Последний долг

             Печка вновь чадила, почти не давая тепла. По спине тянуло ознобом, но кашляя, раздувать гаснущее пламя, хотелось еще меньше.       Штольман задумчиво вертел в руках открытку, судя по штампу, присланную из-за пределов Российской империи. Написанная знакомым почерком дата: 2 апреля 1895 года, вместо подписи замысловатый вензель с многочисленными завитушками — тоже такой знакомый. Нина никогда не изображала его в официальных бумагах, но столько раз рисовала в черновиках, расписывая перо перед написанием особо важных писем. Он узнал бы этот росчерк среди тысяч других.       На цветной открытке богатая пасхальная корзинка, купола церкви Божией и надпись: «Христосъ воскресе».              Мир движется по кругу. Нет, не если, а когда он найдет Анну, он вновь не сможет сказать ей тех слов, что она ждала бы от него. Возможность развода ныне еще дальше и еще призрачнее. Даже если он сумеет отыскать Нину в чужой стране и под чужим именем, это ему никак не поможет.       Это всё уже было. Это уже прошлый век.               — А хорошо, что я тогда не женился, — подумал Яков.       Кто-то устроил Нине побег из охраняемой больницы, кто-то приготовил документы, транспорт. У этого неведомого наверняка есть достаточно доказательств того, что Нежинская жива.              Эти сведения держали бы у него над головой вечным дамокловым мечом. При первом намёке репутация их обоих была бы уничтожена окончательно и бесповоротно.       К тому же двоеженство — уголовное преступление. Его арестовали бы вновь вполне законно, и срок заключения зависел бы лишь от чьей-то доброй воли. А Анне пришлось бы долго доказывать, что она не виновна. Что она не знала.       Двоеженство — преступление и против веры. Ему бы грозила церковная епитимья и невозможность вновь вступить в брак — опять же на срок, зависящий лишь от чьего-то желания.              Отчего он когда-то решил, что разрешение на брак было подписано Императрицей? Оттого, что Нина была её фрейлиной? Он забыл первую заповедь сыщика: после того — не значит вследствие того.              Замысловатым узором закручивается вензель.       Штольман вспоминал — Нину, их разговоры в его петербуржской квартире. Пожалуй, некоторые ходы у него еще есть.              В воскресенье рано утром вышел на сырую улицу — солнце по-прежнему пряталось во мраке. Церковь на тихой улочке оказалась очень старой, совсем небольшой и тесной. Штольман стоял в тени колонны, у самого входа, стараясь не привлекать внимания. Воздух, густой, пропитанный запахом ладана и восковых свечей, напоминал что-то давнее. Что-то давно прошедшее.       Звучный голос священника отражался от высоких сводов:              Благослови, душа моя, Господа и не забывай всех благодеяний Его.       Он прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои;       Дни человека — как трава; как цвет полевой, так он цветет.       Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его.              Милость же Господня от века и до века к боящимся Его.              Штольман ждал. Его глаза, привыкшие выхватывать детали из мрака, скользили по многочисленным прихожанам. Старухи в черных платках, семейства с детьми и горничными, и, наконец, она.              Елена Сергеевна стояла сбоку. Одета просто и строго. В её движениях, неторопливых и уверенных, чувствовалось достоинство человека, который знает себе цену и свое место. Одна из экономок Императорского двора — должность, может быть, и не генеральская, но власть имеющая не меньшую. Через её руки проходило очень многое — и информация в том числе.              Штольман, не желая отыскивать затем в толпе, вышел на крыльцо, не дожидаясь конца службы.              Миром Господу помолимся…              О свышнем мире и спасении душ наших…              гулко неслось ему вслед.                     Окончилась служба. Женщина, не заметив, прошла мимо него.       — Елена Сергеевна, — тихо произнес Штольман, склоняя в приветствии голову.              Она обернулась медленно, в её взгляде не было ни удивления, ни испуга. Лишь легкая тень узнавания и та самая холодная внимательность, которую он считывал мгновенно — взгляд привыкшего служить и решать.              — Яков Платонович, — кивнула она. — Я отчего-то знала, что вы придете. Господь, да не оставит нас.              — Я хотел бы побеседовать… — Штольман чуть запнулся, — о разных вещах.              На мгновение смягчилось жёсткое лицо, тень скользнула в глазах:       — Нина… я знала её ребенком, когда она еще бегала в белом платьице по саду своего отца. Я знала её лучше, чем многие из тех высокопоставленных дам, что ныне выказывают святость.              Штольман молчал, ожидая продолжения.              — Вас я не виню, — вдруг сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Если бы вы могли, вы бы её спасли. Она всегда в вас верила.              