшь в его голосе была столь явной, что их ребёнок вздрогнул между родителями.       Ребёнок. Ван Чуцин и Сюэ Чжэнъюн завели ребёнка.       Произвели.       Спарились. Сошлись.       Переспали.       Он должен был догадаться. На самом деле он даже подозревал нечто подобное. Но одна вещь — просто знать, а совсем другая — видеть.       — Мам?       Мальчишка был хрупким, определённо больше похожим на мать, чем на отца. Утончённое лицо, густые брови, низко нависающие над большими, выразительными глазами, которые, казалось, не способны скрыть ни одной мысли или эмоции. Он был всё ещё в сценическом костюме, надутый уверенностью, как петушок на ринге, и, уставившись на него, властно потребовал:       — Кто вы? Вы друг моих родителей?       — Ты всегда так разговариваешь с друзьями твоих родителей? — грубо спросил Цзян Си. Он тихо зашипел, незаметно перенося вес на другую ногу, и упрямо не смотрел в сторону упавшей трости, — Чуцин, чудесно ты воспитала сына. Сколько ему? Лет двадцать, раз его приняли в труппу? М-да, двадцатилетний юноша, обращающийся к старшим, как уличный хулиган… Дацзе, я поражён, вы с мужем действительно преуспели.       Похоже, сама судьба была к нему немилостива, решил про себя Цзян Си. Ван Чуцин побледнела как полотно. Сюэ Чжэнъюн — Цзян Си правда изо всех сил старался не встречаться взглядом с его слишком искренним, открытым лицом — выглядел не лучше, нависая над ними, как огромный медведь, каким он всегда, по правде говоря, и казался. Только эта медвежья сила никогда не была на его стороне, и за те двадцать с лишним лет, что прошли с их последней встречи, ничто в этом не изменилось.       — Нам нельзя опаздывать, — дрогнувшим голосом сказала Ван Чуцин, вымучено улыбнувшись. Она выглядела не так уж плохо, учитывая происходящее. Парнишка рядом с ней, теперь уже насупленный, явно терял терпение: то ли от того, что его игнорировали, то ли оттого, что слишком привык к повышенному вниманию. Он дёрнул мать за рукав, и она, обернувшись, погладила его по волосам. Что-то болезненно сжалось в груди Цзян Си.       — Ечэнь, это наш сын. Сюэ Мэн. Мэн-эр, это…       Цзян Си не дал ей закончить.       — Мои поздравления. Хоть и запоздалые на пару десятков лет. Я бы прислал подарок, но вы были… несколько недоступны.       Лицо Ван Чуцин стало ещё бледнее, если такое вообще было возможно.       — Теперь, Ечэнь… — начал Сюэ Чжэнъюн, но малолетний нахал не выдержал и раскрыв рот, за что отец заметно сжал ему плечо. Сюэ Мэн скорчил настолько недовольный вид, словно у него только что отобрали карманные деньги, но подчинился и закрыл рот, — Мы бы с удовольствием поговорили с тобой позже, но Мэн-эр должен выйти на сцену с минуты на минуту. Послушай… давай встретимся после. Останешься на его выступление?       Остаться на выступлении этого нахала? Смотреть, как отпрыск Ван Чуцин и Сюэ Чжэнъюна расхаживает по сцене, как маленький павлин в безвкусном костюме, и всё это под софитами, чтобы Цзян Си видел только его, это ходячее напоминание о прошлом?       — Нет, благодарю, — презрительно бросил он, — Вы, конечно, гордитесь им, и хотите похвастаться, но я человек занятый, Сюэ-сюн. Может быть, когда он доберётся до большого сцены, я увижу его на главной роли. Ну, если он вообще станет премьером. Хотя сомневаюсь в этом, если он всё-таки унаследовал твои гены.       — Эй, ты, древняя развалина! — выкрикнул Сюэ Мэн, но родители тут же одёрнули его, извиняясь.       Извиняться было не за что. Между ними уже ничего не существовало.       Этот мальчишка — никто. Ничто. Просто тот, кто едва не свалил его с ног. Тот, кто снова напомнил ему, чего у него больше нет.       Цзян Си не собирался снова влезать в блестящие костюмы, уж точно не в своём-то возрасте. Так что это действительно ничего не значило.       