Гниём по очереди

"Знаешь, сегодня такое солнце

Что не утолит печаль

Знаешь, под его лучами раскосыми

Даже ты не спасаешь.

Я помню

Холодную весну

Бардак в моей комнате

Я видел больше тоски

Что делало меня живее

Отчасти"

***

      Я думал об идее искупления. Не один раз. Мысли пробегали мельком, на периферии, когда шел мимо храма на Ленина. В тот день домой не хотелось, не знаю почему. Шарахался по городу, стаптывая подошвы кроссовок. Потом свернул с безлюдной улицы ближе к центру и перед глазами вырос он. Белая стена, золотой купол, крест. Все как надо. крест отражал солнце прямо мне в глаза, пришлось сделать козырек из собственной ладони. В осознанном возрасте я никогда не заходил внутрь. В детстве мама и бабушка таскали меня туда почти каждую субботу, даже планировали отдать в подготовительную школу при церкви, что бы я познавал мир через призму православия. Отец настоял на обычной, зато с уклоном в английский, который я по итогу выучил на играх, а не через учебу.       Люди заходили, не пачками, но стабильным потоком. Девушки в платках, какой-то дед с палочкой, женщина с ребенком на руках. Они все знали куда и зачем идут. У них была конкретная цель.       Смотрел на дверь. Темная, массивная, круглая наверху, с крестами по обе стороны створок.       — Чего встал, соколик? Заходи, не бойся. Не укусят, —Голос раздался где-то с боку, я дернулся, перевел взгляд. Какая-то пожилая женщина, наматывала концы платка на шею, сдвигая очки ближе к носу.       Я замялся, надеясь обойтись без лишнего внимания в таком месте.       — Да я вроде как… не верующий.       Она махнула рукой       — Ой, родимый, да здесь никто не проверяет. Господь-то всех любит. Давай, зайди хоть свечку поставь, за здравие мамки. Ну или просто постой, на иконы погляди, воздух-то тут какой! Шагай, шагай, не стесняйся.       Я не пошел. Хотя, наверное, стоило. Стоило зайти, подойти к аналою и исповедаться в полной мере. Раскаяться за свои поступки, выложить все, что бы отлегло, и я, наконец-то, смог прийти в себя.       Но не хочу каяться перед Богом. Хочу каяться перед законом. Чтобы было чисто. Чтобы парням не пришлось. Через боль, через страдания, через правду, через что там ещё. Понести наказание в полной его мере и все наконец то будет справедливо. Я получу то, что теперь заслуживаю. Вечером, когда отец придет с работы, где-то после ужина, зайти к нему в комнату, встать перед ним и признаться наконец. Что бы он посмотрел на меня. Посмотрел сначала удивленно, не веря в мои слова. А потом понял. Понял, кто я. Потому что сам я еще не разобрался. Кто я.       Взял бы всю вину на себя, отмолчался за пацанов, что бы не портить их будущее. Нельзя ведь что бы они отъехали на зону из-за меня и моих загонов. “Все сделал сам, был один, пистолеты нашел, мотива нет”. Мотива нет. Я, как психопат, вызвал двух, незнакомых мне людей набережную, и просто застрелил. Одного в живот, другого в голову. Так бы сказал. Что я убил, никто мне не помогал, никто не знал.       Убил.       Я убил.       Когда я кручу это в голове, начинает звучать слишком просто. Словно нажатие на спуск равноценно с нажатием на клавишу пианино. Звук есть. И все. Как в кино. Но в кино не тот звук. Там “бах», разрывающий уши. А на деле тихий, как хлопок внутри головы, словно воздушный шарик. Потом тишина.       Мама позвала ужинать, когда я уже планировал просто лечь и не вставать.       Я сел за стол, передо мной поставили тарелку с супом. Куриная лапша. Моя любимая. Смотрел на нее и не понимал, можно ли мне сейчас есть. Можно ли мне вообще сейчас жить. В желудке и так была галька с пляжа, заливать ее куриным бульоном было бы плохой идей. Мама что-то говорила про школу, про то, что нужно готовиться к экзаменам, что пора бы подтянуть литературу нормально, типа я хочу к репетитору, а оценки не повышаются. Кивал, жевал, челюсть работала в привычном режиме, ложка звенела о бортики тарелки, лапша с хлюпаньем исчезала во рту. Все было как всегда.       — Ты какой-то бледный, Борь, — Мама налила себе чай и села напротив. — Не болен?       Я качнул головой.       —Устал просто, — Голос прозвучал нормально, ровно. Как будто действительно устал. После школы, после прогулки. Я ожидал чего-то большего.       —Борь, ты на отца становишься похож., — Мама мягко улыбнулась. —Тоже камушек. Все наладиться, кушай.       В тот вечер я заснул без проблем. Лег, закрыл глаза, вырубился. Даже посидел в телефоне перед тем, как уснуть. И не до конца понимаю, правильно ли это       Само понятие "правильно" пошатнулось где-то между Кисиным "гутен морген" и лодкой, камнем и водой.       А правильно ли?       С одной стороны. С другой. Да, правильно, он осквернил, он поступил подло, грязно, Мел поступил... Неким образом. Мы не остановили. И я тоже. Я мог. Я должен был? Я ведь голос разума, такую роль на меня нацепили. Но если бы я сказал, что это, блять, не адекватная идея, вызывать людей на дуэль и стрелять в них, послушали бы меня парни? Не-а. Просто турнули бы с компании и сделали все сами.       Не хотелось в этом разбираться, не хотелось с каждым разом ощущать, как тяжёлая каменная плита давит на грудь все с большей и большей силой. Не помню, когда в последний раз вздыхал по нормальному, постоянно ощущение, что хочется зевнуть.        Я не в состоянии здраво анализировать себя, потому что мыслей нет, а единственное, что крутится в голове, так это сам момент. Понятия не имею, что меня подтолкнуло. Наверное, вариант, что умрет Илья. Я ведь не мог допустить. Но я не мог решать, кому умереть. Как тот самый тест, на одной стороне рельсы с десятью людьми, на другой с одним человеком, которого ты знаешь. Стоит ли поворачивать вилку, или позволить судьбе самой распорядиться? Десять людей важнее одного, это логично. Но один близкий и ради него ты готов пожертвовать десятью. Это логично?

***

      Накрывает волной, сдавливает внутри и я глотаю ртом воздух, выныривая, пока капли воды стекают по лицу. Пытаюсь отдышаться, хриплю, кашляю. Кровь стучит в ушах и приходиться сжимать бортики ванной, что бы унять колотящее изнутри ощущение и не провалиться обратно в воду. Уснул, что ли. В какой момент я вообще оказался под водой? Нос забит, стекает по горлу вниз, нерприятно.       —Борь, ну ты скоро?       Оксана стучит в дверь, слышны шаркающие звуки тапочек по линолеуму. Я скоро. Я уже почти.       Вода успела остыть. Вылезаю из ванной, чуть пошатываясь, цепляюсь рукой за шторку и случайно срываю ее.       — Да блять…       Полотенце махровое, царапает кожу. Волосы запутались. В зеркале все как всегда, ничего не меняется. Чищу зубы, во рту неприятное ощущение от утреннего кофе. Десна кровоточат уже второй день, сплевываю розовую пену, морщась.