Штольман едва удержался, чтобы не поморщиться. Историю с дуэлью, которая стоила ему карьеры и чуть не стоила жизни, он помнил всегда.              Елена Сергеевна усмехнулась уголками губ, казалось, читая его мысли:              — Если за женщиной не стоит сильный мужчина, и она вынуждена лавировать сама — она всегда будет виновата.              Женщина огляделась снова. Народ начинал расходиться, и оставаться во дворе становилось рискованно.              — Впрочем, здесь не слишком удобно, — произнесла она тихо. — Приходите вечером на чай ко мне домой, завтра в шесть.              Штольман склонил голову:              — Непременно буду.              В своей комнате долго ходил из угла в угол — давняя привычка вдруг вернулась. На старом столе вместо посуды лежала уже довольно высокая стопка газет. Мальчишка приносит ежедневно — и основные официальные выпуски с главными событиями и текстами указов, и обязательную бульварную прессу. Есть и такая — Ребушинский вовсе не оригинален.              Обсуждать в гостиных станут «Санкт-Петербургские ведомости» и первый доклад Его Императорского Величества, который, выразившись в том духе, что общественное самоуправление требует огромной работы всего общества, внушил надежду всем сословиям. Штольман хмыкнул: дипломат, однако. Не пообещав вовсе ничего — ни Конституции, ни Госдумы, в то же время дал понять, что с ним можно разговаривать.              Но читать в обязательном порядке во всех семьях станут «Петербургский листок» — основные новости там. День за днем Штольман просматривал заметки о происшествиях, скандалах, странных болезнях. Он искал следы гипноза, любого упоминания о воздействии на волю. И ничего. А то, что встречал, при проверке оказывалось вполне обычными случаями.       Всё же сплетни о том уровне, где сейчас, возможно, находился Крутин, в газеты не попадали.              С визитом к Елене Сергеевне Штольман пришел, разумеется, минута в минуту. Точность — вежливость королей. Хотя кто он сейчас — то ли принц, то ли нищий.       Принес в подарок коробку зефира из лучшей кондитерской, Елена Сергеевна приняла с благодарностью и тут же велела подать его к столу.       Штольман машинально взял кусочек зефира и так и оставил его на блюдце.        Он не любил сладкое.       Какое-то время сидели молча. Белоснежная скатерть, чашечки тончайшего фарфора — извечный ритуал. Отчего-то хотелось поднять чашечку и выпить не чокаясь. Не за Нину — ведь Нина жива.               Женщина чуть улыбнулась уголками тонких губ, мягко, совершенно беззвучно опустила чашку на блюдце, так и не попробовав.       Поправила шаль, и её лицо стало серьезным, почти строгим.       — Вы можете спрашивать, что посчитаете нужным. Если смогу — поделюсь. Я знаю, что это вы перевели средства Володе.              Лицо Штольмана выразило некоторое удивление.       — Да, я знала, разумеется. Считала всегда серьезной ошибкой. Но пути Господни неисповедимы, и не нам судить. Всё-таки после неё останется хоть малый след на земле.       Она помолчала, глядя в окно.       — Возможно, вы слышали, ведь это именно я просила некоторых из влиятельных лиц ходатайствовать за Нину, и в результате она стала фрейлиной самой Императрицы. Она оставалась совершенно одна, а подобная должность — это шанс.       Тяжело вздохнула:       — Шанс, да не тот.       Штольман сдержанно возразил:       — Нине вполне нравилась её жизнь.       Едва уловимое снисхождение мелькнуло в темном взгляде экономки. Мужчины, что вы можете знать?       — Она тоже задумывалась о браке, как и все девочки. Впрочем, недолго. Как говорила Нина — мечтать нельзя. Если ты свалишься с вершины, которую себе намечтал, то расшибешь себе голову.              Поджала губы, словно вспоминая детскую шалость:       — Я не позволяла выражаться подобным образом.              Штольман чуть удивился: неужели Нежинская её слушала? Впрочем, почтенная вдова мещанского сословия указывала не фрейлине Императрицы, а той девочке, которую уже она одна и помнила.              Вспомнил почтовый штамп на открытке — Нина намеренно оставила след. Возможно, надеясь, что он решит её отыскать — чтобы остаться с нею.       Яков только представил — и от одной мысли передёрнуло. Он помнил четко — длинные спутанные лохмы, больничное рубище. И на дне глаз — пусть еще не безумие — но тень его.       Ни одна игра никогда не сможет оставаться всего лишь игрой.              Елена Сергеевна печально улыбнулась:       — Впрочем, какая уже разница?              Это так. Спорить о том, что было и что могло бы быть, уже не имело смысла. Лирическая часть визита, пожалуй, была исчерпана.               Штольман взглянул на собеседницу уверенно и прямо:       — Елена Сергеевна, всё же до меня доходят лишь отголоски столичных слухов. Хотелось бы узнать, какие последние новости и сплетни обсуждают при дворе? Особенно меня интересуют люди, чье влияние за последнее время заметно выросло.