Ржавый пульс города

      Каждый поворот в туннеле казался Лео длиннее предыдущего. Каждый шаг отдавался в груди не стуком сапог, а тиканьем часов, которые отсчитывали не минуты, а остатки времени Майки. Лео не позволял себе думать об этом прямо, но мысль ползла следом, как тень, которую не стряхнуть: «Мы не успеваем. Мы не успеваем».       Раф шёл впереди, почти бежал, не глядя по сторонам. Он не хотел замечать ничего вокруг: ни ржавых решёток, ни осыпающихся стен, ни странных тёмных пятен на полу. Он просто хотел оказаться в убежище. Хотел увидеть Майки, убедиться, что тот сидит, улыбается, пытается шутить. Даже если шутка будет глупой — Раф готов был рассмеяться. Лишь бы Майки был таким, как раньше.       Донни замыкал цепочку, сжимая в руке пробирки и дозиметр. Его левая рука ныла, будто по нервам пробегали холодные искры. Он старался не обращать внимания, списывал на усталость, на холод, на напряжение. Но когда он на секунду опустил руку, чтобы поправить рюкзак, ему показалось, что его зеленая кожа на предплечье стала темнее. Не просто бледной, а именно тёмной, с серовато‑фиолетовым оттенком, как синяк, который расползается изнутри. Донни быстро натянул рукав, застегнул манжету до конца и ускорил шаг, не желая показывать братьям, что с ним что‑то не так. Сейчас главное — Майки. Всё остальное подождёт.       Наконец впереди показался знакомый проём, ведущий к их убежищу. Лео поднял руку, останавливая остальных. Он хотел на секунду собраться, чтобы войти не как командир, который приносит новости, а как брат, который просто хочет обнять. — Тихо, — прошептал Лео. — Сначала послушаем.       Они замерли. И в этой тишине из‑за двери донёсся звук, от которого у всех троих сжалось сердце. Это был кашель Майки — глухой, тяжёлый, будто каждый выдох давался ему с трудом. И после него не следовало привычной фразы, не было попытки перевести всё в шутку. Только тишина, в которой слышалось, как тяжело ему дышать. Раф рванулся вперёд, но Лео удержал его за плечо: — Спокойно. Если мы ворвёмся как ураган, только напугаем его. Но Раф уже не мог быть спокойным. — Он там один! Ему плохо! Мы должны быть там!       Лео кивнул, не споря. Он сам чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Они вошли. Убежище выглядело так же: те же ящики, те же тусклые лампы, те же следы пыли на полу. Но в нём не было того, что делало его домом. Не было Майки, который встречает их у двери, подшучивает над усталым видом Рафа, просит Лео рассказать, что было на вылазке, а Донни — показать новые находки.       Майки лежал на своём месте, завернувшись в одеяло, но теперь оно казалось слишком большим для него. Он дышал неровно, с перерывами, будто каждый вдох приходилось собирать по крупицам. Глаза были закрыты, лицо — бледным, почти серым, а на губах виднелась тонкая корка крови.       Донни первым бросился к нему, забыв про свою руку. Он опустился на колени, достал фонарик, посветил Майки в глаза, проверил пульс, приложил стетоскоп к груди. Его движения были быстрыми, точными, но в них чувствовалась паника, которую он пытался спрятать за профессионализмом. — Температура высокая, — тихо сказал Донни, не глядя на братьев. — Пульс слабый и неровный. Дыхание поверхностное. И… кровохарканье усилилось. Раф стоял рядом, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Так сделай что‑нибудь! — рявкнул он, и голос его дрожал не от злости, а от страха. — Ты же учёный! Ты всегда знаешь, что делать! Донни поднял глаза. В них была такая боль, какой Раф никогда раньше не видел. — Я не знаю, — тихо произнёс Донни. — У меня нет нужных препаратов. У меня нет оборудования. У меня есть только старые справочники и надежда, которая становится всё тоньше.       Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и беспощадные. Лео подошёл к Майки, сел рядом, осторожно взял его за руку. Она была горячей и в то же время какой‑то безжизненно вялой, будто силы покидали его с каждым ударом сердца. — Майки, — тихо позвал Лео. — Эй, братишка... Мы вернулись... Мы принесли припасы. Мы что‑нибудь придумаем. Слышишь?       Майки медленно приоткрыл глаза. Они были мутными, будто он смотрел сквозь пелену. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, дрожащей, как пламя на ветру. — Привет… — прошептал он, и даже этот тихий звук дался ему с трудом.       Раф не выдержал. Он опустился рядом, положил голову на край одеяла и просто сидел, не зная, что сказать, потому что любые слова казались пустыми перед тем, как Майки стало плохо. Майки снова попытался улыбнуться: — Вы… должны были… выжить. Это… главное.       И тут снова кашель. На этот раз приступ был таким сильным, что его тело выгнулось дугой, а из горла вырвался хриплый, надрывный звук, от которого у братьев похолодело внутри. Когда кашель наконец отпустил, Майки лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и на секунду всем показалось, что он перестал дышать. Донни снова приложил пальцы к шее, проверяя пульс. Секунда... Вторая... Третья... — Есть... — выдохнул Донни, и это слово прозвучало как молитва. — Он жив... Но… нам нужно что‑то делать... Срочно...       