***

      —Красавцы. Потом в школу больше ходить не придётся.

***

      — Жесть ты долго, — Киса хлопает по спине, так, что я делаю шаг в сторону. Жмём руки в привычном жесте, хлопок, сцепляем ладони, кулак, хлопок. У него как обычно нет своих сигарет, вечно он забывает. Или просто не покупает, раньше киса никогда не забывал. Кремень в зажигалке отказается делиться искрой, но по итогу пламя все же вспыхивает и я, закрывая огонь от ветра, подкуриваю Кисе. Он хмыкает, глядя на изображение полуголой девушки, как булдто видит в первый раз, хотя, он реагирует на нее так всегда.       —Здарова. Мел где? — Оглядываюсь. Он должен бл идти с нами с утра, Киса обычно захватывает его по пути вместе с Софой.       Солнце неприятно слепит глаза, Киса как то нервно скользит взглядом сначала по мне, потом по чему то за моей спиной, сглатыввает, вытирает нос рукой и сжимает челюсть. В последнее время он особенно нервный, а потом особенно вялый, есть такое ощущение, что скорости он сменил на транки.       — Да-а он сказал на первый не пойдёт, — Он тянет слова, закатывая глаза. Где-то я такое уже видел. — У него там дела какие то.       — Че у него за дела могут быть в восемь утра? — Хмыкаю я, Киса пожимает плечами.       — Хз, может он наконец то морально просвятился. И теперь по утрам тратит время на подпитку от солнца. Ну или гимнастика, — Киса скалится, дёргает лямку рюкзака.       — Ага, цигуном увлекся.       — А че такое цигун?       — Забей. Пошли.

***

      Если смотреть с практической точки зрения, я действительно все сделал правильно, убив.       Убив.       Убив двух зайца сразу. Илья умрет - узнают в мэрии. Узнают в мэрии - полицию подключат активнее. Полицию подключат активнее - нас раскроют, без вариантов. Мы ведь утопили их не как профессионалы, а как напуганные подростки. Хотя яне знаю, могу ли быть профессионалы по профилю привязывания камней к ногам и скидыванию тела в Черное море. Но. Куча этих но.       Но. Но. Но.       С одной стороны я не допустил пустой смерти, убрав того, кому явно было плевать, с другой стороны я убил того, кто явно не сделал ничего крайне ужасного. Да, он был мерзкий тип, но таких пол города. Что, теперь каждого перестрелять? И есть ли у меня право убивать одного мерзкого типа ради нашей безопасности? Ради нашей безопасности ли? Бармен ведь тоже, как я понял, не пустое место для Кудинова-старшего. Любовник, все дела, Кудинов бы не остался равнодушен к тому, что его, ну… что бармен внезапно исчезнет, без объяснения причины. Начнет искать, поднимут уличные камеры видео наблюдения, просчитают его маршрут и все станет очевидно. Так появилась ли у нас безопасность? Или все зря? Не имело значения, кто умрёт, Кудин, бармен, или я. Всё сводилось к плохому, отвратительному концу.       Мысли наслаивались друг на друга, не давая вздохнуть, создавая такой фоновый шум, что хотелось навсегда лишиться возможности слышать, думать и видеть. Стать полным, недееспособным инвалидом, с синдромом Дауна, ДЦП и без одного лёгкого с рождения. Инвалидам не предъявляют за убийства. Инвалидов не волнуют моральные ценности. Инвалидам скидываются на лечение, крутя рекламу по телевизору.       Каждый день семнадцатилетний Боря борется за жизнь... Ему нужна операция стоимостью 3 миллиона рублей... Помогите! Отправьте СМС на короткий номер...       Есть ли они сейчас? Компас, ориентир, что-то, что делало меня привычным человеком. Раньше я не думал о том, могу ли я убить. Даже после выстрела Мела все казалось не таким реальным. Ведь стрелял не я, ведь была очевидная, объективная причина того, почему режиссёр говно и заслуживает. Нет. Да? Смерти. Все и сейчас, кажется не до конца реальным, словно я ещё не осознал весь масштаб. Как будто смотрю через стекло. Или, если угодно, сквозь толщу воды.       Грусти нет. Вины нет. Счастья тем более.       Есть только бесконечные вопросы, которые я давлю привычным способом.

***

      Пропускаю первый удар, легкий джеб в скулу, хотя видел его за три метра. Стоял и смотрел как перчатка летит в лицо. Голова дернулась, и в глазах зарябило. Нормально. Не вырубило. Даже не больно почти, тело перестало ощущать любые раздражители из вне. Второй прошел по корпусу, я согнулся. Дышать стало трудно. С хрипом пошатнулся назад, принимая около-защитную стойку, которую на деле пробить легче легкого. Блять, а я свою капу надел? Как то странно она лежит во рту.       Потом он зарядил мне по печени. Это как удар током. Сначала тишина в ушах, потом ноги становятся ватными, и воздух вышибает как пыльным мешком.       Такое чувство, будто внутри все перевернулось. Не сжалось, не отпустило, не сломалось, а именно перевернулось, почти плавно, просто органы поменялись местами, перекрутились и стали вибрировать невпопад. Странно ощущение, не могу понять, приятное или нет. Тупую ноющую боль в голове перекрыла острая, живая боль в теле. Выдохнуть не могу. Не хочу.       — Слышь, боец че ты подставляешься? — Тренер подходит ближе, он, кажется, все это время наблюдал. Херово. — Третий раз подряд правый бок открываешь, Вадя тебя лупит как грушу! Так, расход, вали с ринга, умойся, мать твою, — Он стучит по канатам., взмахивает рукой и уже отворачивается от меня.       Разгибаюсь, стягиваю шлем. Мокрые волосы липнут ко лбу, на ремешках соленый пот. Отстегиваю липучки на перчатках, вынимаю руки, сжимаю их в кулаки, разминая пальцы, и зажимаю обе перчатки в левой руке вместе со шлемом. Выплевываю капу. Да, моя.       Спрыгиваю с настила. Стопы глухо припечатываются к бетонному полу. Удар отдается в пятках, проходя вверх по телу и я шагаю вперед, все еще косясь немного в бок, после такого неплохого получения пизды.       Когда это спарринг, когда есть правила, есть тренер, судья, противник, который не хочет тебя убить. В таком случае это почти как игра. Боль не настоящая. Ничего не настоящее, можно прервать в любой момент, стоит поднять руку, подать знак, что уже не вывозишь, так тебя вытащат, дадут стакан воды, оботрут полотенцем, а потом вообще вызовут скорую. Совсем не по настоящему. Зато все контролируется, нет никаких неожиданностей, все просто, понятно.       В раздевалке пусто. Лампочка гудит тусклым светом, в помещении почти полумрак Я сажусь на скамью перед своим шкафчиком, кладу перчатки и шлем на табурет рядом. Вытираю лоб рукой, зарываюсь глубже в волосы, сжимая в кулак. Рвано выдыхаю.       Пахнет типичным помещением, где постоянно находятся потные парни. Уже приевшийся, переставший быть мерзким запах, но я все равно стараюсь не касаться лишних поверхностей, мало ли.       Из коридора доносится голос тренера, он уже переключился на другого, что-то резко объясняет про работу ног.       — Что, полегчало? Долбоеб.       Надо бы сходить в душ.

