Агнец для варвара

Посёлок назывался Хьяртхольм — Сердце Фьорда. Итан узнал это от Сигурда, который встретил их на причале. Молодой альфа успел куда-то сходить и вернуться с ломтём свежего хлеба в одной руке и вяленой рыбиной в другой. Он с хрустом откусывал хлеб на ходу и смотрел на Итана с тем же любопытством, что и прежде. — Хьяртхольм, — повторил он, не дожидаясь, пока омега переспросит. — Дом клана Серого Волка. Здесь родился Рагнар, здесь родился его отец и отец его отца. Тут наша главная кузница, наш храм, наш тинг...это как совет и наш порт. Если считать с хуторами вокруг, народу около трёх сотен душ. Зимой больше — охотники с гор спускаются. Итан молча кивнул, оглядываясь по сторонам. Он всё ещё чувствовал дрожь после разговора с Рагнаром на причале, и слова о Бьорне горчили на языке. Но он заставил себя смотреть, слушать, запоминать. Если ему предстоит жить здесь, а похоже, другого выбора у него нет, нужно хотя бы понимать, куда он попал. Хьяртхольм был не похож на Сент-Эйдан. Совсем. Там, на юге, дома строились из белого камня, с черепичными крышами и внутренними двориками. Улицы были мощёными, с фонтанами и цветочными клумбами. Даже в самых бедных кварталах чувствовалась рука порядка — всё было расчерчено, размечено, подчинено плану. Город был старым, обжитым, уютным. Здесь всё было иначе. Длинные приземистые дома из тёмного, почти чёрного дерева тянулись вдоль берега. Их крыши, поросшие зелёным мхом и травой, делали их похожими на спящих зверей, припавших к земле. Узкие мощёные крупным булыжником дорожки петляли между домами, то взбираясь на холм, то ныряя в низину. Никакого плана, никакой симметрии — дома стояли там, где было удобно их хозяевам. Над каждой крышей поднимался дымок, и воздух пах дымом, хвоей, водорослями и чем-то ещё — чем-то тёплым, живым, почти звериным. Люди на улицах тоже были не похожи на южан. Высокие, широкоплечие, в мехах и коже, с длинными волосами и бородами. Даже дети, бегавшие босиком по холодной земле, казались крепче и суровее своих южных сверстников. Женщины носили штаны и меховые безрукавки, на поясах у многих висели ножи. Альфы, беты, омеги — все здесь, казалось, были при деле: кто-то тащил корзину с рыбой, кто-то правил шкуры, кто-то чинил рыболовную сеть, растянутую между двумя столбами. При появлении Рагнара многие оборачивались. Кто-то кланялся, прижимая ладонь к груди. Кто-то выкрикивал приветствия на своём языке — гортанном, резком, совершенно непонятном Итану. Рагнар отвечал скупо, кивком или коротким словом, и шёл дальше, не замедляя шага. — Почему они не боятся его? — тихо спросил Итан у Сигурда, когда они проходили мимо группы женщин, которые, кажется, вовсе не обратили на вождя внимания, продолжая о чём-то оживлённо спорить. — А чего его бояться? — Сигурд пожал плечами. — Он справедливый. Строгий, но справедливый. Его уважают. — Он убил человека, — сказал Итан, и голос его дрогнул. — За то, что тот... за то, что тот просто... — Бьорн дважды ослушался прямого приказа, — перебил Сигур, и в его голосе не было ни осуждения, ни жалости. — Первый раз в твоём храме. Второй — когда схватил тебя на палубе. Если бы Рагнар простил его, каждый бы решил, что приказы вождя это так, пожелания. И тогда на следующем рейде кто-нибудь решил бы, что можно не слушаться вовсе. И кто-то бы погиб. Может, не один. Может, половина команды. Ты об этом подумал? Итан опустил глаза. Думать об этом не хотелось. Но где-то в глубине души он понимал, что в словах Сигурда есть своя правда. Жестокая, безжалостная, но правда. — Я не просил его убивать, — прошептал он. — Он знает, — сказал Сигурд мягче. — Но он вождь. И иногда ему приходится делать то, чего никто не просит.