В этот момент левая рука Донни пронзила резкая боль. Он невольно дёрнул ею, и рукав чуть сполз, обнажив предплечье. Лео первым заметил это. — Донни… — тихо произнёс Лео, указывая на руку.       Донни опустил взгляд. И то, что он увидел, заставило его замереть. Кожа на левой руке, от запястья до локтя, была покрыта тёмными пятнами, которые сливались в сплошной серовато‑фиолетовый узор. Он потрогал кожу — она была холодной, почти ледяной, и при этом пульсировала тупой, ноющей болью. — Что это? — спросил Раф, впервые глядя на Донни не с раздражением, а с настоящей тревогой.       Донни медленно поднял глаза на братьев. В них читался не страх, а холодный ужас учёного, который смотрит на данные, не имеющие объяснения. — Не знаю, — прошептал Донни. — Я… не знаю.       Лео осторожно коснулся тёмной кожи. Она была не просто холодной — она казалась неживой, как будто под ней остановилось кровообращение. — Это началось ещё в туннеле, — тихо признался Донни. — Сначала просто ныло. Потом стало темнеть. Я думал, это усталость. Или переохлаждение. Но… это не то.       Раф посмотрел на Донни, потом на Майки, потом снова на Донни. В его глазах читалось осознание, от которого становилось только страшнее: они не просто теряют одного брата. Они могут потерять двоих. И никто не знает, как это остановить. — Значит, мы найдём того, кто знает, — жёстко произнёс Раф, поднимаясь. — Есть же где‑то выжившие врачи... Есть же лаборатории... Есть хоть что‑то! Лео покачал головой: — Мы не можем оставить Майки одного и мы не можем рисковать Донни. Если это какая‑то новая радиационная инфекция или мутагенный фактор, он может стать хуже. Донни попытался встать, но ноги подкосились, и он едва не упал. Лео успел подхватить его. — Ты никуда не пойдёшь, — спокойно, но твёрдо сказал Лео. — Сейчас мы все остаёмся здесь. Мы стабилизируем Майки, насколько сможем. И ты, Донни, будешь под наблюдением.       Донни хотел возразить, но не смог. Сил не было. Вместо этого он просто кивнул, опустив голову. — Простите, — прошептал Донни. — Я должен был сказать раньше. Я… не хотел вас пугать. Раф подошёл к нему и положил руку на плечо. Не сильно, но крепко. — Ты не пугай нас тем, что пытаешься всё тянуть на себе, — тихо сказал Раф. — Мы команда. Если одному тяжело — мы все держим.       Майки снова приоткрыл глаза. Он смотрел на братьев, и в этом взгляде было столько любви и боли, что у всех сжалось сердце. — Ребята… — прошептал Майки. — Не… ссорьтесь... Пожалуйста... Лео наклонился к нему: — Мы не ссоримся, братишка. Мы просто пытаемся тебя спасти и Донни тоже. Мы никого не бросим. Майки попытался кивнуть, но даже это движение далось ему с трудом. — Хорошо… — прошептал он. — Только… не… оставляйте меня… одного.       Раф сел рядом, взял его за руку и просто держал её, как будто этим теплом можно было отогреть весь холод, который проникал в Майки с каждым вдохом. — Я здесь, — пробормотал Раф. — Я никуда не уйду.       Донни сел на ящик, прислонившись к стене. Он чувствовал, как боль в руке становится всё сильнее, а кожа — всё холоднее. Но он не жаловался. Он просто смотрел на Майки и думал о том, что если он не найдёт способ помочь, то не сможет жить с этим. Лео ходил по убежищу, собирая всё, что могло пригодиться: чистые бинты, воду, старые лекарства, которые, возможно, хоть немного помогут. Он не знал, что делать, но не мог сидеть без дела. Движение помогало ему не сойти с ума от беспомощности.       Время тянулось невыносимо медленно. Каждая секунда казалась вечностью, потому что в каждую из них Майки мог сделать последний вдох. И братья ничего не могли с этим поделать, кроме как быть рядом.       Когда наступила ночь, убежище погрузилось в полумрак. Свет ламп стал тусклее, тени — длиннее, а тишина — тяжелее. Майки снова закашлялся, и этот кашель прозвучал в темноте как приговор.       Донни посмотрел на свою руку. Тёмные пятна стали больше. Они расползались выше, к локтю, и теперь казалось, что по коже ползёт какая‑то чужеродная тьма. Донни сжал зубы, чтобы не застонать, и постарался не смотреть на это.       Раф сидел рядом с Майки, держа его за руку, и шептал ему что‑то тихое, что не было ни приказом, ни советом, а просто словами, которые должны были напомнить Майки, что он не один.       Лео стоял у входа, глядя в темноту туннеля, как будто оттуда должно было прийти спасение. Но оттуда не приходило ничего, кроме тишины, которая давила на уши.       В этот момент Лео понял: они не найдут спасения снаружи. Его нужно найти внутри себя. В том, как они держатся друг за друга. В том, как не дают друг другу упасть. В том, что даже когда всё рушится, они остаются семьёй. Он вернулся к братьям, сел рядом с Майки и положил руку ему на лоб. Кожа была горячей, почти обжигающей, но под ней всё ещё чувствовался пульс — слабый, неровный, но живой. — Держись, Майки, — тихо прошептал Лео. — Мы что‑нибудь придумаем. Обещаю. Майки приоткрыл глаза, посмотрел на Лео и едва слышно прошептал: — Я… стараюсь… - ответил Майки и прикрыл свои глаза, тяжело дыша. Эти слова прозвучали как самый тяжёлый подвиг, который он когда‑либо совершал.