***

      Я, Хенкин Борис Константинович, 2004 года рождения, проживающий по адресу: г. [город], ул. [улица], д. [номер], кв. [номер], паспорт серии [серия] номер [номер], выдан [кем и когда], настоящим добровольно, без какого-либо физического или психологического давления со стороны сотрудников правоохранительных органов, в присутствии защитника (по соглашению/по назначению) [ФИО адвоката] приступаю к даче показаний и хочу заявить следующее.       В соответствии со статьей 51 Конституции РФ мне разъяснено право не свидетельствовать против себя. От указанного права я отказываюсь и желаю дать показания по существу дела.       По существу совершенного преступления сообщаю: В субботу, [дата], примерно в 16 часов 00 минут, я находился на центральной набережной города [название], в районе [ориентир/лавочка/памятник]. Там я встретил Наумова Игоря Сергеевича, 1999 года рождения.       Между нами произошел словесный конфликт. Точную причину назвать затрудняюсь, находился в состоянии сильного эмоционального возбуждения. В какой-то момент у меня при себе оказался пистолет неустановленной модели, калибра [если знает], который я ранее нашел/хранил/принес [нужное вписать]. Я осознанно произвел один (или более) выстрел в направлении Наумова И.С., причинив ему телесные повреждения, несовместимые с жизнью. От полученного ранения Наумов И.С. скончался на месте происшествия.       Свою вину в умышленном причинении смерти Наумову Игорю Сергеевичу признаю полностью, в содеянном раскаиваюсь, обязуюсь давать правдивые показания на очной ставке и следственном эксперименте.       Показания записаны с моих слов верно, мною прочитаны.

***

      Наказание это точка. Это конец. Сейчас я в бесконечности.

***

      Я раскаиваюсь. Я раскаиваюсь?

***

      — Але, Хинкалина, ты че такой? Как будто ксана захавал, — Киса тянет мне косяк, я на автомате делаю затяжку, ощущаю, как будто бы тёплая волна проходит от диафрагмы вверх по позвоночнику, мир чуть качается и во рту становится сухо. Передаю Гене.       Зря. Блять, зря. Знаю же, что сейчас накроет. Когда хорошо заменяют на херово вдвойне, сейчас выйду из тела. Не хватало еще паранойи словить для полной радости.       — Да ничего, — Делаю глоток пива, холод резко контрастирует с теплом от травы. — Сегодня гоняли, кросс, пять километров, я чуть лёгкие не выплюнул. Потом просто фулл удары пропустил, впитал как губка.       Гоняли, да. Впитал. Я устал. Я даже не знаю, вру ли я. Потому что физически я действительно вымотан, но все равно кажется, что я что-то не договариваю друзьям, и даже сам не понимая, что именно.       — Зря ты, Хэнк ходишь на свои тренировки, —Киса улыбается, хлопает рукой по колену. —Тебе надо как Гендос, бухать и играть, он, видишь, какой счастливый, никакая беда его не настигнет.       Гена закатывает глаза и подняв бутылку вверх, как для тоста, машет ей перед лицом.       — Так у меня это, иммунитет. Я потому что на позитиве живу, Софа че-то загоняла, что если вселенной посылать позитивные запросы, она тебя наградит. Вчера тыщу в куртке нашёл, а потом умножил.       — На ноль? — Киса хмыкает.       — Я в плюсе на две триста, так-то. Дог Хаус сработал, мне Софа нахиромантила по ладонями, её бабушка научила, — Гена ткнул в его сторону косяком и осыпал горящий пепел Кисе на штаны.       — Чувак, ты до сих пор слоты крутишь?       Мой голос звучит удивленно. Он так легко об этом говорит, словно зависимость от казика в порядке вещей. Хотя, учитывая нашу компанию, вероятно, так и есть. По крайне мере напрямую не вредит здоровью, если не считать отсутствие бабок на пожрать.       — А че мне, на конячьи гонки ставить? “Поздравляю, Роза Ветров пришла первая.»       — Роза ветров звучит как имя для шлюхи. Типа Милана там, Амелия. О, или Альбина! — Киса потирает щеку. —Короче, была у меня тел-       — Гендос, я думал ты завязал, — Прерываю кису, тот цокает.       Он действительно в прошлую субботу Богом клялся, что в последний раз, что проебал пять тыщ, и больше в эту тему ни ногой, потому что все его накопления в виде ста кесов улетели в собачий дом за месяц, а то и меньше. Это еще при учете, что на эти-же бабки он бухал, курил и развлекал девушек походами в клуб. Хз, как он не потратил все за неделю, очень экономный, прям гордость берет. Потом он долгонул у меня тыщу. Потом ещё. Потом "Хэнк, брат, я те бля буду, седня отыграюсь. Я в говно наступил, а это на удачу, ты знал?". Я знал. Софа рассказывала. Она вообще постоянно подобную хуйню заливает. Ну а у меня проблем с деньгами не было, поэтому я даже не напоминал ему о долгах, он и так не вернул бы. Но спонсировать его лудоманию больше не хотелось, так что для Гены я теперь тоже на мели, типа батя закрыл доступ к финансам пока я не перестану водиться с наркоманами, которые стоят на учёте в ПНД и ПДН.       — Софа еще говорила, что ее бабушка, дома в шапочке из фольги гоняет, потому что у неё рядом с домом вышки МТС поставили.       — Ну правильно, — Кивает Гена. — они ж их близко-близко поставили, типа не по регламенту.       — Ген, шапочка из фольги, — Повторяю, уже более настойчиво. — Софа тоже её надевает, когда к ней заходит. За компанию.       — Ну и че, я тоже надевал, — Киса жмет плечами, делая последнюю затяжку. — Она меня Ванечкой называла и увидела хорошую жизнь в будущем, отсутствие проблем с финансами и трое детей. Хз зачем мне трое детей, но от хорошей жизни не откажусь. Она ещё говорила что у неё рак лёгких был из-за того, что её бог покарал, типа на картах гадать нельзя.       Это конечно, очень интересная женщина. Да, очень интересная. Кисины бабушки обычные, типичные, я бы сказал, когда мы гоняли к нему на хутор, они ничем особо не выделялись. Так вообще можно говорит про бабушек? А Мария Витальевна погружена в свою вселенную, куда с удовольствием затягивает остальных. Не то что бы навязчиво, просто когда она начинает говорить про кали-югу, пятую колонну и то, что грядёт волна, надо хорошо учиться, что бы попасть в золотой миллиард, невольно начинаешь задумываться, а мало ли? Выстраивает такие логически цепочки что не доебаться. Софа говорит, что у неё просто шизоидный склад ума, но истории прикольные, особенно про Пустыню Гоби и Гималайские горы.       — Ого, Кис, я смотрю ты с её бабушкой прям кореша. Она тя отдельно от Софы к себе не зовёт? — Хмыкаю, приподнимая одну бровь.       — Ой, да пошёл ты, сам с Лильком тоси-боськаешься.       Ну вот не правда. Ниче не тоси-боськаюсь, отрефлексировал странную симпатию к взрослой женщине еще пол года назад, а он все шутит на эту тему.

