Жизель

      Цзян Си не знал, как пережил этот день. Аппетит исчез без следа, да и в любом случае у него не было ни малейшего желания заказывать еду из любимого ресторана, находившегося как минимум в получасе езды, пусть его заказы там всегда и ставили в приоритет.       Он всё равно не смог бы ничего проглотить.       Переодевшись в привычную домашнюю одежду — плотный серый кашемировый свитер и льняные брюки, едва касавшиеся щиколоток, — Цзян Си, прихрамывая, преодолел короткое расстояние от спальни до своего «угла вины». Он слишком хорошо знал, как именно проведёт остаток вечера, ещё до того, как сознательно потянулся к старой кассете из коллекции, аккуратно спрятанной в изящном ящике, отделявшем нишу от остального пространства квартиры.       Некоторые назвали бы такое поведение деструктивным.       Вообще-то, если задуматься всерьёз, примерно сто процентов населения попытались бы остановить его и не дать сделать то, что он собирался.       К счастью, Цзян Си, помимо прочего, также считал, что примерно у ста процентов населения вместо мозгов — тофу. Поэтому, держа в одной руке стакан бренди, а в другой пульт, он включил телевизор.       Когда он только переехал в эти апартаменты, дизайнер интерьера спросил, хочет ли он оборудовать здесь зону развлечений.       — Нет, — ответил тогда Цзян Си, — У меня нет времени на подобную ерунду. Спальня, ванная, кухня, гостиная и кабинет. Больше мне ничего не нужно.       Так что, когда он всё же сдался и привёз домой один из этих гигантских телевизоров, ему уже не хватило решимости снова обращаться к тому же дизайнеру, и он велел секретарю нанять конкурирующую фирму. Эта часть квартиры заметно отличалась от остального интерьера, несмотря на все старания дизайнеров вписать её в общую гармонию дома. Изначально здесь предполагалась официальная столовая, но Цзян Си никогда никого не принимал у себя дома, и потому огромный кусок пространства больше не имело смысла приносить в жертву формальности, которую всё равно никто не соблюдал.       Теперь в этой нише стояли телевизор, домашняя аудиосистема и старомодный, но идеально сохранившийся проигрыватель пластинок. Шторы на панорамных окнах были распахнуты. В поздних сумерках, старательно избегая смотреть в сторону балетного театра в нескольких кварталах отсюда, Цзян Си видел лишь отражения только что зажжённых фонарей на безупречно чёрном экране.       Он устроился в кресле, подняв больную ногу, обмотанную у щиколотки пакетом со льдом, закреплённым плотным эластичным бинтом. Онемение понемногу отступало. Экран вспыхнул, и перед ним, в слегка зернистом качестве старой записи, возникла сцена, которую Цзян Си так и не смог забыть.       Толпа ликовала. Свет прожектора упал на сцену, и музыка хлынула так, словно наводнение смывало последние остатки тишины.       Лицо Ван Чуцин было ещё юным, без единой морщинки; толстый слой белой пудры скрывал большую часть её тонких черт, но иначе было нельзя. Жёсткий сценический свет требовал подобных превращений, и, в любом случае, он узнал бы её даже за километр, не говоря уже о том, чтобы различить её черты под тяжёлым макияжем в духе конца восьмидесятых.       А потом на экране появился он сам.       Неужели он действительно когда-то выглядел таким молодым?       «Жизель» была одним из самых знаменитых балетов двадцатого века, и не без причины. История не отличалась особой оригинальностью; можно даже сказать, что её сюжет был до смешного прост. Молодая крестьянка поверила сладким речам лжеца и отдала ему всё, что имела, получив взамен лишь разочарование и горе в обмен на уверенность в собственной любви, на глубину своего чувства и страсти, на иссушённую юность, которую он выпил до дна.       