Перед уходом Ван Чуцин нерешительно произнесла:       — Ечэнь, если возможно… мы бы очень хотели увидеться. Узнать, как ты…       — Позвоните в мой офис. Если повезёт, для вас найдут окно в расписании, — процедил Цзян Си, чувствуя, как боль снова поднимается, превращаясь в неотвратимый шторм: острые иглы пробегали от травмированной лодыжки вверх по ноге, а затем отзывались тянущей болью в другой ноге, на которую он перенёс весь вес.       Если они не уйдут в ближайшую минуту…       К счастью, они ушли. Когда они скрылись за углом, прощальное напутствие Сюэ Чжэнъюна всё ещё висело в воздухе, а громкие возмущённые выкрики мелкого выродка эхом разносились по коридору. Цзян Си осел на стену и застонал от боли в лодышке, которая решила выказать это возмущение за все издевательства, которым она подверглась по прихоти его гордости.       Это был глупый поступок, а Цзян Си глупцом никогда не был.       Иногда он просто допускал ошибки, как допускают их и все остальные.       Проблема была лишь в том, что Цзян Си никогда не считал себя частью этого «все».       Он ещё не успел проглотить остатки собственного достоинства и нагнуться за упавшей тростью, как она оказалась прямо перед ним, протянутая рукоятью вперёд. Цзян Си проследил взглядом за сильной, длиннопалой рукой вверх, к хорошо очерченному предплечью, а оттуда к вороту дорогого и явно качественного свитера, закатанного до локтя, затем к широкой груди под нежно-голубым кашемиром, и выше, к длинным светлым волосам, заплетённым в толстую боковую косу, напоминающую хвост русалки, мелькающей в глубине океана.       — Пожалуйста, — произнёс голос. Мелодичный. Успокаивающий, как раз из тех, что сразу вызывают ощущение безопасности и доверия. Из принципа Цзян Си таким голосам не доверял — слишком уж часто сталкивался с их шелковистой сладостью за переговорным столом. Молодой человек, тот самый, понял Цзян Си, что был на сцене и чьё выступление он смотрел, прежде чем покинул театр, улыбнулся, глядя из-под ресниц, бледных, словно стекло, отбрасывающих тонкие тени на ясные глаза цвета первого ростка в конце зимы, — Простите за моего друга.       — Твой друг, — холодно сказал Цзян Си, вырывая свою трость, — Представляет собой настоящее стихийное бедствие.       Юноша рассмеялся:       — Тут спорить не буду. И всё же мне стыдно за его поведения. Мы, кажется, немного переборщили с подшучиванием в гримёрке, вот он и был на взводе. Надеюсь, он не причинил вам вреда.       Цзян Си ощетинился:       — Я не пострадал, — Это было ложью. Его лодыжка будто горела, представляя собой сплошные рваные края и ноющие суставы, и он всерьёз подумывал наступить на неё посильнее, лишь бы показать ей, что жалобы бесполезны.       Если Цзян Си усвоил этот урок в пять лет, то почему его тело не могло?       Молодой человек долго и внимательно изучал его взглядом. Цзян Си это наскучило: слишком обыденно, слишком похоже на привычную любовную игру, от которой он двадцать пять лет успешно уклонялся.       Мужчины. Женщины. Молодые, старые. Заурядные и прекрасные.       Люди в целом его не интересовали.       Цзян Си и сам не знал, интересует ли его вообще хоть что-то, кроме того единственного, чего он больше не мог.       Но то, что прозвучало из уст юноши дальше, пронзило его, как электрический разряд.       — Вы — Цзян Ечэнь, — сказал собеседник с лёгким благоговением. На самом деле, с огромным, если судить по расширенным глазам и отвисшей челюсти, — Из постановки «Жизель» 1998 года.       Чёрт.       Из его уст это имя звучало иначе, чем из запинающихся голосов Ван Чуцин и Сюэ Чжэнъюна. Цзян Си выпрямился, всего на пару сантиметров уступая этому ненормально высокому мужчине, сверкнул взглядом и процедил:       — Этим именем я больше не пользуюсь.       — Прошу прощения, — сказал молодой человек, — Меня зовут Мэй Ханьсюэ. Я один из…       — Мне всё равно, — перебил Цзян Си, — Я опаздываю на встречу. Этикет требует хорошенько поблагодарить тебя за помощь, но я очень занятой человек. Так что спасибо, и до свидания.       — Тогда позвольте мне довести вас до такси, — непринуждённо предложил Мэй Ханьсюэ. Его улыбка только шире расползлась, когда на него обрушился мрачный взгляд Цзян Си. Он поднял руки в примирительном жесте:       — Это меньшее, что я могу сделать, чтобы извиниться за выходку Сюэ Мэна. Я ведь тоже частично виноват.       — Не утруждай себя, — процедил Цзян Си, разворачиваясь и пытаясь как можно лучше скрыть хромоту, и, по ощущениям, весьма безуспешно.       Но от нового «хвоста» избавиться он не смог.       — Господин Цзян, — услышал он за спиной, — Если у вас есть минутка, я бы хотел узнать ваше мнение. Я собираюсь пробоваться на роль Альберта…       Он едва не оступился. Лодыжка дрогнула на своём ненадёжном основании, словно собираясь сдаться. Цзян Си сжал рукоять трости в форме феникса, вздрогнув от того, как металл впился в ладонь.       Альберт.       — …Для предстоящей весной постановки «Жизели»…       Альберт.       Жизель.       — …Я смотрел ваши записи снова и снова. Ваше исполнение роли Альберта невероятно. Господин Цзян, надеюсь, я не навязываюсь…       — Навязываешься, — хрипло оборвал Цзян Си, — Я больше не выступаю. Иди к своим педагогам, если тебе нужны советы.       — Но вы — Цзян Ечэнь. Таких больше нет.       Это остановило его. Он резко развернулся, с трудом удержавшись от желания ткнуть тростью прямо в грудь Мэй Ханьсюэ, но логика взяла верх, и Цзян Си лишь процедил:       — Кто ты вообще такой, чтобы претендовать на моё время?       Они дошли до входа. Дождь лил стеной, сплошными потоками, и было ясно, что ни пройти несколько кварталов до офиса, ни поймать такси до дома в такую погоду у него не выйдет. Оба пути были в шаговой доступности, и прогулка бы не была проблемной, если бы у него ещё оставались силы и если бы погода хоть немного располагала.       Он явно переоценил себя этим утром. И чудовищно недооценил груз времени и неудачи.       Цзян Си шумно втянул воздух:       — Оставь меня в покое, мальчик.       Оставь, чтобы он мог снять вес с этой лодыжки. В соседнем кафе, например, где отвратительный эспрессо становился терпимее после двух ложек сливок и сахара.       Оставь, чтобы он мог, наконец, взглянуть на давно затянувшиеся рубцы, которые сегодня вновь сорвались до крови.       Господи. Ван Чуцин и её ребёнок. Цзян Си покачал головой: в глазах слегка потемнело. Он даже толком не позавтракал, и пошёл пешком до театра, а теперь, оглядываясь, это казалось ему чудовищно упрямой, высокомерной, глупой выходкой.       Мэй Ханьсюэ, похоже, заметил неладное:       — Господин Цзян, позвольте пригласить вас на кофе. Вы правы, я был груб. И, если честно, хотел поговорить ещё кое о чём.       Мужчина бросил скучающий взгляд.       — О чём?       — Цзян-лаобан, очевидно, человек большого успеха, — начал Мэй Ханьсюэ.— Раз его пригласили на особую церемонию благодарности для благотворителей высшего уровня. Я понимаю, что балет — не вечная профессия. Я хотел бы спросить совета у Цзян-лаобана, учитывая его деловой опыт. А если дождь закончится не скоро, то, по крайней мере, ему не придётся ждать одному.       — Ты слишком высокого мнения о себе. Я не нуждаюсь в чьей-либо компании, чтобы не чувствовать себя одиноким.       — В этом кафе появился новый матча-ролл со сливками из Хоккайдо, — осторожно предложил Мэй Ханьсюэ, — Мне безумно нравится его заказывать. Даже если господин Цзян не любит сладкое, попробовать всё равно стоит. И, извиняюсь, конечно...       — За что?       — У меня такое чувство, что господин Цзян из тех людей, чьей благосклонности мне лучше не терять, — мягко ответил Мэй Ханьсюэ и распахнул перед ним дверь.       Дождь или кофейня. Цзян Си недолго боролся с собой, прежде чем мозг сухо напомнил: мокрый тротуар — прямой путь к катастрофе. Лодыжка предупреждающе кольнула.       Он фыркнул, и повернулся к Мэй Ханьсюэ:       — У тебя есть десять минут.

