Последний долг

             Мягкий свет многочисленных свечей без труда разгонял вечерний полумрак. Женщина глянула на Штольмана внимательнее, задумалась. Неторопливо взяла серебряные щипцы, выбирая кусочек сахара поменьше.       — Чье влияние выросло? — она на мгновение примолкла, глядя, как сахар растворяется в темном чае. — Сложно сказать, Яков Платонович. В какой-то степени можно было бы назвать Великого князя Николая Михайловича… Но он слишком много времени проводит у себя в имении, чтобы влиять на что-то всерьез. А в остальном… — она понизила голос, подавшись чуть вперед. — При дворе сейчас обсуждают три вещи. Государыню. Дальний Восток. И то, кто из великих князей окажется ближе к Государю.              Штольман слегка откинулся на спинку кресла, стараясь выглядеть совершенно спокойно и непринужденно.       — И что же такого стряслось в столице?              Елена Сергеевна тихо, торжествующе усмехнулась. Ей явно понравилась беседа — всё же обычные её обсуждения происходили на несколько ином уровне.       — Новости значительны. Власть незаметно, но верно меняет лицо. Молодая Императрица… Она весьма тиха и застенчива, чего многие не видят и не хотят понимать. Но она сейчас становится всё более популярна в просвещенных кругах.              Штольман на секунду нахмурился, перебирая в памяти сухие строчки из официальных «Ведомостей»:       — Выпускницам бестужевских курсов при её поддержке разрешили преподавать в старших классах женских гимназий? Это же мелочи.              Укоризненное:       — Для вас, Яков Платонович. Но не для женщин, что рассчитывают лишь на себя.              Она сделала глоток, и продолжила уже тише:       — А насчет Великих князей… Николай Михайлович единственный, кто с самого начала открыто поддерживает Александру Федоровну. Её не особо ласково при дворе встретили, вдовствующая Императрица особенно, ну а прочие Великие князья с женами с удовольствием подхватили. Особенно усердствовали Владимир Александрович с супругой. О, эти привыкли во всем быть первыми! Как раз перед этим они устроили громадное, неприлично роскошное празднество. Так Николай Михайлович ему при всем дворе заметил, что жену по душе найти — уже большая удача. А ежели она еще и вместо балов и пиров занимается семьей и делами государства — так это благословение Божье.              Штольман чуть прищурился, выстраивая в голове шахматную партию.       — Николай Михайлович? — переспросил он, искренне удивленный. — Ученый и не любитель светской жизни? И вдруг ввязался в дамскую войну?       — Именно так, — Елена Сергеевна кивнула, довольная произведенным эффектом. — Но это еще не всё. Сейчас под патронатом Государыни готовится к открытию Женский медицинский институт. Вот там её всегда рады видеть. Хотя Александра Федоровна вначале была категорически против, и согласилась лишь по личной большой просьбе Государя. Она ведь искренне считала, что место женщины — исключительно при муже и детях.       — И что же случилось? — Штольман поймал себя на том, что этот разговор перестает быть обычным набором светских сплетен.              — Она всерьез увлеклась. Говорят, ей в красках расписали, как юные целомудренные девушки погибают в муках из-за болезни или ранения, так как не считают возможным позволять себя осматривать мужчинам.              Штольман слишком быстро опустил чашку. Тонкий фарфор жалобно звякнул о блюдце, едва не расплескав темную жидкость. Елена Сергеевна осеклась на полуслове, удивленно вскинув идеальные брови.       Яков Платонович смотрел на коричневый омут в чашке и не видел его.              Анна. Она училась когда-то в Сорбонне и именно на медицинском. Когда-то… А потом они становились всё дальше друг от друга. В сердце кололо невысказанное — у неё был Париж и Сорбонна. А у него казематы и подземелье.       Наверное, тогда он всего лишь не успел. Не успел научиться вновь смотреть на неё. Научиться заново видеть небо, дышать и разговаривать.              Теперь всё могло бы быть иначе, Анна могла бы спокойно окончить учёбу. Если институт открывают под покровительством короны, у выпускниц будет официальное право на работу, да и мало кто посмеет выступить против воли Государыни.              Всё хорошее когда-нибудь приходит. Но чаще всего — слишком поздно. Или уже не для тебя.              Теперь у него одна задача — исправить собственные ошибки.       Он знал, что обязательно всё сумеет. Знал, что Анна его ждет.              Яков Платонович усилием воли отогнал нахлынувшие мысли. Он не стал комментировать услышанное, лишь чуть наклонился вперед и задумчиво покрутил ложечку в руке, возвращая на лицо маску вежливого внимания.              Но Елена Сергеевна всё же уловила эту секундную тень на его лице. Приняв её за глубокую задумчивость, охотно понизила голос еще на полтона, вспоминая наиболее важные новости:       — Но сейчас другое на устах. Младший брат Николая Михайловича, Александр Михайлович — вы ведь помните Сандро? — подготовил для Государя некий доклад. Весьма, весьма спорный.              Этого имени в списках, продиктованных Варфоломеевым, до сих пор не было.       — Великий Князь Александр Михайлович? Он же служит во флоте, если не ошибаюсь, и в Петербурге не живет?              — Почти никогда не бывает, — подтвердила Елена Сергеевна. — Но он представил Государю Николаю II программу усиления Российского флота на Тихом океане, в которой заявил, что в скором будущем возможна война с Японией. И — представьте дерзость! — утверждает, что преимущество будет на стороне японцев, если мы не примем мер. Более того, в военной академии провел военно-морскую игру на тему войны России с Японией. Результаты были весьма печальные — для Российской империи.              Штольман едва удержался, чтобы не хмыкнуть — еще один провидец нашелся. Но провидцев, впрочем, как и очевидцев, во все времена ожидала печальная участь.       Тут, пожалуй, и звание Великого князя не спасёт.       — И это сошло ему с рук?       Да уж, оригинальные братья.              Елена Сергеевна поджала губы. В её жесте мелькнуло осуждение и восхищение одновременно:       — Почти. Всё-таки Сандро — друг детства Государя. О! Вы не представляете, как поступил Государь. Прежде чем обнародовать программу, он велел распечатать подробный доклад от имени некоего дальневосточного полковника, и всем причастным на самых разных уровнях приказал изложить своё подробное мнение.              Штольман не сдержал усмешки:       — Представляю, что там написали.              Елена Сергеевна лишь головой покачала:       — Не представляете. Хотя на низах замечания были совсем иные. А вот после того, как стало известно, что автор программы — Великий Князь, поднялся такой шум, что подробности даже нам хорошо известны. В результате Александру Михайловичу повелели привлекать всех, кого он сочтёт нужным, но через три месяца представить программу, доработанную с учётом всех замечаний.              Штольман молчал, задумчиво глядя в одну точку. Новые сведения наслаивались одни на другие. Флот… Дальний Восток… интриги великих князей.       Что-то общее проглядывало во всей этой мозаике. Слишком много, неведомо откуда, появилось людей, которые не боялись спорить. С Государем, с двором, даже с привычным порядком вещей.              Это уже не просто светские сплетни, здесь речь шла уже о большой государственной игре, в которой давно уже потерялись маленькие люди из далекой провинции.              В высоком подсвечнике ярко горели свечи. Огарок самой маленькой уже оплывал. Стоит взять его в руки — и ты обожжешь себе пальцы.       Елена Сергеевна поймала его взгляд и дернула за шнурок:       — Голубушка, свечи замените.       И, поджав губы, вслед:       — Прислуга ныне весьма нерадива.       Яков невольно потер руку, пряча след старого ожога. Он давно усвоил одно — даже маленькие огарки не стоит выбрасывать. Иногда они горят еще долго — и тогда свет не меркнет.              Яков Платонович потянулся к своей чашке, сделал глоток уже остывшего чая. Собирать сведения о незнакомых ему лично людях — всё равно, что искать нечистого в темной комнате. Пока ты очнешься и решишь оглянуться — случайный клинок полоснет тебя по горлу.              Впрочем список Варфоломеева всё же поближе Японии — и он дело первоочередное.       Штольман перевел тему на более важное:       — Кстати, о старшем поколении. А Князь Владимир Александрович? Говорят, увлекается меценатством?              Елена Сергеевна усмехнулась. За внешней невозмутимостью проскользнуло даже некоторое злорадство.        — А что ему остается? Он совершил несколько серьезных ошибок, — женщина охотно переключилась на более «вкусные» сплетни. — То, что он покровительствует искусству — Бог с ним, дело привычное. Но балеринами никого не удивишь, и они ему, очевидно, наскучили. Ходили упорные слухи, что в прошлогоднем путешествии по Европе он увлекся цирковыми — что уж вовсе никуда не годится. Цыганщиной, французскими труппами, некими азиатскими. Еще говорят, что он бывает очень настойчив, ежели желает чего-либо добиться. Но главное — ему не стоило неуважительно отзываться о Государыне.       Штольман нахмурился.       Елена Сергеевна продолжала:       — Многие до сих пор считают Государя мягким. Напрасно. Мир меняется быстрее, чем нам это порой кажется.              Она замолчала, и тень усталости мелькнула в темных глазах. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов.       Штольман задумчиво перевел взгляд на белоснежную скатерть. Разрозненные фрагменты столичных слухов, газетных заметок и недомолвок Елены Сергеевны никак не желали складываться воедино, словно детали сложной головоломки, в которой все еще недоставало главного, связующего звена.       Дело вырисовывалось куда масштабнее, глубже и, безусловно, смертельно опаснее, чем казалось ему поначалу.              Но визит пора было заканчивать.       Штольман в коротком поклоне склонил голову.       — Благодарю, Елена Сергеевна. Это было весьма познавательно.              Та польщенно усмехнулась:       — Всегда буду рада видеть Вас, Яков Платонович.              Уже через минуту слуга беззвучно подал ему пальто в передней. Яков быстро сбежал с крыльца, отсекая тепло уютной гостиной, и холодный петербуржский туман сомкнулся вокруг него.