А затем она умерла.       Старая как мир история, думал Цзян Си. Глупые девушки всегда выбирают мужчин, которым на них плевать, хоронят вместе с собой своё горе, несут прошлое на тонких плечах и живут в вечном одиночестве, если им вообще повезёт пережить подобное предательство.       Не каждой выпадает шанс вернуться призраком и хранить в сердце того, кто её предал. И не каждая способна простить так, как Жизель.       Ван Чуцин не была Жизелью, но она определённо была глупой девушкой.       Интересно, делало ли это его самого предателем?       Тур жете был подготовлен идеально.       Камера приблизилась, и Цзян Си наблюдал, как жёлтый свет прожектора ложится на его профиль. Костюмы тогда были куда примитивнее, а потому намного ярче тех приглушённых палитр, что вошли в моду позже.       Как жаль, что костюмы были далеко не худшей частью его кошмара.       Оглядываясь назад, Цзян Си не понимал, как всё могло пойти настолько чудовищно неправильно. Этот элемент не был даже по-настоящему сложным. Техника была безупречна, форма — идеальна, и в той кристальной ясности сознания, которой он обладал на вершине собственной славы, Цзян Си ни секунды не сомневался: прыжок будет выполнен безукоризненно. Он приземлится на одну ногу и плавно растечётся по сцене, словно сама жизнь Альберта вытекает из него среди ожидающих виллис. Ни у кого — и меньше всего у него самого — не возникало ни тени сомнения, что этот момент не будет чем-то более сложным, чем обычная утренняя разминка у станка перед настоящей репетицией.       Он пересматривал этот фрагмент снова и снова, перематывая его столько раз, что плёнка на первой кассете начала разрушаться, и пришлось покупать вторую. Затем третью. Цзян Си был уверен: VHS-плеер всё ещё существует в его доме исключительно ради этого момента.       Когда вокруг него ещё были люди, пытавшиеся о нём заботиться, он постоянно слышал:       — Это ненормально.       Что именно было ненормальным, думал он, если он всего лишь пытался понять, где именно его карьера окончательно сошла с рельсов?       Что ненормального в желании выяснить причину собственного краха?       Заворот. Выворот. Жете. Большой жете. Тур жете. Музыка взмыла вверх, достигла кульминации, и на экране маленькая фигура Цзян Си, увеличенная и распадающаяся на пиксели, закружилась, взлетела в воздух в кратком мгновении великолепия… А затем безвольно рухнула на сцену, скорчившись.       Толпа взорвалась аплодисментами.       Цзян Си не знал, насколько холодным может стать человеческое сердце, пока не испытал это сам.       Жгучая боль. Будто само адское пламя заклеймило его щиколотку, раздробленную на три части. Хруст сухожилия прозвучал так громко, что ему казалось, что этот звук невозможно не услышать поверх музыки. Виллисы начали окружать его, а публика, опьянённая восторгом, продолжала аплодировать неподвижной фигуре на сцене.       Он беззвучно кричал. Плакал без слёз, не издавая ни звука. Впрочем, даже если бы он кричал изо всех сил, никто всё равно не услышал бы его за рёвом обезумевшей толпы.       Потребовалось почти две минуты, прежде чем кто-то понял, что происходит. Занавес опустился. Цзян Си смотрел прямо перед собой на белую погребальную ткань, всё ещё колыхавшуюся после движения, слушал наступающую тишину в зрительном зале и мысленно прокручивал то, что происходило за кулисами.       — Ечэнь? Ечэнь?!       Это была Ван Чуцин — в длинном белом платье, бегущая к нему через сцену со своего места ожидания следующей сцены.       — Боже… что случилось?       — Отойди, — прошипел он. Слёзы уже подступали против воли, и он никак не мог их остановить. Цзян Си помнил, как потянулся к щиколотке, и в тот же миг всё тело свело мучительной судорогой. Он рухнул слишком тяжело, совсем не так, как должен был упасть Альберт по сценарию. Он помнил, как стонал и хватал ртом воздух, беспомощно дёргаясь на сцене, словно выброшенная на берег рыба, пока девушки-виллисы — все из Ballet Russe, все иностранки — бросились за кулисы за преподавателем.       Сюэ Чжэнъюн оказался рядом в числе первых.       — Чуцин, нам нужно идти. О нём позаботятся, — сказал он, слегка нахмурившись. Выражения его лица Цзян Си не помнил, он не смотрел. Наверное, Сюэ Чжэнъюн выглядел самодовольным. Хотя откуда ему было знать? И кому вообще было бы не всё равно настолько, чтобы рассказать? — Мы должны закончить спектакль.       — Но… Ечэнь…       Ван Чуцин опустилась рядом на колени и потянулась к его руке.       Цзян Си резко отдёрнулся и зарычал; она вздрогнула.       — Тебе… больно?       — А как, блядь, по-твоему, это выглядит? — прохрипел он. Наверное, какая-то часть его хотела, чтобы она осталась. Как бы мало он ни верил в чувства между танцорами, особенно в чувства, рождённые романтикой и величием чего-то вроде «Жизели», где-то глубоко внутри он всё же надеялся оказаться неправым.       Но люди имели отвратительную привычку его разочаровывать. Ван Чуцин отступила, позволила Сюэ Чжэнъюну поднять себя за руку; тот обнял её за плечи, успокаивая.       — Мы должны продолжать. Ечэнь, я приду к тебе сразу после спектакля. Пожалуйста, держись.       — Очень постараюсь, — огрызнулся Цзян Си, чувствуя, как едва не раскрошил зубы от того, насколько сильно стискивал челюсть. К нему подошёл кто-то из труппы, кажется, это был высокий русский мужчина, и что-то прошептал на языке, которого он не понимал. Наверное, предупреждал, что собирается поднять его, потому что в следующее мгновение Цзян Си уже оказался на руках, а какая-то девушка осторожно поддерживала его ногу, тревога ясно читалась на их лицах.       Они, должно быть, сразу поняли, насколько всё плохо. Он тоже должен был понять.       Настоящий ужас пришёл лишь тогда, когда Ван Чуцин и Сюэ Чжэнъюн исчезли в свете софитов. Занавес поднялся, и музыка зазвучала вновь, словно на этой сцене вообще ничего не произошло.       Словно никто не заметил, что Цзян Си только что станцевал свой последний танец, прямо здесь, где Альберт рухнул перед могилой собственных грехов.       Он перенёс двенадцать операций. Прогнозы тогда были далеко не обнадёживающими.       Но унижение того дня на этом не закончилось. Когда наконец нашли его преподавателя, Цзян Си уже уложили на носилки. В почти пугающе тихой машине скорой помощи его везли в больницу, а он тем временем перебирал в памяти каждую ошибку, считая бесполезное трепетание собственного сердца под рёбрами.       Если он больше не сможет танцевать… тогда какой вообще смысл жить?       — Не говори так, — резко одёрнул его преподаватель, пока они ждали врача в приёмном покое. Цзян Си вкололи какое-то обезболивающее, но его действие было ничтожно слабым. Ему казалось невозможным испытывать такую боль и всё ещё оставаться в сознании, и всё же он терпел, отказываясь ломаться. Когда молчание затянулось, выражение лица преподавателя стало чуть мягче. Осторожно, словно касаясь ядовитого существа, он похлопал Цзян Си по руке.— Ты ещё будешь танцевать. Думаешь, ты первый, кто повредил щиколотку во время прыжка?       