***

      Самым невероятным во всей этой истории было то, что Цзян Си вовсе не ненавидел этот разговор.       Если подумать, он и раньше видел Мэй Ханьсюэ, хотя тогда не знал, как его зовут. Выступление Мэй Ханьсюэ было в первой половине дня, ещё до того, как у Цзян Си окончательно иссякло терпение к молодой труппе выступающих и он предпринял свою неудачную попытку бегства. Сценический образ Мэй Ханьсюэ был мрачным, сдержанным в выражении чувств в отрывке из «Баядерки», и почти не имел ничего общего с тем молодым человеком, который сейчас сидел напротив него. Нежный аромат свежемолотых зёрен щекотал ноздри, и когда Цзян Си с грацией и искренним облегчением опустился на стул, который Мэй Ханьсюэ заранее для него подвинул. Затем юноша сделал короткий жест рукой, мол, заказ он возьмёт на себя.       Цзян Си терпеть не мог, когда кто-то что-либо делал без его прямого разрешения, но прежде чем он успел огрызнуться, Мэй Ханьсюэ уже стоял у кассы, быстро перечисляя заказываемое и мгновенно оплачивая напитки по QR-коду на телефоне.       — Я не пью кофе, — сказал Цзян Си, когда тот вернулся с подносом, — Ты зря потратил деньги.       — Ничего страшного. Возможно, Цзян-лаобан захочет использовать чашку как грелку для рук, — ответил Мэй Ханьсюэ, ставя перед ними две дымящиеся чашки капучино. К его облегчению, это была не из тех кофеен, где обязательно рисуют на пенке безвкусные картинки. Память подсказала, что это место пережило множество перемен в роскошном театральном квартале — оно стояло здесь еще с тех пор, когда он лишь начинал свою карьеру. Следуя привычке, Цзян Си взялся за ручку чашки, чтобы оценить тонкость керамики, и пришёл к выводу, что это не было фарфором, из которого он предпочёл бы пить дома.       Кофе он не пил, но Мэй Ханьсюэ был прав. Было нечто приятное в том, чтобы обхватить ладонями что-то тёплое, забрав себе частичку этого тепла, когда собственное тело уже не могло его вырабатывать.       Он бы предпочёл чашку зелёного чая Хайюань, но в этот холод, в такой сильный дождь, Цзян Си готов был довольствоваться и меньшим.       Мэй Ханьсюэ был неплохим собеседником. Он был вежлив, очарователен и уверен в себе. Это заставило Цзян Си насторожиться: такие люди всегда были одинаковы в деловых переговорах. Фармацевтический концерн «Гуюэе» не вырос бы до нынешних размеров под слабым руководством, и с тех пор как Цзян Си возглавил компанию после получения степени по фармакологии, прибыль сначала удвоилась, потом утроилась, а взрывной рост дочерних предприятий и поглощений в начале 2010-х прочно закрепил место среди наиболее прибыльных в стране.       Неудивительно. Недаром о большой фармакологии обычно говорят с насмешкой и неприязнью.       Но говорящие были бедны, а он— нет.       — Теперь, когда я всё обдумал, — продолжил Мэй Ханьсюэ, — мне следовало узнать Цзян-лаобана ещё раньше. Кажется, я видел статью с вашей биографией месяца два назад, в Business Monthly. Там была ваша фотография, сделанная в офисе компании.       — Ты читаешь Business Monthly? — Цзян Си приподнял бровь. Между ними так и лежал нетронутый матча-ролл. Мэй Ханьсюэ подвинул его поближе к своему собеседнику, развернув вилку ручкой к нему, но Цзян Си безразлично отвёл взгляд от заманчивой сладости, внутренне раздражённый тем, насколько близко тот подошёл к разгадке его проклятого пристрастия к десертам, — Вероятно, у тебя в труппе дела идут не лучшим образом, раз есть время на такое чтиво.       