***

Дом Рагнара стоял на холме, чуть поодаль от остальных. Он был больше, чем другие длинные дома и сложен не только из дерева, но и из серого камня, видно, очень старого, замшелого, вросшего в землю. У входа, по обе стороны от массивной дубовой двери, стояли два резных столба с изображениями волков — оскаленные пасти, прижатые уши, напряжённые для прыжка лапы. Искусная работа. Итан, сам того не желая, засмотрелся. — Это дом Волка, — сказал Рагнар, подходя ближе. Он заметил взгляд омеги и усмехнулся. — Мой прадед вырезал этих волков. Говорят, в них живут духи предков. Защищают от зла. — Вы верите в духов? — спросил Итан. — А ты веришь в своего Создателя? — Да. — Вот и я верю в духов, — Рагнар толкнул дверь и она с низким скрипом отворилась. — У каждого своя вера, маленький Светоносец. Ты ещё поймёшь это. Внутри было тепло. Большой очаг в центре главного зала горел, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные оружием и шкурами. Вдоль стен тянулись лавки, покрытые мехами. В углу стоял длинный стол из тёмного дерева, исчерченный следами ножей и времени. Пахло дымом, сушёными травами, смолой и чем-то ещё — может быть, мёдом, может быть, элем. Несколько человек уже были внутри. Старуха в тёмном платке, помешивавшая что-то в котле над очагом. Пара молодых парней, таскавших дрова. Высокий седой альфа с лицом, покрытым татуировками, который сидел в углу и точил меч. Все они обернулись, когда Рагнар вошёл, и склонили головы в знак приветствия. — Это Итан, — сказал Рагнар громко и в его голосе прозвучала власть, заставившая всех замереть. — Он мой пленник и мой гость. Он находится под моей личной защитой. Любое оскорбление в его адрес есть оскорбление в мой адрес. Любой, кто поднимет на него руку, ответит передо мной. Всем ясно? Тишина. Старуха у очага кивнула первой. Парни, таскавшие дрова, переглянулись и тоже кивнули. Седой альфа хмыкнул и вернулся к заточке меча. — Хорошо, — Рагнар повернулся к Итану. — Тебе покажут твою комнату. Располагайся. Я приду позже. — Комнату? — переспросил Итан. — Разве я не... разве вы не... — Ты не будешь спать в моей постели, — сказал Рагнар и уголки его губ дрогнули в усмешке. — Если сам не захочешь. Я же сказал — я не беру силой. А ты, пока, не хочешь... Он развернулся и вышел, оставив Итана стоять посреди зала с пылающими щеками и странным чувством — смесью облегчения и чего-то, похожего на разочарование. Впрочем, последнее он поспешно задавил. «Пока не хочешь». Это «пока» застряло в голове, как заноза.

***

Комната оказалась небольшой, но уютной. Узкое окно с мутной слюдяной пластиной вместо стекла выходило на фьорд. У стены стояла лежанка, застеленная мехами, — настоящая, не корабельная. В углу — маленький очаг, который можно было топить по ночам. На стене — масляная лампа в медной чаше. Итан сел на лежанку и впервые за несколько дней позволил себе выдохнуть. По-настоящему. Так, как выдыхают люди, которые долго шли и наконец добрались до убежища. Он не знал, сколько ему здесь предстоит пробыть. Не знал, что ждёт его завтра. Не знал, сможет ли когда-нибудь вернуться домой...в то, что осталось от дома. Но сейчас, в этой маленькой комнате с видом на фьорд, он был в безопасности. Относительной. Странной. Но безопасности. Он достал из заплечного мешка обрывки рясы — те самые, что спрятал в изголовье корабельной лежанки. Разложил их на коленях и долго смотрел на серебряное шитьё, испорченное кровью и грязью. Потом аккуратно сложил и спрятал под подушку. Создатель молчал, но Итан всё равно прошептал короткую молитву — за упокой души Иллария, за спасение своей души, за всех, кто остался в Сент-Эйдане. И за Рагнара. Самую короткую. Самую тихую. Почти нехотя. Но прошептал.

***

Ближе к вечеру в дверь постучали. Итан, задремавший на лежанке, вздрогнул и сел, протирая глаза. В комнате было темно — лампа погасла, а окно почти не давало света. — Войдите, — сказал он хрипло, ожидая увидеть Рагнара или, может быть, Сигурда. Но на пороге стояла та самая старуха, что помешивала котёл над очагом. В руках она держала поднос с едой: миска густой похлёбки, ломоть хлеба, кружка горячего травяного отвара. — Ужин, — сказала она скрипучим голосом. — Ешь. Хозяин велел. — Спасибо, — Итан принял поднос и поставил на лежанку рядом с собой. Старуха не уходила. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди и разглядывала Итана так, как разглядывают диковинного зверька, привезённого из-за моря. Её лицо было изрезано глубокими морщинами, как кора старого дерева, а глаза тёмные, цепкие, поблёскивали в полутьме. — Значит, ты и есть тот самый южный омега, — проговорила она наконец. — Светоносец. — Да, — ответил Итан, не зная, что ещё сказать. — Хм. — Старуха поджала губы. — Я думала, ты будешь выше. Или толще. А ты мелкий. Кожа да кости. Как тебя вообще земля носит? — Я... простите? — Ничего. — Она махнула рукой. — Ешь. Хозяин сказал — ты должен есть. И он прав. Если ты сдохнешь с голоду, он расстроится. А когда он расстраивается, всем плохо. Она развернулась, чтобы уйти, но задержалась на пороге. — Меня зовут Фрида, — бросила она через плечо. — Я здесь за хозяйку. Если что-то понадобится — спрашивай. Если не захочешь спрашивать — страдай молча. И вышла, плотно прикрыв дверь. Итан остался сидеть с подносом на коленях, глядя на закрытую дверь и пытаясь понять, что это сейчас было. Забота? Грубость? И то, и другое сразу? Эти северяне были странными — все до единого. Они говорили одно, делали другое, а думали, кажется, вообще третье. Он съел похлёбку. Она оказалась на удивление вкусной — густая, наваристая, с кусочками мяса и корнеплодов. Хлеб был грубым, но свежим. Отвар пах мёдом и травами и приятно согревал. Впервые за несколько дней Итан почувствовал себя почти хорошо. Почти...