Но он никогда не был человеком, который получает травмы, подумал Цзян Си. Что бы ни считалось в этом мире нормой, он всегда был исключением. С того самого дня, как мать привела его на балет в пять лет, Цзян Си не просто оправдывал ожидания — он превосходил их.       Его техника была безупречной. Мимика — идеальной. Чувство ритма — безошибочным. Каждое движение точно совпадало и с музыкой, и с настроением сцены. К огромной зависти окружающих, Цзян Си из года в год проходил обучение, оставаясь на самой вершине.       Не существовало ничего, чего Цзян Си не мог бы сделать. И не существовало ничего, чем он не был бы готов пожертвовать ради балета. Сбитые в кровь пальцы, растянутые ещё в ранние годы обучения щиколотки, ноющие колени, синяки, —  всё это ничего не значило.       Он всегда поднимался и шёл дальше, как и все они, рабы искусства, которое безжалостно принимало их в свои объятия, а затем перемалывало.       И всё равно он танцевал.       — Вам придётся не нагружать ногу как минимум год, — помнил он слова врача. Доктор был невысоким худым мужчиной с медной кожей, залысинами и очками на носу, — Нужно провести операцию. Поставить штифты, чтобы удержать кости вместе и дать им срастись. И восстановить ахиллово сухожилие. Во время падения вы его разорвали.       — Что значит «год»? — спокойно спросил Цзян Си. Ледяное безразличие медленно накрыло его. Когда он сосредотачивался на действительно важном, боль всегда отступала — как отступала все эти годы.       Тогда он ещё не знал, что медсестра только что ввела ему в капельницу ещё десять миллиграммов фентанила. Ему казалось, будто это его очередная собственная победа над слабостью тела.       Доктор покачал головой.       — Я видел слишком много спортсменов, чтобы не понимать, что будет дальше. Вы пойдёте за вторым врачом. Потом найдёте кого-нибудь, кто скажет, что хватит шести месяцев. Или четырёх. Потом снова перегрузите организм, снова травмируетесь, и окажетесь здесь же. Так что позвольте избавить вас от лишних проблем, молодой человек: если вы не дадите ноге год на восстановление, вы очень об этом пожалеете. Никакие временные достижения не стоят боли длиною в жизнь.       Временные достижения. Цзян Си уже не помнил, что именно сказал врачу преподаватель, но помнил ответ: состояние не критическое. Операцию можно провести утром. Его разместят в редкой для этой больницы отдельной палате, обеспечат комфорт и прооперируют при первой возможности.       Ему было всё равно.       Год, подумал он. Этот врач просто меня не знает.       Мне не понадобится целый год, чтобы восстановиться.       Стакан бесшумно выскользнул из его руки, упав на подушку кресла, оставив тёмно-коричневое пятно от остатков бренди. Цзян Си пошатнулся, поднимаясь на ноги, посмотрел на застывший кадр собственного рухнувшего тела на экране, и решительно отвернулся.       Открытая планировка пентхауса оставляла слишком много пустого пространства, с которым он не знал, что делать. Между расставленными дизайнером горшечными растениями и огромным книжным шкафом, где хранилась большая часть его медицинской и фармацевтической библиотеки, тянулся широкий участок голого деревянного пола без ковров и дорожек. Цзян Си направился туда, снова находя равновесие, и особенно остро ощутил отсутствие трости, которая в последнее время почти не покидала его.       Заворот. Выворот.       Он мог это сделать. Его тело тренировалось ради этого почти пятнадцать лет.       Музыки не было, поэтому он считал про себя. Даже если бы он оглох, Цзян Си всё равно слышал бы эту музыку. Она навсегда отпечаталась в нём с того рокового дня.       Потянись. Подготовься. Жете.       