У Мэй Ханьсюэ был приятный смех. Цзян Си мгновенно решил, что больше никогда не хочет его слышать, и раздражённо наблюдал, как тот делает аккуратный глоток из своей чашки. Это было настолько элегантно, что на поверхности пенки почти не осталось следа.       — Мама всегда требовала, чтобы мы с братом были всесторонне развиты. Балет безусловно важен, но он не единственная вещь в жизни.       — Она, должно быть, не занималась балетом.       — Верно, — легко согласился Мэй Ханьсюэ. Цзян Си нашёл оттенок его зелёных глаз чрезвычайно раздражающим и отвёл взгляд, — Ваш переход в бизнес был впечатляющим. Простите за дерзость, но я давний поклонник вашего балета. Ваши выступления считаются классикой, и все ученики школы смотрели некоторые из них как обязательный материал. Я бы никогда не сопоставил того Цзян Ечэня с нынешним председателем концерна «Гуюэе». В статье не упоминалось ваше прошлое.       — И как же ты думаешь, почему? — саркастически спросил Цзян Си. Гнев накатывал и отступал, и сейчас он с удовольствием пнул бы этого молодого человека под столом. Раздражение было настолько сильным, что он воткнул-таки вилку в матча-ролл, но, прежде чем поднести кусочек ко рту, внезапно вспомнил ещё кое-что, — Откуда ты знаешь того мальчишку?       — Какого мальчишку?       — Того наглеца в вычурном костюме.       — Сюэ Мэна? — Мэй Ханьсюэ моргнул, — Мы друзья детства. Познакомились, когда пошли в одну балетную студию, нам было по шесть. Ну… мне было шесть, а он на год младше, — пояснил он, — Цзян-лаобан, должно быть, знал дядюшку Сюэ и тётю Ван.       У Цзян Си дёрнулся глаз.       — Судя по твоему тону, вы довольно близки.       Улыбка Мэй Ханьсюэ стала шире; в ней появилось что-то туманное, как серебристая морось, размывающая горные вершины вдали. Но Цзян Си решил, что это не та тема, в которую стоит углубляться.       — Мы давно знакомы, — уклончиво сказал он и сделал ещё один глоток кофе, прикрыв большую часть лица чашкой. Когда он поставил её обратно, эта загадочность исчезла, и осталась лишь выверенная, гладкая улыбка.       Этой улыбке впору было бы выглядеть скользкой.       Маслянистой, как у Наньгуна Лю из «Жуфэн», которого он заметил через весь банкетный зал пару недель назад на ежегодном собрании акционеров, организованном тем мерзавцем Ма из Tаобао. Но в Мэй Ханьсюэ было что-то такое, что одновременно бесило его и вынуждало говорить, и Цзян Си был слишком выжат после дневных испытаний, чтобы всерьёз сопротивляться.       — Этот мальчишка... Он собирается пробоваться в спектакль?       Он не мог произнести это название.       Жизель.       Он не мог заставить себя это сказать.       К чести умственных способностей Мэй Ханьсюэ, он, похоже, понял, о чем речь.       — Он уже получил роль, — усмехнулся он, — Сюэ Мэн настоящий вундеркинд. Мы вечно пытаемся догнать его и его кузена. Они прямо-таки звёзды театра. Нам просто повезло, что Мо Жань решил пропустить нынешний сезон из-за личных обстоятельств, и роль Альберта освободилась. Иначе поставили бы их обоих.       Второе имя ему ничего не говорило. Но Сюэ Мэн…       Вундеркинд. Ван Чуцин была хорошей танцовщицей — талантливой, но не гениальной. Техничной, но без избыточного блеска. Чувственной, и в итоге только этим и запомнившейся.       И всё же они с Сюэ Чжэнъюном умудрились произвести на свет вундеркинда.       Пальцы Цзян Си крепче сжали чашку.       — Ты говорил, что пробуешься на роль Альберта.       — Я, мой брат и ещё несколько человек, — уточнил Мэй Ханьсюэ, — Прослушивание через две недели. Боюсь, я немного отстаю в подготовке. Трудно было совмещать репетиции к сегодняшнему выступлению со всем остальным.       — Балет должен быть для тебя всем, — вырвалось у Цзян Си прежде, чем он успел себя остановить, — Если хочешь достичь чего-то стоящего.       — Цзян-лаобан прав, — согласился Мэй Ханьсюэ. Прядь волос выбилась из его косы, и это почему-то вызвало у Цзян Си почти физическое раздражение. Его собственные волосы были стянуты в низкий хвост, и он внезапно ощутил, насколько неприятно колются короткие кончики, как они зудят и заставляют чесаться.       Он никогда ещё не чувствовал себя настолько… неуютно в этом теле.       — Ну а теперь, Цзян-лаобан, — продолжил Мэй Ханьсюэ. Тонкие пальцы постукивали по столу негромко, но достаточно, чтобы рассеивать внимание. Сквозь лёгкий туман мыслей Цзян Си отметил золотистый оттенок его кожи, будто тот часто бывал на солнце. Заметил и отсутствие брачного кольца, что было не удивительно, учитывая его возраст.       Не то чтобы это было его дело, или ему было хоть сколько-нибудь любопытно.       Он просто замечал такие детали  по привычке, соответствующей его нынешнему занятию. В «Гуюэе» теперь было больше бизнеса, чем медицины.       Он потерял нить разговора, но Мэй Ханьсюэ продолжал говорить легко и непринуждённо, перечисляя имена известных в регионе артистов, обсуждая их навыки, и Цзян Си позволил себе просто плыть по течению, слушая его спокойную речь, пока чашка кофе медленно остывала в его ладонях.       И чудо: он почти полтора часа ни разу не вспомнил о боли в щиколотке.

***

      Они молчали по пути к его дому.       Когда Цзян Си покупал пентхаус, он особо не задумывался о его расположении. Да, место было крайне удачным, в модном районе даунтауна, на одной из более тихих улиц с дорогими бутиками и популярными пекарнями, а не с шумом и суетой театрального квартала. Но его риелтор не уточнял, насколько близко дом располагался к главным достопримечательностям этой улицы, а Цзян Си и не спрашивал.       Он просто подписал контракт, оплатил одним разом, и сразу нанял дизайнера интерьера, чтобы закончить подготовку дома как можно скорее.       И лишь в день переезда Цзян Си обнаружил, что из окна его спальни хорошо видны круглые шпили театра Сюаньу, что для обычного человека означало практически шаговую доступность. Для Цзян Си же это сулило как минимум двадцать минут ходьбы в хороший день, и больше тридцати — в менее удачливый.       Он предпочитал не думать о плохих днях.       По крайней мере, лодыжка вела себя достаточно сносно, чтобы избежать унижения хромоты.       — Мне нравится этот район, — наконец сказал Мэй Ханьсюэ, нарушив тишину. Дождь продолжал идти, но морось была мягкой и спокойной, словно пёрышко, скользящее по чувствительной коже лица. Прохладной, с лёгкой, почти едва уловимой осенней очаровательностью. Мэй Ханьсюэ держал зонт так, чтобы тот прикрывал в первую очередь Цзян Си. Тот сделал вид, будто хочет отстать на полшага, но слишком поздно заметил лужу под ногами, — Осторожно, Цзян-лаобан!       Рука Мэя вырвалась вперёд и успела схватить Цзян Си за локоть.       — Отпусти, — фыркнул Цзян Си. Он не собирался краснеть из-за смущения. Он усилием воли подавил прилив крови к лицу и шагнул вперёд. Боль уже немного отступила, теперь отдавая тупой пульсацией, а не той острой резью, что была раньше. Терпимо. Да и вообще, уже виднелась входная дверь, — Разве у тебя нет дел поважнее, чем праздно разгуливать с незнакомцами?       