Дорога домой

Со временем завеса тайны над тем, кто они такие и что забыли в Киеве, начала приоткрываться. И обрывки подслушанных фраз оказались гораздо страшнее моих самых мрачных предположений. Они не были просто травмированными войной солдатами, сбрасывающими напряжение. Они занимались незаконной торговлей оружием. Моя некогда уютная, светлая квартира превратилась в их перевалочную базу. Временное пристанище для международных преступников. В гостиной всё чаще появлялись тяжелые, пыльные брезентовые сумки, длинные пластиковые кофры и массивные ящики. От них исходил тот самый въедливый, едкий запах, который теперь преследовал меня повсюду: концентрированный аромат пороха, оружейной смазки и холодной стали. Я сидела в углу на диване, подтянув колени к груди, и с леденящим ужасом наблюдала за их рутиной. Джон мог часами сидеть за зашифрованным ноутбуком или говорить по одноразовым телефонам, переходя на сухой, жесткий сленг, обсуждая поставки, калибры, тайники и суммы с множеством нулей. А Саймон… Саймон превращал мой обеденный стол в настоящий арсенал. Я не сводила глаз с его огромной фигуры. Британец, не снимая своей черной балаклавы, с пугающей, механической точностью разбирал, чистил и собирал смертоносные штурмовые винтовки. Его широченные плечи напрягались под плотной тканью кофты. Я слышала хищный скрип его кожаных перчаток, лязг металла, сухие, резкие щелчки затворов, от которых по моей спине каждый раз пробегал мороз. Рядом с этим смертоносным железом его габариты казались еще более монументальными, нечеловеческими. Мой страх перед ними вышел на совершенно новый, парализующий уровень. Они были не просто жестокими насильниками. Они были людьми, для которых человеческая жизнь не стоила и цента. Я четко осознала: одно лишнее слово, один любопытный взгляд в сторону их сумок — и меня просто уберут. Закопают в том самом лесу у трассы, и никто никогда меня не найдет. Поэтому я выбрала единственную стратегию выживания. Абсолютную, глухую немоту. Я стала призраком в собственном доме. Я не лезла к ним. Не задавала вопросов. Не поднимала глаз, когда они пересчитывали наличные или проверяли снаряжение. Я знала свое место. Когда они заканчивали свои дела, когда их тела, накачанные тестостероном и постоянной близостью к смерти, требовали разрядки, я просто молча выполняла свою единственную функцию. Я ложилась на кровать, перегибалась через подлокотник дивана или опускалась на колени прямо на холодный паркет. Раздвигала ноги, открывала рот и покорно принимала их в себя. Я терпела разрывающую боль от чудовищных габаритов британца. Позволяла шотландцу использовать себя во всех возможных позах. Я глотала их сперму, захлебывалась собственными слезами и сквиртом, не смея даже дернуться, чтобы отстраниться. И их это идеально устраивало. Удобная, запуганная до полусмерти, безотказная игрушка в их безопасном убежище. Бесплатная шлюха, которая никогда не пойдет в полицию и никогда не предаст, потому что слишком сильно дорожит своей жалкой жизнью. Я отдала им свое тело и свою территорию в обмен на то, чтобы просто продолжать дышать. Я сидела на полу у края кровати, обхватив руками дрожащие, голые колени. По внутренней стороне моих бедер медленно, щекочуще стекали густые, остывающие капли их семени, собираясь в липкую лужицу на паркете. Воздух в спальне был тяжелым, спертым, насквозь пропитанным едким запахом нашего недавнего животного секса, мужского пота и пороха. Мое тело ломило от усталости. Перерастянутое лоно саднило, напоминая о чудовищных габаритах британца и грубом напоре шотландца. Правила выживания кричали мне: молчи. Сиди тихо, не привлекай внимания, пока они одеваются и проверяют свое снаряжение. Но тишина вдруг показалась мне невыносимой. Мой измученный, плавающий в токсичном эндорфиновом тумане мозг дал осечку. — У вас... были когда-нибудь девушки? Мой голос прозвучал жалко и хрипло. Слова сорвались с пересохших губ прежде, чем я успела их остановить. Идиотский вопрос. Абсолютно нелепый, самоубийственный в своей неуместности. Что я хотела услышать? Романтическую историю о том, как их ждет кто-то дома? Исповедь о разбитом сердце? Я сама не знала. Наверное, в тот момент, сидя в их сперме, раздавленная и использованная, я просто отчаянно