***

      Числа 35:31: И не берите выкупа за душу убийцы, который повинен смерти, но его должно предать смерти.       Ветхий Завет жестко разделяет умышленное и неумышленное. убийство. За умышленное убийство искупления через жертву не было — следовала смертная казнь. Ответственность перед людьми здесь — абсолютна.       Абсолютна.       И что мне теперь, повесится?

***

      Вера в полной её мере никогда меня не привлекала, потому что до недавних пор я вообще об этом не думал. Не думал когда говорил Христос Воскрес на Пасху, сжирая третий кулич за раз. Не думал, когда мама водила меня в церковь, где подташнивало от запаха ладана. Не думал, когда снимал крестик в бане, чтоб не приплавился. Было бы прикольное клеймо.       А сейчас стал думать очень сильно. Достал пыльную библию из маминого шкафа. Пыль слоем в пару миллиметров, видимо, она тут только для вида. Толстенная книга, чуть не навернулся, пока в темноте ее вытаскивал. Открыл с начал, начал читать.        «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною...»       — Безвид... бездна...        Провожу рукой по лицу. Чем я вообще занимаюсь. Кто это писал вообще, почему нет перевода на современный язык.       Листаю дальше, пытаюсь найти что-то про убийство. Нахожу книгу Исход, потом Левит. Там какие-то списки имён, правила про жертвоприношения, про проказу, про еду.       «Аще же кто убьет человека, то смертию да будет предан...»       — Аще... блять… смертию..       Это что, церковнославянский?       Через полчаса я понимаю, что за полчаса прочитал страницу и запомнил только слово «Господь» и «Авраам». Мысли скачут: о том, как звучал выстрел, как тело упало, как кровь текла. Текст перед глазами расплывается, становится просто набором букв.       — Господи, ну сделай что-нибудь. Я же тут, я признаю, я хочу...       Библия молчит.       Достаю телефон. Телефон всегда открыт к разговорам.       «как покаяться в убийстве библия»       Ответы mail.ru       «Здравствуйте! Подскажите, какой псалом читать, если я случайно убил человека в драке? Очень переживаю, хочу исправиться. Спасибо заранее.»       «Псалом 50 — самый сильный. Но лучше сходить в храм, поставить свечку и на исповедь. И не вздумай причащаться, пока не исповедаешься! Это грех тяжкий. С уважением, Ольга Петровна.»       «Убил? Давай в полицию иди, а не псалмы читай, дятел!»       «Случайно не бывает. Накосячил — отвечай.»       «Читай Псалом 90, он от врагов защищает, может тебя Бог прикроет, если не сядешь)))»       Усмехаюсь и вбиваю новый запрос .       «можно ли убитому простить если я в церковь схожу»       Открывается тема на форуме православных. Чьи-то бабки яростно спорят, можно ли молиться за самоубийц, а потом какой-то мужик с ником «Михаил_69» пишет:       «Бог простит, если искренне. Но ты сначала поступок осознай. А не просто сходил, свечку поставил, и дальше бухать. Тут работа над душой нужна, брат. Годы.»       Я смотрю на эти слова. «Годы». Годы. Годы это долго. А мне нужно сейчас. Сию секунду. Чтобы отпустило.

***

      Такое чувство, что если я не получу ответ, то лопну и из меня потечёт что-то черное, липкое и вязкой.

***

      Я пытался. Я правда пытался. Все варианты были проштудированы в голове не один раз и это не привело ни к чему. К тому, что я до сих пор молчу. До сих пор не могу разложить мысли по полочкам и наконец понять, я герой или злодей. Слишком много факторов, не дающих определить наверняка. От части разобрался в том, что я все таки не раскаиваюсь. Я просто по крупному проебался.

***

      —Мел.       Ветер дует сильнее обычного, сквозняк гоняет вой туда-сюда и приходится сидеть в куртках. Атмосфера, блять, очень располагает к разговору по душам. Всегда, когда остаешься с Мелом один на один, начинает тянуть поговорить. Не знаю, что в нем такого, но он, как будто тот, кто может выслушать вообще все. Не в том смысле, что “давай я тебя выслушаю, тебе полегчает”, а просто побыть ушами. Роль “давай я тебя выслушаю, тебе полегчает” принадлежит мне. Мел просто уши, а я и уши, и рот, и глаза, и все прочие органы, готовые к тому, что бы принять на себя вес падающего человека.       — М?       Он даже не смотрит в мою сторону. Я тоже не смотрю. Его лицо это последнее, что я сейчас хочу видеть. Сейчас я вообще ничего не хочу видеть, потому что все кривое, сгнившее и перекрученное в мясорубке. Мир не то что бы кажется серым, такие метафоры вообще не по мне, но был бы у меня выбор спать все оставшееся время до смерти, или существовать дальше, я бы без вариантов спал. Потому что во время сна не нужно думать.       — А вот... А вот че ты чувствовал, когда Режиссёра завалил?       Стараюсь звучать ровно и вполне себе выходит. Годы практики не прошли даром, и я могу спрашивать даже самые страшные вопросы так, словно для меня они ничего не значат. Хотя я нне знаю, является ли этот вопрос настолько страшным.       — Я чувствовал, что все сделал правильно.       — Правильно?       Правильно? Как можно. Чтоб правильно. Какое вообще... Как он…       Что.       Я поворачиваю голову в его сторону. У него спокойный, невозмутимый взгляд, словно говорим на самую нейтральную тему. Он говорит это так убежденно. Я просто киваю и отвожу взгляд. Он не шутит. Он правда верит. И в этот момент я завидую ему так сильно, что хочется ударить.       — Хэнк. Мы же не просто убийцы. Мы-       Перебиваю. Мы не убийцы. Мы отстояли честь слабых. Да ведь? Он так яро уверен в том, что мы благородные рыцари, что мне самому начинает казаться, что это правда. Я почти киваю. Почти верю. Я рыцарь, спас Илью. Он рыцарь, отстоял честь Анджелы. Все вообще началось с нее, если бы она не трахалась с этим режиссером, у меня не было бы крови на руках. Конечно, всегда нужно найти виноватого. Я не могу винить кого-то в том, что я нажал на спуск. Я даже причину понять не могу, не то что найти виновного.       Я ведь не подошёл к бармену со спины, тупо шмальнув в него, как крыса.       А как?       Я подошёл к бармену спереди тупо шмальну в него.       Это не по правилам.       Киса говорил, что "после бармена вообще уже похер на правила"       Значит я их нарушил. По чести ли? Я злился? Нет. Не помню. Плохо помню тот день. Помню отдачу, как доктор затирал следы на песке, пока из дыры в затылке вытекал мозг. Как я смотрел на море, пока парни топили труп. Потом дом, еда, сон. Это уже урывками, но суть ясна. Даже, блять, не отпечаталось. Должно было быть высечено в мозгу, на подкорке сознания. На подкорке у меня только подготовка к экзаменам и последняя катка в доте, которую я , благополучно, проебал.