Дети этого поколения явно не знали, что такое дисциплина. Не были знакомы с тяжёлым трудом, не ведали о часах, проведённых согнутыми за станком, не ощущали пот из каждой поры, не догадывались о буйстве гормонов, не слышали шум в ушах вместо музыки. Им не приходилось заставлять тело подчиняться, ломать плоть из ограничений и вести её к свободе духа, ведомой движением, звуком и ощущениями.       На разговоры, на кофе с незнакомцем, на сопровождение кого-либо домой под дождём у него не было времени.       Цзян Си знал: этот парень не пройдёт прослушивание. И ему было абсолютно всё равно, какие чувства тот вложил в свою мечту. Он решил не тратить на это ни секунды. Они уже дошли до его дома, когда шаги Мэй Ханьсюэ замедлились, подстраиваясь под его собственный темп. Он повернулся к мужчине и с помощью зонта накрыл пространство между ними и началом козырька, незаметно положив руку на спину Цзян Си и тут же убрав её, чтобы не вызвать его гнев.       — Вот где живёт Цзян-лаобан. Впечатляет, как и ожидалось. Расположение даже более удобное, чем я предполагал.       — Забудь этот адрес, — резко сказал Цзян Си.       — Считайте, что уже забыл, — согласился Мэй Ханьсюэ. Он достал из кармана кошелёк, вынул плотную, кремовую визитку и с лёгким поклоном подал её Цзян Си.       — Моя визитка, если Цзян-лаобан когда-нибудь захочет меня найти.       — Зачем?       — На всякий случай, — уверил Мэй Ханьсюэ. Цзян Си с сомнением принял карточку, нехотя отметив качество бумаги и элегантность дизайна, и задержал её в руке чуть дольше положенного. Это была ошибка. В глазах Мэй Ханьсюэ что-то вспыхнуло, и вдруг Цзян Си ощутил, как его руку схватили сильные пальцы, а костяшки поцеловали.       Мерзавец поцеловал его руку.       Мерзавец. Этот мерзавец. Поцеловал его руку.       — Это было прекрасный разговор за чашечкой кофе, Цзян-лаобан, — Мэй Ханьсюэ с озорством произнёс это и, как только Цзян Си пришёл в себя, весело отскочил в сторону, — Надеюсь, мы ещё увидимся. Может, Цзян-лаобан захочет прийти на мою премьеру в роли Альберта. Я зарезервирую вам билет.       — Я спонсор, мне не нужно резервировать билет, — выпалил Цзян Си, кипя.       Это не имело значения.       Совсем не имело.       Ему следовало бы оттолкнуть Мэй Ханьсюэ, или пнуть. Ему следовало бы замахнуться тростью на Мэя Ханьсюэ, но тот лишь помахал рукой, всё так же ребячливо рассмеялся и бросился прочь в лёгкий дождь, не обращая внимания на крики, доносящиеся ему вслед.       Костяшки пальцев горели. Цзян Си уставился на руку, желая отрубить её, и сердито засунул визитку в карман пальто, не заботясь в эту секунду ни о чём.       Консьерж поклонился так, словно был глух и слеп, а всё, что только что произошло прямо у его дверей, казалось миражом. Цзян Си сдержанно кивнул, а в лифте его сводил с ума странный аромат, разлившийся по всему пространству. Похоже, здесь давно не меняли средства для уборки и ароматизаторы — обычно пахло цветами, а не этим… мускусным, слегка сладковатым, глубоким ароматом, который Цзян Си никак не мог опознать.       Но запах будто прилип к нему, и когда Цзян Си приложил карту, чтобы войти в дом, он осознал то, что следовало заметить гораздо раньше.       — Ублюдок, — выругался Цзян Си, принюхиваясь к руке, вспомнил про визитку и с отвращением бросил её на диван. С густого бархата дивана доносился дерзкий аромат амбры, словно поддразнивая его.       Ублюдок, — снова подумал он и налил себе стакан воды.