пыталась нащупать в них хоть каплю чего-то нормального. Человеческого. В комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Саймон, застегивающий в этот момент ремень своих тактических брюк, замер. Его массивная, подавляющая фигура превратилась в каменный монолит. Британец медленно повернул ко мне голову. Лицо по-прежнему было скрыто черной балаклавой, но я кожей почувствовала, как потяжелел его взгляд из-под темной ткани. В этих двух черных безднах не было ни удивления, ни злости — только ледяной, сканирующий холод. Хищная кожа его перчаток тихо скрипнула, когда он сжал кулаки. А затем тишину разорвал смех Джона. Шотландец, натягивающий футболку, искренне, раскатисто расхохотался. Он подошел ко мне, присел на корточки, оказавшись на одном уровне с моим заплаканным, перепачканным лицом. — Girlfriends? Bloody hell, lass, — сквозь смех выдавил он, качая головой. Его светлые глаза лучились темной, издевательской иронией. (Девушки? Черт возьми ). Он протянул руку. Его мозолистые пальцы грубо, но без боли схватили меня за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Look at us, pet. Do we look like the kind of men who bring flowers and go to the cinema? — его тон стал ниже, вкрадчивее, но от этого еще более пугающим. (Посмотри на нас, детка. Мы похожи на парней, которые дарят цветы и ходят в кино?) Я судорожно сглотнула, чувствуя исходящий от него жар. Нет. Они не были похожи. Они были ходячими машинами для убийства. — Нормальные женщины задают слишком много вопросов, — перешел Джон на ломаный русский, его большой палец мазнул по моей нижней губе. — Они хотят внимания. Хотят знать, где мы были и чья кровь у нас на ботинках. Нам это не нужно. Шотландец перевел взгляд на мои раздвинутые бедра, по которым всё еще сочилась их густая белесая влага. — We need a release. A silent, obedient little hole that takes whatever we give her, — прошептал он с жестокой, первобытной прямотой, которая ударила меня наотмашь. (Нам нужна разрядка. Тихая, послушная маленькая дырка, которая принимает всё, что мы ей даем). Позади него раздались тяжелые шаги. Огромная фигура Саймона нависла над нами, заслоняя свет от окна. Я не видела его глаз, но ощущала обжигающий, сухой зной его тела. Британец не произнес ни слова. Он просто стоял там — огромный, безликий монстр, чье молчание подтверждало каждое слово напарника. Джон отпустил мой подбородок и легонько похлопал меня по обнаженному колену. — You’re perfect just the way you are, sweetie, — усмехнулся он, поднимаясь на ноги. (Ты идеальна такая, какая есть, сладкая). — Не забивай свою красивую головку глупостями. Просто раздвигай ноги, когда мы приходим. Мой вопрос разбился вдребезги о стену их искореженной реальности. Я опустила глаза на свои перепачканные колени, чувствуя, как щеки горят от токсичного стыда. Я получила свой ответ. Я никогда не стану для них человеком. Я была и останусь лишь удобным, молчаливым куском мяса, в который они спускают свою сперму и своих демонов. И самое страшное, что меня это действительно устраивало. Молчание и покорность были моими главными правилами выживания. Но однажды я нарушила их самым фатальным образом. В тот вечер они задерживались. Я перебирала вещи в шкафу в гостиной, пытаясь найти свой теплый кардиган, который куда-то засунула. На одной из полок, заваленной их пыльными армейскими рюкзаками, я нащупала нечто твердое. Потянула на себя. Это была тяжелая, черная папка. Из нее выскользнуло несколько листов бумаги. Я инстинктивно наклонилась и подняла их. И застыла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. На распечатках были схемы зданий, координаты, списки вооружения и... фотографии. Лица людей. Некоторые перечеркнуты красным маркером. Рядом с ними стояли цифры, похожие на суммы выплат. Мой мозг еще пытался осознать этот холодный, смертоносный компромат, когда за моей спиной с оглушительным лязгом распахнулась входная дверь. Они вернулись раньше. Я резко обернулась. Листы с фотографиями всё еще были зажаты в моих дрожащих пальцах. Саймон и Джон замерли на пороге. Воздух в комнате мгновенно стал плотным, удушающим, пропитанным чистой, концентрированной угрозой. Улыбка шотландца, с которой он обычно входил в мой дом, испарилась, словно ее стерли. Его светлые