***

      @SF_SS: в майн пошли       @henk.in: ночь уже       @SF_SS: суббота, чувак. Если че рума в дс, с нами НубФокс ещё. Он с иксреем, незерита накопал       Я не пошёл. Она не обиделась. Я не пошёл и на следующий день. И на следующий. И на следующий. Она обиделась. Кто бы мог подумать.       Я просто. Не мог. Отвлекать мозг.       Мне казалось это неправильным. Как я могу играть в майнкрафт после того, как убил человека? Я должен думать об этом все свободное время. Мне должно быть плохо. Мне просто не может быть хорошо, так нельзя. Должно быть хоть что-то. Хотя бы чуть-чуть.       С ней я вообще почему-то не мог нормально контактировать. И я видел, как ее это раздражает. Она думала, что это потому, что с ней что-то не так. Что-то не так было со мной. Или, вернее, наоборот. Со мной было все как обычно.       Я живу дальше. Я ем, я сплю, при чем больше обычного, часов по двенадцать, я хожу в школу, на тренировки. А играть с ней не могу. Не хочу? Не понимаю, какие нейроны мозга так отрицательно начинают на нее реагировать.       В голове слишком много вопросов в последнее время, и ни на один из них ответа я не знаю.

***

      — Мел. Я понял.       — Хэнк, ты в порядке? В последнее время ты-       Я в порядке? Он реально это спрашивает? Почему он, блять, в порядке, после того, как убил человека, а я не в порядке? Нет, может он конечно тоже не в порядке, но он сходит с ума вообще не в ту сторону, в которую я. Он двинулся на этой идее "отстоять честь слабых". В целом думаю, что у него крыша окончательно и бесповоротно поехала, после того, как он сказал, что видел Режиссёра в катакомбах. У меня самого как будто что-то треснуло в голове сразу после этой фразы. Мои друзья сходят с ума. Я схожу с ума.       — Все норм. Так, я погнал, батя просил к нему в отделение зайти, че-то помочь с бумагами. Ты закроешь? У тя ключи есть?       — Закрою.

***

      Ночь врывается духотой в комнате и резким подъёмом с кровати. Да, проснулся от кошмара. Не от кошмара. От неприятно сна. Первый раз проснулся посреди ночи, на третий день после… инцидента. Блять ну после того как я убил человека. Ожидал нескончаемых кошмаров. Их не было, не было ничего. Я даже просыпался выспавшимся. Меня уже начинало раздрожать то, как лгко я продолжаю существовать. Может я вообще себя накручиваю и пора бы забить?

***

      —Красавцы. Потом в школу больше ходить не придётся.       Он делает глоток. Вытирает губы рукавом. Говорит. Много говорит. И смеется. Илья стоит с пистолетом у виска. Гена с Мелом пытаются его отговорить. Моя рука опущена вдоль тела. Моя рука поднята. Девяносто градусов.       Я посредник. Между пальцем и пулей в висок последний.       Но я не хавал колесо обозрения.       Я был в здравом уме. Что-то стрельнуло во мне и я решил стрельнуть в него. И как на повторе.       В школу ходить не придётся.       Глоток.       Рука.       Курок.

***

      Тру лицо дрожащими руками, давлю на глаза до боли. Стучу в мелком темпе по бедру, с каждым разом ускоряясь. Сильнее, сильнее, уже больно. Новая привычка, на уровне с тем, что я стал грызть ногти.       Дрожащая руки. Блять. Ну нет. Ну только не это. Не сейчас. Никогда.

***

      Вода течёт по горлу и я ощущаю её холод внутри организма, как будто слизняка проглотил. На пустой желудок пить жидкости вызывает странное ощущение. Половицы скрипят. Мама просила не шуметь ночью.

***

      В комнате жарко, окно не открывал уже дня три. Сейчас на распашку и весенний ночной воздух морозит кожу. Тянусь к телефону, планирую чекнуть чат с Кисой, потому что я игнорил его сегодня весь день и там скопилось уже сообщений двенадцать.       02:58       Сверху всплывает пуш. Да блять. Почему сейчас. Зачем она вообще мне пишет.       @SF_SS: гулять       @SF_SS: завтра       Нет. Ни завтра. Ни послезавтра. Я просто физически не могу находиться рядом с ней, мне каждый раз хочется либо, сукаблятьнахуйпиздец заплакать, либо придушить её. Лучше бы второе, всегда.       @henk.in: не       @henk.in: у меня репет       Она молчит. Я уже успеваю успокоиться, планирую отложить телефон и благополучно лечь спать. Пусть вообще не пишет мне. Я не могу. Если она опять придет ко мне домой, в попытке вытащит на улицу, я опять не смогу отказать. Это тоже меня раздражает. Буду идти, молчать, она начнет выпытывать почему я молчу, я промолчу и на это, она опять обидется и все по новому.       @SF_SS: заебал       @SF_SS: я те блять че сделала хэнк       @SF_SS: хули вы все ко мне жопой повернулись то а я понять не могу       Ну опять. Я не могу держать себя в руках, когда она… когда она такая. Был бы я на ее месте, наверное реагировал так же. Или никак. Просто забил. Не знаю, я вообще не понимаю, что у нее в голове и как она отреагирует на одну и ту же ситуацию в разный период жизни.       @henk.in: соф, пойду завтра       @SF_SS: да пошёл в пизду мне не надо уже подачки твои ебаные ну и сосите там друг другу втихаря тайное блять сообщество сука секретики мразотные       Анлак, Хэнк, в этот раз ты мудак. Ну, как всегда. Почему она вообще до сих пор вертится вокруг меня? Я вообще такого заслуживаю?       Интересно, она бы стала ко мне лучше относится, если бы я рассказал?