Но прежде чем вторая нога коснулась пола, тело Цзян Си, будто вспомнив случившееся двадцать лет назад, мгновенно сковало судорогой. Он рухнул в сторону, так и не приземлившись на повреждённую щиколотку.       Удар оказался внезапным. Пол был холодным под его щекой.       Но больно не было. Никакой боли. Если он не захочет чувствовать боль, то её не будет.       — Ха… ха-ха… ахахаха!       Смех внезапно вырвался наружу, хрипло разливаясь в воздухе. Волосы Цзян Си рассыпались по лицу и полу, пока он сворачивался клубком, обхватив руками колени и подтянув повреждённую ногу ближе к себе.       Ему стоило послушать врача.       Стоило понять. Но прихоти — худший враг человека, и в тот год Цзян Си встретился со своей собственной. Единственным милосердием было то, что вскоре голова начала кружиться уже не из-за падения. И, лёжа на полу, Цзян Си позволил беспамятству утянуть себя, всё ещё смеясь в темноту и благодаря свою абсурдно низкую переносимость алкоголя за то, что в его жизни всё ещё существовал путь бегства от этого бесконечного, посредственного кошмара — в виде половины стакана бренди.       Примерно двадцать лет назад Цзян Си впервые попробовал алкоголь.       — Нет, спасибо, — отказался он, когда ему предложили. Вечеринка труппы проходила в том же здании, где они и так проводили почти всё своё время. Несмотря на годы, проведённые в компании — сначала как юное дарование, затем как настоящий вундеркинд, а потом как главная драгоценность всего театра, — Цзян Си всё ещё не мог назвать по именам половину лиц вокруг. Рядом стояла Ван Чуцин, держа в руках напиток, который ей явно не нравился. Чуть поодаль маячила высокая фигура Сюэ Чжэнъюна, человека, куда больше подходившего баскетболу, чем тонкому искусству, принадлежавшего миру Цзян Си.       Уже одно то, что Сюэ Чжэнъюн стал дублёром большинства главных партий Цзян Си, многое говорило о талантах, — или их отсутствии, — в этой труппе. И всё же, к вечному удовлетворению Цзян Си, его услуги ни разу не понадобились.       А сейчас Сюэ Чжэнъюн протягивал ему бутылку пива. Тёмно-янтарное стекло почти полностью скрывало жидкость внутри. Капли влаги собирались на поверхности бутылки и стекали по пальцам Сюэ Чжэнъюна. Не впечатлившись, Цзян Си повернулся к Ван Чуцин, решив просто проигнорировать того.       — Чуцин, ты уже исправила проблему с осанкой во втором акте?       — О чём ты вообще, Ечэнь? — громко возмутился Сюэ Чжэнъюн, совершенно не замечая сигнала «отстань», буквально исходившего от Цзян Си, — У Чуцин всегда идеальная осанка.       — Я не спрашивал твоего мнения, — холодно ответил Цзян Си, нахмурившись, — Я разговаривал с Чуцин.       Ван Чуцин тогда была совсем юной. Мягкая, немного застенчивая, достаточно любимая в труппе, но не настолько выдающаяся сама по себе, а скорее ценимая преподавателем за то, насколько хорошо её стиль сочетался с танцем Цзян Си. Самого Цзян Си мало волновали слухи, разлетающиеся по театру после объявления распределения ролей, но Ван Чуцин, очевидно, их слышала. Она моргнула, растерянная и слегка отвлечённая.       — Мы можем ещё потренироваться, если ты считаешь, что это нужно, Ечэнь.       — Эй, не слушай его, — Сюэ Чжэнъюн махнул рукой, — Чуцин, это праздник. Времени всё отточить ещё полно. Да и вообще, не думаю, что проблема настолько серьёзная. Ечэнь просто до ужаса придирчивый.       — Есть причина, по которой ведущий танцор здесь я, а не ты, — презрительно усмехнулся Цзян Си, — Впрочем, как хочешь, шицзе. Если тебя не смущает показывать это всей стране, то меня тем более.       Ван Чуцин побледнела.       — Мы можем уйти пораньше и ещё порепетировать.       — Ну хотя бы немного выпейте. Считайте, что сохраняете лицо шифу, а?