глаза превратились в два куска безжалостного льда. Он сделал шаг вперед, и его рука машинально, с пугающей скоростью скользнула к кобуре под курткой. Но Саймон оказался быстрее. Огромный британец преодолел расстояние между нами в два нечеловечески быстрых скачка. Я даже не успела пискнуть или выпустить проклятые бумаги. Его рука, затянутая в кевларовую перчатку, мертвой хваткой сомкнулась на моем горле. Он оторвал меня от пола, с силой впечатав спиной в дверцы шкафа. Дерево угрожающе затрещало. Листы из папки разлетелись по полу. Я захрипела, отчаянно хватаясь за его каменное, обтянутое черной тканью предплечье. Мои ноги беспомощно сучили в воздухе. Кислород мгновенно перекрыло. Я смотрела прямо в черные прорези его балаклавы и видела там абсолютную, черную пустоту. Он собирался убить меня прямо сейчас. Просто раздавить трахею, как гнилую ветку. — You stupid, nosy little bitch, — прорычал Саймон. Это был первый раз, когда я услышала от него не короткий приказ, а целую фразу. Его голос, вибрирующий от первобытной, концентрированной ярости, прокатился прямо по моим барабанным перепонкам. Британский акцент резал, как зазубренный нож. (Ты тупая, любопытная маленькая сука). Темнота начала застилать мое зрение. — Put her down, Ghost, — раздался холодный, стальной голос Джона. Шотландец подошел ближе, наклонился и хладнокровно собрал рассыпанные листы. — Not here. Too messy. (Опусти ее, Гоуст. Не здесь. Слишком много грязи). Гоуст. Призрак. Еще одно имя-позывной впечаталось в мой угасающий рассудок. Хватка на моем горле резко разжалась. Я рухнула на пол, судорожно глотая воздух, кашляя и заливаясь слезами. Мои колени были содраны, шея горела огнем. Они не дали мне прийти в себя. Саймон грубо, как мешок с мусором, вздернул меня за волосы и поволок к выходу. Джон следовал за нами с ледяным спокойствием, держа в руке тот самый черный матовый пистолет. Меня швырнули на заднее сиденье бронированного внедорожника. Захлопнулись двери. В машине стояла гробовая, удушающая тишина. Я сжалась в комок, дрожа так сильно, что стучали зубы. Мой рассудок бился в истерике. Это был конец. Я залезла туда, куда лезть было нельзя. Я увидела их настоящие лица — не просто садистов, а хладнокровных убийц, выполняющих грязные контракты. Машина сорвалась с места, покидая город. Знакомый маршрут. Они везли меня в тот самый лес, где всё началось. Только в этот раз это было не изнасилование. Это была казнь. Когда внедорожник остановился в глухой, непроглядной тьме среди деревьев, Саймон вытащил меня наружу за шкирку. Мои босые ноги увязли в сырой осенней грязи. Острые ветки царапали кожу, пока он тащил меня вглубь чащи. Он бросил меня на колени на небольшую поляну. Джон подошел следом. В его руке глухо звякнула тяжелая штыковая лопата, которую он вытащил из багажника. Он швырнул ее прямо мне под ноги. Черенок с глухим стуком ударился о мои дрожащие колени. — Dig, — приказал шотландец. (Копай). Его голос был лишен любых эмоций. Ни ярости, ни издевки. Только ледяная, профессиональная отстраненность палача. Я подняла на него заплаканные, безумные от ужаса глаза. Джон медленно, демонстративно поднял пистолет и направил дуло прямо мне в голову. Металлический щелчок снимаемого предохранителя разорвал тишину ночного леса. — Копай, — повторил он на русском, и ствол пистолета не дрогнул в его руке ни на миллиметр. Саймон стоял чуть поодаль, огромный, сливающийся с темнотой, как настоящий призрак. Он просто наблюдал, скрестив на груди свои мощные руки. Животный инстинкт выживания взял верх над парализующим ужасом. Трясущимися, обледеневшими пальцами я вцепилась в черенок лопаты. Слезы застилали глаза, я не видела земли под ногами, но начала копать. Мокрый, тяжелый грунт поддавался с трудом. Я задыхалась, всхлипывала, размазывая грязь по лицу. Мои руки стерлись в кровь, спину ломило. Я копала себе могилу, под прицелом человека, который еще вчера кормил меня с рук и ласково называл своей "зверушкой". Ямка становилась всё глубже. Метр за метром я приближала свой собственный конец. В голове пульсировала только одна мысль: это расплата. За мое молчание, за мое постыдное подчинение, за то, что я позволила им превратить себя в вещь. Теперь эта вещь сломалась, и они просто утилизируют ее.