Лес признал тебя, Хён

Следующий день начался без солнца. Небо затянуло низкими, серыми облаками, и лес притих, будто затаил дыхание перед долгим дождём. Хёнджин сидел у ручья, на том самом месте, где впервые увидел Феликса, и рассеянно кидал в воду сухие травинки. Течение подхватывало их, кружило и уносило куда-то в темноту под корнями старого дуба. Торговец думал о том, что уже неделю не видел ни одной живой души, кроме лесного духа, и что странным образом это его больше не пугало. Пугало другое. Что однажды лес всё-таки решит его отпустить, и ему придётся уйти. — Ты опять сидишь здесь. Голос раздался сзади — мягкий, с тем самым шелестящим эхом, которое делало его не совсем человеческим. Хёнджин обернулся. Феликс стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к дереву. Его белые волосы были перекинуты на одну сторону, рога чуть запотели от влажности. — А куда мне идти? — спросил Хван, усмехаясь. — Ты сам сказал: лес не отпускает. — Ты даже не пытался искать дорогу. — Я искал. В первые дни. Ликс помолчал, покусывая губу. Потом медленно, бесшумно пересёк пару метров и сел рядом, не на расстоянии, а близко, рукой подать. От него пахло нагретой корой и чем-то сладким, как лесные цветы после дождя. — Ты изменился, — сказал он вдруг. — Я? — Хёнджин поднял бровь. — Ты больше не пахнешь жадностью. Торговец усмехнулся и откинулся назад, опираясь на локти. Он смотрел на серое небо, на верхушки деревьев, на белые волосы Феликса, которые светились даже в пасмурный день. — Наверное, потому что мне больше ничего не нужно, — ответил он. — У меня есть еда, вода и... ты. Фел склонил голову набок, и его рога задели низкую ветку. С неё сорвалась капля росы и упала ему на щёку. Он даже не заметил. — Расскажи мне о мире людей, — попросил он, и в его голосе зазвенело то самое, детское любопытство, которое Хёнджин уже начал узнавать. — Только честно. Что там, за лесом? Хван повернулся к нему, поджав под себя ногу. — Ты правда хочешь знать? — Да. Ты первый человек, который говорит со мной. Все остальные либо убегали, либо пытались убить. А ты рассказываешь. И Хёнджин начал рассказывать. Он говорил о городах, каменных муравейниках, где люди живут так близко друг к другу, что между домами не растут деревья. О воздухе, который пахнет дымом, специями и гнилью. О рынках, где можно купить всё: от булавки до драгоценного камня, от живой курицы до старой книги. О деньгах — странных жёлтых и серебряных кругляшах, за которые люди готовы предать, украсть и даже убить. О том, что еду не берут у леса, а выращивают в грязи или вовсе покупают за те самые кругляши. Феликс слушал, затаив дыхание. Его глаза стали круглыми, как две луны, а короткий хвостик то вздрагивал, то прижимался к телу, живой индикатор удивления и непонимания. — Зачем им столько вещей? — спросил он, когда Хёнджин сделал паузу. — Разве еды не даёт лес? Разве вода не течёт в ручьях? — В городах нет леса, Ликс. Там только камень. — Совсем нет? — он выглядел потрясённым. — Даже одного дерева? — Иногда сажают. Но они чахлые. Им не хватает земли и света. Фел нахмурился, переваривая услышанное. Его рога чуть качнулись назад. Признак глубокой задумчивости. — Это ужасно, — сказал он наконец. — Как они там живут? — Привыкли. Они не знают другого. — А ты? — Ликс повернулся к нему. — Ты привык? Хёнджин задумался. Он смотрел на плавающих облачных зайчиков над кронами, и впервые за долгое время пытался честно ответить на этот вопрос. — Я думал, что привык, — сказал он. — Я родился в городе. Мой отец был портным, мать — прачкой. Мы жили в одной комнате, и я помню, как она плакала, когда у нас не было денег на хлеб. Я поклялся себе, что никогда не буду бедным. Что у меня всегда будет еда, кров и золото в кармане. — А сейчас? — тихо спросил Фел. — А сейчас я сижу в лесу, у меня нет ни одной монеты, и... — он запнулся. — Я счастливее, чем когда-либо. Ликс моргнул. Его губы дрогнули в робкой, неуверенной улыбке. — Потому что ты свободен? — Потому что я не один. Они замолчали. Где-то в кроне дуба запела птица — та самая, с переливчатой, нездешней песней. Ветер тронул ветви, и с них сорвались новые капли, забарабанив по листьям. — Расскажи ещё, — попросил Феликс. — О море. Ты говорил, что видел его однажды. — Да. — Хёнджин улыбнулся, радуясь смене темы. — Оно огромное. Бесконечное. Вода в нём солёная, как слёзы, и такого цвета, как твои глаза в сумерках, тёмно-синяя, почти чёрная. Когда стоишь на берегу, кажется, что мир заканчивается. И в то же время, что он только начинается. — Солёная, — повторил Фел, пробуя слово на вкус. — Как слёзы. А в нём живут деревья? — Нет. В море живут рыбы, большие и