***

      — Блять, Хэнк, ну я не понимаю. Я где-то проебалась? Вы нашли себе новую подружку? Ты телку нашёл, мне не сказал, а она тебе со мной общаться не разрешает?       — Соф, я человек убил.       — Ну и че? Это мешает тебе гулять?       Или       — Пиздец, Хэнк, ну ты и урод, не подходи ко мне больше.       Или       — О, крутяк, а кого? А как? А ты труп трахнул потом?       И вот ни один из этих вариантов меня не устраивает. *** С пацанами общаться проще. Они все всё знают. Кисе насрать, у него своих загонов куча. Мел погряз в Анджеле. Гена решает вопросы по поводу оптовых поставок. Все заняты делом и всем плевать на меня. И от этого легче. А она вцепилась клешнями. И вроде как не пытается вытрясти правду, но пытается вытрясти меня самого. Прям вытрясти, перевернуть головой вниз и хорошенько так взболтать, что бы слова вместе с органами, которые превратились в смузи, вышли наружу. Я не хотел, чтобы так было. Я вообще никак не хотел. *** Мне уже пора начинать себя ненавидеть? Как будто да. Но я этого не чувствую. В последнее время вообще не чувствую ничего, совсем. Да, в моменте я могу посмеяться с парнями, но в общей массе эмоций пропали окончательно. Больше не передергивает от воспоминания. Больше не колотится сердце от снов. Снов вообще больше нет. "Ножницами отрезал себя сам от всех и всего" Да, верняк, прям в точку. Вот прям в яблочко, сто баллов, грамота, премия, медалька. На самом деле, самое страшное для Раскольникова после убийства было даже не в том, что его мучила совесть. Он почти не раскаивался, а испытывал ужас и отвращение от разоблачения, и главное — жестокое разочарование в самом себе. Он не мог общаться с матерью и сестрой — они стали ему чужими и вызывали раздражение. Он оказался в полной изоляции, один в «ледяной пустыне». Преступление перекрыло все его связи с миром. Спасибо, Фёдор Михайлович, теперь-то я могу наверняка понять, что со мной происходит. Осталось пережить белую горячку, панический страх разоблачения и желание вернуться на место. Ну, то самое. Моя. Софа нихуя не Мармеладова. У нее, наверное, от Мармелада только желатин, который получают путем вываривания свиных копыт. *** Я не похудел. Синяков под глазами не появилось. Руки не трясутся. Голос не надламывается. И это не избавление. Это наказание. Я хочу понять, что мне делать. Мне нужна инструкция, на любое действие должен быть понятный алгоритм, я знаю, я так привык, так должно быть. На любое действие должно быть противодействие. Какое противодействие происходит у меня, если я даже не страдаю в полной мере? Что я вообще за человек, если не метаюсь по комнате, не вою на луну и не вижу тени по углам в курточке от Армани. Так ведь должно быть. Везде говорят так. Либо подобный ужас, либо абсолютный похуизм. Я где-то между, в серой зоне. Ненавижу серый. Никакой конкретики. Я страдаю? Наверное. Наверное, должен. Я явно перестал жить полноценно, и я явно не знаю как это исправить. *** Голос из первых рук. Иван, бывший осуждённый за убийство: «Искупление… Да чем искупишь-то. Тюрьма — не искупление. Она — изоляция, наказание. У меня уже и семья, ребёнок, а у того парня (убитого им. — Прим. Лайфа) нет и уже не будет никогда. Искупить это невозможно.» Даже так. Даже так я не смогу. Ни через покаяние, ни через наказание. Прощение. Но у кого я должен его просить? Нырнуть в море, подплыть к труп и попросить прощения? Так что-ли? Сделать алтарь с его фотографией на полке в шкафу, преподносит красное вино и белый хлеб, молясь на бармена? *** Мы играли в очко уже полчаса. Гена проиграл три раза подряд и теперь злой пил пиво, бубня что-то про «нечестный тас». Изначально он даже предлагал сыграть на деньги, но не нашел в карманах больше двухста, а на карте у него уже давно минусовой баланс, теперь он сидит на Озон банке, который словно специально создан для таких бедолаг, которым заблокировали все остальные. Киса курил прямо за столом, стряхивая пепел в пустую банку из-под колы и успел сделать очередную дыру в оббивке этого промятого дивана. Я не уверен но есть ощущение, что Дядь Саша иногда на нем ночует, скорее всего Мел его впускает. Я сидел напротив, с картами в руках, перебирая колоду от скуки. —Тяни, Хинкалина, — Сказал Киса, пихая меня ногой под столом. — Не тормози. Там пиво стынет. —Может, наоборот? Теплеет? —Че пристал, а? Тяни. Я вытянул карту. Тройка. Мало. Ещё. Семёрка. Ещё. Туз. *** — Хэнк, че завис? Че у тебя? — Киса тянется в мою сторону, заглядывая в карты. —Очко. Киса цокает, протяжно стонет, откидываясь на спинку дивана и бросает карты на стол. —Заебал. Почему тебе вечно так везет? Я мотнул головой, отгоняя любые мысли. Ага, везет. Я тут самый везучий. По жизни везет, в учебе везет, в спорте везет. Пиво. Киса крутит джоинт. Я победил. Тоже повезло. Тасую карты дальше, выделывая всякие веера. Карта выпадает рубашкой вниз, я наклонился, чтобы поднять. Пиковая дама. —Хэнк по любому в рукава себе напихал. Шуллер, епта. — Гена тычет в мою сторону сигаретой, выписывая ей вочьмерки в воздухе. —Да-да, — Киса согласно кивает, подталкивая Гену. — Я тоже видел, напихал ещё как. Закатываю глаза. Она серьезно? —Я, блять, в футболке. Куда я че напихал? —Ну куда-то напихал! Пихатель. *** Мы говорили с ней на эту тему однажды. До. Лежали на кровати у нее, смотрели какой то тру-крайм. Постельное белье было в крошках от сырного читоса, подушка под головй была вжная от пота, потому что голова потела летом дпже под кондеем, она тыкала жирными пальцами в экран ноута, оставаляя следы. Ноут лежал у нее на коленях и мне приходилось сидеть блие, что бы видеть экран без засветов. —Ну Лыткин ниче такой. Я повернулся, смотря на неё в каком то лёгком замешательсыет. —Он ж прыщавый урод. Наверное, ещё не моется. Она улыбнулась, заложила руки за голову потом поняла, что поза-то неудобная и вернула их на живот. —Кису описал, — Хмыкает она. — А тёлки на нем и так виснут. Харизма, Хэнки, — Стучит указательным пальцем по виску, словно это что-то обьясняет. —Да кто на нем виснет то, — Закатываю глаза. — Он сам ко всем лезет. —Нифига. Он Риту тискал. Ну ага, Риту. Как будто это достижение. —Соф, Риту все тискают. Она, знаешь...