— настаивал Сюэ Чжэнъюн, — Как это будет выглядеть, если вы оба уйдёте сразу после начала вечеринки? Как шифу поддерживать моральный дух, если главные звёзды исчезнут? И вообще, русские нас перепьют подчистую. Это вопрос национальной гордости.       Цзян Си скептически посмотрел на бутылку. Сюэ Чжэнъюн выдержал его взгляд, слегка наклонил голову и пожал плечом, будто говоря: «Не я придумал правила». Ну конечно не он. Хотя наслаждался ситуацией явно от души, подумал Цзян Си, нахмурился, и всё-таки сделал глоток.       Пиво оказалось горьким, но не той лечебной горечью от старых отцовских отваров. Не горечью западных лекарств, принесших фармацевтике Гуюэ известность. То была даже не горечь кофе. Это было вообще ничем из того, что он когда-либо пробовал прежде.       Оно было отвратительным, шипучим, и странно притягательным, пока солодовые пузырьки лопались на языке.       Сюэ Чжэнъюн подмигнул ему.       — Может, это наконец вытащит палку у тебя из задницы, мистер Прима-балерина.              Цзян Си следовало бы запустить бутылкой ему в голову, но Ван Чуцин вдруг улыбнулась, и всё его внимание мгновенно переключилось на неё. Между ними повисла редкая, почти уютная тишина, пока Цзян Си вновь не заговорил:       — Только одна бутылка пива. А потом идём репетировать, — предупредил он Ван Чуцин. Она с энтузиазмом закивала, сверкая глазами-полумесяцами.       — Это сейчас ты так говоришь, — загадочно ответил Сюэ Чжэнъюн.       Много позже Цзян Си поймёт, насколько трудно сохранять контроль над собой, когда разум затягивает алкогольный туман.       Но тогда он этого ещё не знал. По крайней мере, в ту ночь — точно нет.       В каком-то смысле эта травма решила множество проблем. Например, его отношения с отцом и вопрос наследства.       — Медицина — стабильная профессия. А фармацевтика — тем более. У него уже есть все преимущества в мире, а ты отбрасываешь их ради нелепой прихоти мальчишки, перечитавшего сказок.       Отец с силой ударил кулаком по столу, и бумаги разлетелись в стороны. Мать, сидевшая в углу, тревожно посмотрела на него, хотя Цзян Си слишком хорошо знал: отца она не боялась ни капли.       Она боялась за него.       — Я хочу этим заниматься, — упрямо ответил молодой Цзян Си, — Если я не смогу добиться успеха в балете самостоятельно, тогда сделаю так, как ты хочешь, и поступлю на фармацевтику.       — К тому времени я уже умру, — презрительно бросил Цзян Фули, — Юйжоу, ты слышала, что сказал твой сын? Когда он вообще научился так разговаривать со старшими?       Мать тяжело вздохнула.       — Интересно, в кого он такой, — с усталой нежностью заметила она. Подойдя к нему, она мягко положила руку ему на плечо.       — Си-эр, когда в детстве ты захотел заниматься балетом, мы тебе потакали. Ты был болезненным ребёнком, и мы думали, что это поможет твоим костям и суставам. Но делать из этого профессию... мама просит тебя ещё раз подумать.       — Мама, — твёрдо сказал Цзян Си, — Я уверен. Мне не нужно ничего пересматривать.       Теперь, спустя столько времени, он всё чаще вспоминал те свои слова. Отец больше никогда не поднимал эту тему и ни разу не пришёл ни на одно выступление Цзян Си. Даже когда имя Цзян Ечэня, молодого солиста балета из Янчжоу, прогремело по всей Восточной Азии в конце восьмидесятых. Даже когда Япония, Корея и Россия присылали приглашения тренироваться в лучших труппах. Даже когда Ballet Russe пригласил его выступить приглашённым артистом в новой постановке «Жизели» в Шанхае.       Но его мать пришла.       Его мать увидела.       Как Цзян Си отчаянно хотел, чтобы этого никогда не случалось.