***

Поздно вечером, когда посёлок за окном затих и только далёкий лай собак нарушал тишину, в дверь снова постучали. На этот раз это был Рагнар. Он вошёл, не дожидаясь ответа и сел на край лежанки так же, как тогда, на корабле. Только теперь он был без доспеха, в простой льняной рубахе и свободных штанах. Волосы распущены, лицо усталое, но довольное. — Как тебе комната? — спросил он. — Хорошая, — честно ответил Итан. — Тёплая. Удобная. — Фрида тебя не обижала? — Нет. Она... странная. Но не обижала. — Фрида странная, — согласился Рагнар. — Она была женой моего отца. Не матерью...мать умерла, когда я был маленьким. Отец женился на Фриде, чтобы было кому вести хозяйство. Она вырастила меня. И она единственный человек в этом доме, который может сказать мне в лицо, что я дурак и не поплатиться за это. Он усмехнулся и в его усмешке мелькнуло что-то, похожее на нежность. — Зачем вы пришли? — спросил Итан, и голос его прозвучал более резко, чем он хотел. Рагнар посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Хотел убедиться, что ты в порядке, — сказал он. — После всего... — Я не в порядке, — сказал Итан. — И никогда не буду в порядке...Вы столько ужасного сделали... — Да, — сказал Рагнар спокойно. — Всё так. — И вы даже не раскаиваетесь? Рагнар помолчал, прежде чем ответить. — Я раскаиваюсь в том, что хорошие люди умирают на войне, — сказал он наконец. — Твой Илларий. Те жители, которые не успели убежать. Даже капитан вашей стражи — он был храбрым человеком и достойным противником. Я сожалею, что они погибли. Но я не раскаиваюсь в том, что я сделал. Потому что у меня не было выбора. — Выбор есть всегда, — прошептал Итан. — Не всегда, — возразил Рагнар. — Иногда выбор — это либо твои люди, либо чужие. Либо твоя семья, либо чужая. И тогда ты выбираешь своих. Всегда. Это не хорошо и не плохо. Это просто природа. Так устроен мир. — Создатель учит, что все люди — братья, — сказал Итан. — Что нет своих и чужих. Что каждая жизнь священна. — Твой Создатель, наверное, очень мудрый, — сказал Рагнар. — Но он никогда не был вождём. Итан не нашёлся с ответом. Он просто сидел, глядя на свои руки, сложенные на коленях, и чувствовал, как внутри борются два чувства — ненависть и что-то ещё, чему он не мог дать названия. — Я не прошу тебя простить меня, — сказал Рагнар тихо. — Я не прошу тебя понять. Но я прошу тебя дать себе время. Время, чтобы освоиться. Время, чтобы увидеть, что север — это не только кровь и война. Здесь есть и другое: жизнь...красота...люди. Он поднялся и направился к выходу, но задержался на пороге. — Завтра я покажу тебе окрестности, — сказал он. И вышел, оставив Итана одного. Омега долго сидел в темноте, глядя на закрытую дверь. Его мысли путались, а в груди разрасталась странная, непонятная пустота. Он думал об Илларии. О Сент-Эйдане. О Бьорне, который заслуживал наказания, но, может быть, не смерти. О Рагнаре, который убивал без колебаний, но разговаривал с ним, Итаном, с такой странной, почти нежной серьёзностью. Он не знал, что думать. Он не знал, что чувствовать. И, наверное, именно это было самым страшным — неопределённость. Когда враг был просто врагом, всё было ясно. Но что делать, когда враг начинает казаться человеком? Ответа у него не было. Он лёг, закутался в меховое одеяло и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но когда пришёл — глубокий, спокойный, без сновидений. И это было лучшее, что случилось с ним за последние дни.