маленькие. И ещё существа, похожие на цветы, только они двигаются. И волны. — Что такое волны? — Это когда вода поднимается и опускается. Как дыхание. Море дышит, так же как твой лес. Ликс прикрыл глаза, пытаясь представить. Его короткий хвостик чуть заметно качнулся из стороны в сторону задумчиво, почти мечтательно. — Я хотел бы увидеть море, — сказал он. — Но я не могу уйти далеко. — Я знаю. — Хёнджин коснулся его руки. — Но я могу рассказывать тебе о нём. И о звёздах над пустыней. И о снежных горах. Я много где был. — А о звёздах? — Феликс открыл глаза. — Расскажи о звёздах. Они там такие же, как здесь? — Такие же, — Хван поднял голову, хотя звезд еще не было видно. — Только в городе их плохо видно. Слишком много дыма. Слишком много огней. Люди придумали себе маленькие звёзды на земле и забыли о больших. — Это грустно, — сказал Фел. — Забыть о звёздах. — Да. Грустно. Они снова замолчали. Дождь всё не начинался, но воздух стал ещё гуще, напитываясь влагой и запахом прелой листвы. Феликс сидел, обхватив колени руками, и Хёнджин видел, как в его голове крутятся мысли — непривычные, новые, но уже не пугающие. — Почему люди убивают друг друга? — спросил вдруг Ликс. — Ты говорил о войнах. О грабежах. Об охотниках. Разве им не жалко? Хван выдохнул. Этот вопрос он ждал. И боялся его. — Не знаю, — честно ответил он. — Иногда из-за жадности. Иногда из-за страха. Иногда из-за того, что просто не понимают. Не понимают, что другой тоже живой. — Как я, — прошептал Фел. — Они не понимают, что я живой. — Да. — Хёнджин сжал его пальцы. — Но я понимаю. Ликс поднял на него глаза, и в них стояли слёзы — светлые, чистые, не похожие на человеческие. Но он не плакал. Просто смотрел. — Ты странный, — сказал он. — Ты очень странный человек, Хван Хёнджин. — Ты уже говорил. — Потому что это правда. Они просидели так до вечера. Разговоры текли, как ручей — то быстрее, то медленнее, то замолкая, то снова набирая силу. Хёнджин рассказывал о том, как люди строят дома, как пекут хлеб, как рождаются и умирают. О том, почему носят одежду, если можно ходить в своей коже. О том, что такое любовь и почему о ней слагают песни. Феликс задавал вопросы, наивные, странные, неожиданные, и Хёнджин отвечал. Иногда смеялся, иногда задумывался, иногда не находил слов. Но ему нравилось. Ему нравилось видеть, как загораются глаза Ликса, как его короткий хвостик оживает, то вздрагивает от удивления, то прижимается к телу в моменты испуга, то чуть заметно покачивается, когда он обдумывает услышанное. Как рога чуть светятся изнутри, когда он узнаёт что-то новое. Он даже не заметил, как изменился ветер. Хвостик Феликса взметнулся вверх и задрожал мелкой, напряжённой дрожью. Ноздри раздулись, втягивая воздух, и лицо, только что расслабленное, светлое, стало бледным, как лунник в сумерках. — Что? — спросил Хёнджин, мгновенно напрягаясь. — Люди, — прошептал Ликс. — Чужие. Я чувствую их. Там, у восточной границы. — Он говорил иначе, чем минуту назад, музыкальные ноты исчезли, остался только звонкий, дрожащий шёпот. — У них железо. И огонь. — Охотники? — Хуже. — Фел повернулся к нему, и в его огромных глазах плескался тот самый страх, который Хёнджин видел в первый день у ручья. — Браконьеры. Они ищут меня. Я слышу их мысли. Они знают, что в этом лесу живёт дух. Они шли сюда несколько дней. И они не остановятся. Хван вскочил на ноги, забыв о мешке с амулетами, о костре, обо всём. Его рука сама легла на рукоять ножа, который он всегда носил на поясе. — Сколько их? — Трое. Может быть, четверо. Модет больше... — Ликс принюхался, и его лицо исказилось, как от боли. — Они уже близко. У них луки, сети, факелы. Они идут с двух сторон. Они хотят окружить поляну. — Тогда уходим, — сказал Хёнджин, хватая его за руку. — Ты знаешь, где спрятаться? — Знаю, но... — Фел запнулся, и его хвостик прижался к пояснице, мелко подрагивая. — Хён, они не уйдут. Они будут искать, пока не найдут. Лес может запутать их, но не навсегда. А если они найдут сердце леса... Он не договорил. Но Хёнджин понял. — Мы не дадим им этого сделать, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он сам ожидал. — Ты не один, Ликс. Я с тобой. Феликс поднял на него глаза. В них всё ещё был страх, но теперь к нему примешивалось что-то ещё, может быть, удивление. Может быть, надежда. — Ты... ты правда останешься? — Я же сказал: я не прошу тебя показывать дорогу. Я не уйду. Где-то на восточной границе леса хрустнула ветка. Не просто треснула, сломалась под чьей-то тяжёлой ногой. Птица в кроне дуба замолкла на полусвисте. Ветер стих, будто лес сам задержал дыхание. — Они здесь, — прошептал Ликс. И тьма вокруг поляны стала гуще.