Агнец для варвара

Первый день течки был самым лёгким. Итан ещё мог думать. Мог молиться — пусть слова давались с трудом, пусть мысли путались, но он ещё контролировал себя. Отвар, который принесла Фрида, приглушил самые острые симптомы. Жар в теле стал терпимым, влага между бёдер не такой обильной. Он лежал на лежанке, закутанный в меха, и пытался читать старый свиток, который ему дал Торвальд, но строки расплывались перед глазами. К вечеру стало хуже. Жар вернулся не лихорадочный, не болезненный, а какой-то другой. Тягучий, глубокий, пульсирующий где-то в самом низу живота. Он растекался по телу горячими волнами, заставляя кожу гореть, а дыхание сбиваться. Итан скинул одеяло, но холоднее не стало. Он перевернулся на живот, потом на спину, потом снова на живот. Ни одна поза не приносила облегчения. Он молился... — Создатель... Свет милостивый... дай мне сил... прошу тебя... — слова срывались с губ шёпотом, прерывистые, сбивчивые. — Я знаю, что ты слышишь меня. Я знаю, что ты не оставишь меня. Ты никогда не оставлял. Даже там, в святилище, когда всё горело, когда Илларий упал, когда меня... когда они... Он осёкся. Потому что вдруг понял: там, в святилище, Создатель тоже молчал. Он молился и тогда... отчаянно, истово, но ответа не было. Не было защиты. Не было спасения. Только руки варваров, рвущие рясу, и холод алтаря под спиной, и глаза, серые, холодные, смотрящие на него сверху вниз. — Ты слышишь меня? — прошептал Итан в темноту. — Ты вообще когда-нибудь меня слышал? Тишина... Оглушительная, звенящая тишина, в которой не было ничего: ни голоса, ни знака, ни отблеска Света. Только его собственное дыхание, частое и влажное. Только его собственное тело, горящее изнутри. Что-то надломилось в нём в этот момент. Что-то, что держалось все эти недели держалось на молитвах, на памяти об Илларии, на обрывках рясы, спрятанных под подушкой. Он вдруг осознал, что молится в пустоту. Что его слова уходят в никуда. Что Создатель, которому он посвятил всю свою жизнь, молчит... Молчит... Молчит... Молчит... И от этого молчания было больнее, чем от течки. Итан зарылся лицом в подушку и закричал. Глухо, сдавленно, в мех. Крик перешёл в рыдание, рыдание в судорожные всхлипы. Он плакал и слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом, а тело продолжало гореть, и жар становился всё невыносимее. Его пальцы, словно сами по себе, скользнули вниз, под рубаху, туда, где между ног было мокро и горячо. Он коснулся себя и застонал. Громко. Слишком громко для человека, который давал обет безбрачия, но ему было уже всё равно. Создатель молчал...обеты больше не имели смысла. Он трогал себя неумело, робко ибо Светоносцев не учили этому, им запрещали даже думать об этом, но тело знало... Тело омеги, созданное для продолжения рода, знало, что делать. Его пальцы скользнули внутрь туда, где было тесно, горячо, влажно и он застонал снова, теперь уже не от боли, а от странного, пугающего, запретного наслаждения. — Прости... — шептал он, двигая пальцами, выгибая спину, кусая губы до крови. — Прости меня... Создатель... прости... я не могу... я не... Он трахал себя пальцами грубо, отчаянно, как будто наказывая своё тело за то, что оно предало его. Слёзы текли по щекам, а стоны становились всё громче. Он представлял, против воли, против всех своих клятв, что это не его пальцы. Что это другие пальцы. Грубые, мозолистые, с въевшейся в кожу сталью. Что это другие руки держат его за бёдра. Что это другой голос шепчет ему на ухо: «Ты мой». Он кончил резко, неожиданно, с громким вскриком и обмяк на мокрых от пота мехах. А потом заплакал снова. — Прости меня... — шептал он в темноту. — Прости... Но ответа не было.