коммуни- —Ну, шлюха? —Ну, шлюха, да. —я ей так и передам. Борис Хенкин назвал тебя шлюхой, Рит, прямым текстом. —Она тебе не поверит. Ко мне у неё больше расположения. —Это с чего вдруг? -—Ну я красивый Она фыркнула, мотнув головой *** —Не, ну была б у меня возможность, я б кого нибудь завалила. Все равно он если трупак, то похеру. Ну умер и умер, че пиздеть то, — Зевает так, что челюсть хрустит, потирает шею. Голос её звучит сонно, на часах почти одиннадцать и мне бы по хорошему валить домой, но что-то никто не выгоняет, что-то никто не зовёт. Соответственно я делаю вывод, что могу тусоваться у нее хоть до завтра, пока ее мать на дасче. Я тогда не понимал, что она вообще имеет в виду. Теперь знаю, что она не имела в виду ничего. —Типа нигилизм? —Не, типа эпикурейство. Приподнимаю бровь. В первый раз слышу такое. —Ты выдумала это слово. —Ты дебил. Пока я есть, смерти нет, когда смерть есть, меня нет. Понял? Понял. Понял сейчас, тогда считал это бредом. Мне бы хотелось быть как она, с её черно-белым мышлением. Ненавидеть всех вокруг наверное проще, чем ненавидеть себя. Проще, чем не знать, кого надо ненавидеть. —Не знаю. Я бы не хотел никого убивать. И не хотел бы, что бы люди вокруг меня умирали. —это потому что ты непросвятленный нормис, чувак. Вот все, кто вырос в полноценной, приличной семье, вы все такие. Она говорит это и взмахивает рукой. На самом деле, я действительно видел кучу различий в наших характерах, поведении и прочей атрибутике социально-приемлемых-неприемлемых норм. Воспитание у нас было кардинально разное, когда мы только начали общаться я думал, что она просто с отклонениями, реально. Типа шизичка там, не способная в коммуникацию. Это сейчас она мне уже почти родная, раньше-то нос воротил что пиздец, а Киса не понимал такой неприязни. Не знаю, как можно быть такой...ну такой. Как она. Половина её мыслей звучали как бред, другая половина звучали как ужас, который мне бы не хотелось проживать ни в каком виде. Зато Киса отчасти её понимал, в чем то они даже были похожи, наверное в своей неспособности трезво оценивать ситуацию, смотря на все вокруг только со своей, всем вокруг очевидно единственно верной, точки зрения, ведь все иные были неправильные. — Какие такие? Нормальные? Нормальные. Я нормальный? Да, учусь, занимаюсь, планирую будущее. Планирую поступить, откосить от армии, съехать, а лучше вообще переехать в другой город и больше никогда. Никогда не возвращаться в это ебаный Коктебель. — Ску-у-чные. Эти ваши моральные принципы, зло-добро. Как у всех. — Считаешь меня скучным? — Нет, тебя я вообще считаю самым лучшим человеком на земле, Хэнк. Просто ты погряз в это дурацком социуме. — Ты думаешь, это плохо? Когда есть понятия гуманизма, когда не хочеться совершать плохие поступки. — я думаю, это глупо, Хэнк. И ничего не стоит. Но ты меня не слушай, ты же знаешь, у меня шарики за ролики и синдром восьмиклассника, я всякую хрень несу. Я уже привык, и, наверное, не хотел бы, что бы это менялось. *** — Че ты, пойдёшь к Федосу сегодня? Киса делает глоток из банки и кола стекает по его подбородку. Блять, зачем я заостряю на этом внимание — Ну а кто там будет? — Да все наши. И тёлочки из сорок третей. Все наши это как? Типа одноклассники? Потому что у кисы круг ”наших” в разы больше. Для него “наши” это все, кому он толкал, с кем он спал и те, кому он хоть раз жал руку. В общем половина Коктебеля. — О да, чувак — Киваю чуть улыбаясь. Странными он вещами пытается завлечь меня на вписку. — Телочки — это первое, что меня интересует. Ты ж заметил, какой я Дон-Жуан. — Дон-хуян, брат. У меня вообще ощущение, что ты либо инцел, либо импотент, либо пидор. Признавайся, — Он говорит это с серьезным лицом. Киса вообще все шутки говорит с серьезным лицом, я не знаю, как у него так получается. Ну все, кроме тех, где шутка абсолютно очевидна. Еще он постоянно каламбурит, как сейчас. Это кстати тоже делает его похожим с Софой. Иногда у меня чувство, что они родственники, которых разделили после рождения, одинаково конченные мрази, которых я одинаково ненавижулюблю. Реально, иногда хочется их обоих прикопать в братской могиле, может тогда у меня менталка на место встанет. — Всё сразу, — киваю. — Комбо собрал Киса ржёт, банка в руках трясётся и он проливает капли мне на кофту. И мне, и себе, и еще немного на пол. — Ладно, короче, инце-пидоро-потент, я тя жду, — Он сжимает пустую банку, выкидывает в мусорки и тянется мне в карман за сигаретами. Вечно у него нету. —Может, ещё заедешь за мной в восемь? Я только у папы отпрошусь и оденусь поприличнее, — Приподнимаю брови, поджигаю ему сигарету от своей. —Бля, Хинкалина,— Киса делает глубокую затяжку, проводит языком по губам. Шоколадный фильтр вот ты последний, от кого я ждал гейских шуток. *** Я не знаю, кто такой Федос. Кажется, Киса говорил, что он учится в техникуме, торгует аккумуляторами или что-то такое. Или просто живёт у бабушки, пока она в санатории. Бедная женщина, даже не знает, что кто-то сейчас блюет не то что в унитаз а во все возможные раковины. Тут, вроде, два санузла. Квартира огромная. С потёртым ковром на стене, с кухней, где пахнет жареной картошкой. Кто-то уже разлил пиво на пол, и теперь кроссовки липнут к линолеуму. На подоконнике недопитая бутылка мартини, пустая пачка сигарет и чей-то телефон. Кисе уже хорошо, я бы сказал, ему лучше всех присутствующих. Он стоит посреди комнаты, размахивая бутылкой, и что-то громко рассказывает про то, как они с Геной однажды уехали в соседний город на электричке и проебали все на игре в перстни, велик сломался, а я тут остался, ну или типа того. Гена не пришёл, считает, что тусовки малолеток ему не по статусу, хотя о каком статусе в его случае вообще может идти речь, если все его знают не как крутого диллера. А как наркошу-лудомана, стоящего на учете в дурке. Я сижу в углу на продавленном кресле. Пиво ледяное, бутылка запотела. Хорошо. Я делаю глоток. Ещё. Потом беру вторую. Потом решаю, что пора бы смешать пиво с водкой, ерш всегда привлекает сильнее остальных. —Хэнк! Киса тычет в меня пальцем с другого конца комнаты. Я вообще с трудом его услышал, музыка бьет по ушам из блютуз колонки, кажеться, там играет что-то от Кати Самбуки. Наверное, Рита собирала плейлист и хозяин хаты позволил ей поставить его за чмок в щечку. —Ты че там как памятник сидишь? Иди сюда, тут девочки есть! Он ржёт. Я машу рукой , отвали, мол. Но он подходит сам. Шатается, но держится, за стены, за людей вокруг. И падает на подлокотник моего кресла, его угловатое колено упирается мне в плечо, от него разит вином и жжёной травой. — Слушай, ты че сегодня такой? Я тебя не узнаю. Прям, блять, монах какой-то. Я хмыкаю. — Просто устал. — Устал он, —Киса кривится. —Слышь, Хинкалина. Давай просто. Просто, блять, оторвись, —Он протягивает мне маленький прозрачный пакетик. Внутри звёздочка и улыбающийся смайлик. — че это? — Экстази. Ну, почти. Аналог. Нормальный. Проверенный. Трахаться