***

Рагнар не находил себе места. Он сидел в главном зале, пытаясь читать донесения с восточных перевалов, но буквы расплывались перед глазами. Встал. Прошёлся по комнате. Сел снова. Взял кружку с элем — отставил, не сделав ни глотка. Запах! Этот чёртов запах был повсюду. Он пропитывал весь дом...сладкий, цветочный, омежий, просачивался сквозь стены, сквозь двери, сквозь всё. Каждый раз, когда Итан стонал, а он стонал часто, очень часто, Рагнар чувствовал, как внутри что-то сжимается. Желание. Голод. Жажда. Он хотел его...Хотел грубо, жёстко, до хруста костей. Хотел войти в эту комнату, сорвать с омеги одежду, прижать к лежанке и взять так, как альфа берёт омегу во время течки. Без нежности. Без колебаний. Так, как требовала его природа. Но он не мог. «Я буду ждать. Если ты придёшь — я буду здесь. Если нет — я пойму». Он сам это сказал. Сам дал слово и теперь это слово держало его крепче любых цепей. Он, Рагнар, вождь клана Серого Волка, который брал всё, что хотел, не мог взять этого хрупкого, упрямого омегу. Потому что пообещал. Потому что это было бы неправильно. Потому что... Потому что он не хотел, чтобы Итан пришёл к нему от боли. Он хотел, чтобы Итан пришёл к нему от желания. — Как он там? — спросил он у Фриды, когда старуха вышла из комнаты омеги с пустой кружкой из-под отвара. — Так же, как и час назад, — ответила Фрида. — И два часа назад. И три. Ты спрашиваешь каждые полчаса, Рагнар. Если тебе так интересно — иди и посмотри сам. — Я не могу! — Можешь. Просто не хочешь. — Я дал слово. Фрида покачала головой и поставила кружку на стол. — Знаешь, в чём твоя проблема, мальчик? — сказала она, и в её голосе прозвучала старая, усталая нежность. — Ты думаешь, что быть вождём — это всегда быть сильным, но иногда быть сильным — это уметь ждать. Ты ждёшь. Это хорошо. Но не переусердствуй. Он может не прийти. Не потому, что не хочет. А потому, что слишком боится. Или слишком горд. Или слишком верен своему мёртвому богу. — И что мне делать? — Ничего, — Фрида пожала плечами. — Просто будь рядом. Этого достаточно. Она ушла к очагу, оставив Рагнара наедине с его мыслями.

***

Второй день был хуже. Итан уже не вставал с лежанки. Он лежал, свернувшись в клубок и тихо скулил. Отвар помогал, но не так, как в первый день. Жар становился сильнее. Желание острее. Он трогал себя почти постоянно... пальцы уже болели, но он не мог остановиться. Каждый раз, когда он кончал, наступало короткое облегчение, а потом всё начиналось заново. Он больше не молился... Не мог. Слова застревали в горле. Создатель молчал или, может быть, его никогда и не было. Может быть, всё, чему учил Илларий, было ложью. Может быть, Свет был просто огнём в трёх чашах на алтаре красивым, тёплым, но не более. Может быть, никакого Создателя нет, а есть только этот жар, эта боль, это тело, которое хочет, хочет, хочет... Итан плакал. Плакал и трогал себя и шептал сквозь слёзы: — Прости меня... прости... я знаю, что ты, наверное, не слышишь... но прости... Он не знал, к кому обращается. К Создателю, которого больше не чувствовал? К Илларию, который был мёртв? К Рагнару, который ждал за дверью? Ко всем сразу? Или ни к кому?

***

Третья ночь была самой тёмной. Рагнар не спал. Он лежал в своей комнате, глядя в потолок, и слушал. Стоны за стеной стали громче... отчаянные, голодные, полные такой муки, что у него сжимались кулаки. Запах омеги стал густым, как патока, он просачивался даже сквозь плотно закрытую дверь, заполняя лёгкие, туманя разум. Член стоял так, что было больно. Рагнар скинул штаны и обхватил себя рукой. Грубо, без нежности, так, как привык. Он не был святым. Он не давал обетов. Он был альфой и его тело требовало разрядки. Он начал двигать рукой и перед глазами встала картина: Итан. Не тот измученный, заплаканный Итан, что лежал сейчас за стеной, а другой. Тот, что улыбнулся на поляне, глядя на фьорд. Тот, что сидел рядом с ним за столом, прижимаясь плечом к плечу. Тот, чьи светлые волосы рассыпались по алтарю святилища, а грудь была обнажена под разорванной рясой. Он представлял, как входит в него. Как тот стонет не от боли, а от наслаждения. Как выгибается навстречу. Как шепчет его имя... не «мой вождь», а просто «Рагнар». Как царапает его спину ногтями. Как его тело сжимается вокруг члена... тугое, горячее, влажное. — Итан... — выдохнул он, изливаясь в собственную ладонь. Облегчение было коротким. Через минуту желание вернулось снова. «Если ты придёшь — я буду здесь». Но Итан не приходил.

***

На четвёртый день течка немного отступила. Итан лежал на лежанке, обессиленный, опустошённый, но уже способный мыслить. Жар всё ещё тлел внизу живота, но уже не пожирал его заживо. Он мог говорить. Мог пить отвар, не проливая его на подушку. Мог даже сидеть, хотя голова кружилась, а ноги были ватными. В дверь постучали. — Войдите, — прошептал он. Фрида вошла с кружкой свежего отвара и поставила её на столик у лежанки. Она посмотрела на Итана, на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на искусанные в кровь губы, и вздохнула. — Тебе нужно что-нибудь? — спросила она. — Еда? Вода? Ещё одеяло? Итан покачал головой. Потом замер. Его пальцы вцепились в край мехового одеяла, а в глазах мелькнуло что-то странное, смесь стыда и отчаянной, животной потребности. — Фрида, — прошептал он. — Можно... можно мне... — Что? — Вещь, — выдохнул он и его щёки залились краской. — Вещь вождя. Какую-нибудь...плащ...рубаху. Что угодно! То, что пахнет им. Фрида молчала, глядя на него. Итан ждал осуждения, насмешки, чего угодно, но старуха только кивнула. — Я спрошу у него. Она вышла, плотно закрыв дверь. Рагнар был в главном зале как всегда, сидел над картами и свитками, делая вид, что работает. Когда Фрида подошла, он поднял на неё красные от недосыпа глаза. — Что? — спросил он резко. — Ему хуже? — Ему лучше, — ответила Фрида. — Настолько, что он попросил твою вещь. Что-нибудь, что пахнет тобой. Рагнар замер. Его лицо, измученное тремя днями воздержания и тревоги, на мгновение дрогнуло. — Он попросил? — переспросил он. — Сам? — Сам. Я не предлагала. Рагнар встал. Подошёл к сундуку в углу и вытащил оттуда меховой плащ тот самый, что был на нём в день набега, когда они впервые встретились. Тот, что ещё хранил его запах, моря, хвои, мускуса. Он поднёс его к лицу, вдохнул, словно проверяя, достаточно ли сильно пахнет и протянул Фриде. — Держи... Фрида взяла плащ и, прежде чем уйти, бросила на Рагнара взгляд. — Ты молодец, — сказала она тихо. — Терпишь. — Я не молодец, — ответил Рагнар. — Я просто дал слово. Фрида хмыкнула и пошла к комнате Итана. Итан взял плащ дрожащими руками. Он прижал его к лицу, вдохнул глубоко, жадно и чуть не застонал от нахлынувшего чувства. Запах Рагнара. Его альфы. Того, кто защищал его, ждал его, хотел его, но не брал силой. Того, кто дал слово и держал его. — Спасибо, — прошептал он Фриде. Та молча кивнула и вышла. Итан остался один. Он закутался в плащ, тяжёлый, колючий, горячий и лёг на лежанку. Запах окутывал его, проникал в каждую клеточку, смешивался с его собственным, омежьим, создавая дурманящий коктейль, от которого кружилась голова. Он перевернулся на живот. Плащ лежал под ним и мех щекотал обнажённую кожу. Его пальцы снова скользнули вниз, туда, где было мокро, горячо, жаждуще. Он ввёл в себя два пальца грубо, глубоко и застонал. Теперь это был не стон боли. Это был стон желания! — Рагнар... — выдохнул он и это имя сорвалось с губ само, непроизвольно, как будто всегда было там, в самой глубине его существа. — Рагнар... мой вождь... Он трахал себя пальцами грубо, отчаянно, представляя, что это его пальцы. Его руки. Его тело. Его запах окутывал Итана со всех сторон и впервые за три дня течка приносила не только муку, но и наслаждение. Настоящее. Полное. Такое, от которого темнело в глазах и перехватывало дыхание. — Прости меня, — шептал он, но теперь эти слова были обращены не к Создателю. — Прости, что я не могу... что я не прихожу... я хочу... как я хочу... Он кончил сильно, с громким стоном, который наверняка был слышен за стеной и замер, тяжело дыша. Плащ всё ещё пах Рагнаром. Итан уткнулся в него лицом и закрыл глаза. Где-то глубоко внутри, под слоем стыда и обетов, что-то менялось. Что-то, чему он ещё не мог дать названия, но он знал: когда течка закончится, ему придётся сделать выбор. И этот выбор пугал его больше, чем всё, что случилось с ним раньше...