можно, если ты про это. Я смотрю на смайлик. Смайлик смотрит на меня. Киса ждёт. Он не давит, он просто смотрит с этой своей вечной улыбкой. как будто мир делится на тех, кто тащится, и тех, кто нет. И вторых он не понимает. — Ну? Я беру пакет, сую пальцы, вынимаю смайлик. Сглатываю, запивая ершом. Киса хлопает меня по плечу, треплет и толкает кулаком. — Вот! Красавчик. Теперь ты человек. *** Первые минут двадцать ничего. Я думаю, что меня развели, и это просто глюк. Сижу, пью, смотрю на девочек, которые смеются у колонки. Обычные, красивые. Одна из них, рыжая, с короткой стрижкой и пирсингом в губе ловит мой взгляд. Улыбается. Я отворачиваюсь. Не люблю конца незнакомые люди смотрят, а особенно так. *** Тёплая волна. Не такая, как от травы, когда всё становится вязким и медленным. Другая. Она поднимается откуда-то из груди, разливается по рукам, по ногам, по кончикам пальцев. Музыка становится громче, но не раздражает, она как будто внутри меня. Я чувствую как басы бьют по ушам, как хайхеты трещат в мозгу. Мне хорошо. Я не думаю о том, что мне должно быть плохо. Я вообще ни о чём не думаю. В голове пусто и светло. Я сижу в кресле, сжимаю бутылку, и она не холодная, она приятная, как вата. Как шерсть зайца. В голове вспылвают самые странные ассоциации. Я хочу касаться всего. Себя. Стены. Того, кто рядом. — Ну че, доперло? Я киваю. Улыбаюсь. — Тогда вали, там, по моему, кто-то тебя ждёт. Я поворачиваю голову. Она правда смотрит на меня, чуть прикусив губу. Я встаю. Ноги не слушаются, они как будто несут меня сами. Подхожу к ней. Она ближе, чем я думал. Почти впотную, но зрение плывет, тяжело оценить расстояние. Не хочу оценивать расстояние. Она говорит что-то, но я не слышу, я просто смотрю на её губы. Они двигаются. Красиво. Она смеётся. Потом берёт меня за руку. Мои пальцы чужие. Её ладонь тёплая и сухая. Мягкая. Я иду. *** На кухне душно. Я прислоняюсь спиной к холодильнику, она стоит рядом, в разы ниже меня. Смотрит, задрав голову, глаза большие, карие, как у оленя. Её рука на моей груди, пальцы перебирают край футболки. Маникюр, острые ногти чуть царапают. У неё ресницы накрашены, и тушь чуть размазалась под глазом. — Ты красивый. Глупо. Её пальцы скользят по моей шее, цепляясь за кожу, за цепочку с подвеской, которую подарила Софа. И она тянет меня вниз. Я целую её. Первый поцелуй странный. Смазанный, по моему я вообще промахнулся, впечатавшись в щеку. Мне уже не важно. Я тенусь за вторым и он идет уже легче. Глубже. Я кладу руку ей на талию, притягиваю ближе. Она смеётся мне в губы. —Ты, блять, вообще нахал. Нахал, но её рука в моих волосах и это так, будто ко мне прикасается не девушка, а луч солнца ласкает, проникая в макушку, пронзая насквозь. Тепло, приятно, заплняет изнутри. Мне хочется еще. Я ничего не отвечаю. Снова целую. Я хочу целовать её вечность. Она отстраняется и это почти как если бы меня лишили кислорода. — Как тебя зовут? — Хэнк. — Хэнк. Смешное имя. В дверь кухни влетает Киса. — О-о-о! Вот это я понимаю! Хэнки, ты прям разогнался! — Иди в жопу, Кис. Мне всё равно. Мне вообще всё равно на всё. Киса поднимает руки вверх, делая вид, что сдаётся. — Ладно-ладно, не буду мешать. Хинкалина, лови. Он достает презик из заднего кармана джинс и бросает мне. Я не ловлю, руки не слушаются. Зато ловит она. *** Её тело ощущается слишком хорошо, до безумия, до того состояния, что хочется начать рыдать от того, как это сука потрясающе. Я вообще не знал, что трахаться на хате у какого то Федоса в спальне его родителей с левой девушкой может быть так крышесносно. Словно именно этого мне не хватало всю жизнь. — Смотришь. Чего смотришь? — Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Она наклоняется, и её волосы падают мне на лицо. Они не пахнут ничем, или это просто у меня нос заложило, туда пробивается только запах пота и алкоголя. Её губы на моей шее, потом ниже, на ключице, и это место, где она целует, становится горячим, как будто приложили кипятильник, и это так, сука, так приятно. Я чувствую каждый миллиметр. Каждый. Даже те, которые в принципе не существуют на моем теле. Мои руки сами находят её бёдра. Ткань джинсов грубая, но под ней кожа, тёплая и живая. Я сжимаю её, может быть, слишком сильно, но она не возражает. Она стонет. Или это я стону. Не могу смотреть на что-то конкретное, глаза бегают от ее лица, потом ниже, потом часы. Часы тикают, громко, я слышу их наперебой с её-моим шумным дыханием. Судорожно сглатываю, жмурюсь, потому что слишком, так много, так хорошо. — Блять. Она смеётся. Потом снова целует меня, в губы, и я чувствую её язык, как он проникает в мой рот, какой он тёплый, скользкий, приятный. Как будто это уже не она, а я. Моя часть тела. Как будто я могу вдохнуть её. Как будто она это воздух, и я умирал без неё целую вечность. Я переворачиваю её. Медленно. Или быстро, я не понял. Время перестало существовать. Я не помню, как мы сняли джинсы. Я не помню, кто первый. На секунду я вижу свои руки на её шее. Сильнее. Слабее. Не сжимаю, просто чувствую, как она вдыхает, царапает мою спину ногтями и я хочу, что бы она изорвала меня в клочья, что бы ни одного живого места не осталось. Она живая. Она тут. Тут, подо мной и я хочу так всегда, я хочу так всю жизнь. Звук влажный, громкий. Кровать скрипит, пружины стонут вместе с нами. Где-то за стеной музыка, но я её не слышу, только её дыхание, хрип, её голос, её руки, которые впиваются мне в спину. Мне хорошо. Слишком хорошо. Я чувствую каждое движение, каждое скольжение. Кожа липнет к коже, на спине её ногти, на моих бёдрах её пальцы. Она что-то говорит, но я не разбираю слов. Только звуки, слоги, шёпот, её голос, который заводит меня ещё сильнее. Я вижу её глаза. В них я. Как я двигаюсь, как я выгляжу. Она улыбается. Я тоже. Я не могу перестать улыбаться. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу остаться в этом моменте навсегда. Когда нет ничего, кроме неё и меня, кроме этого запаха пота, кроме этого скрипа, кроме этой ебучей лампочки, которая мигает, и каждая вспышка только усиливает эффект, хочется не видеть, а только слышать и ощущать. Я слышу собственный стон, чувствую, как мышцы сводит, как я сжимаю её до боли, как мир становится белым на секунду, а потом красным, а потом возвращается обратно. Я падаю на неё. Или в приятную, тягучую пустоту, меня обволакивает тепло, или это пуховое одеяло в хрустящем пододеяльнике. Я не знаю, где я. Я просто лежу, тяжело дыша, чувствую, как сердце колотится где-то в горле, и как пот стекает по вискам. Она гладит меня по спине. — Ничего так.