Протокол Импорта-4

Канон — сука Я проснулся с чувством, что меня переехал поезд, а потом этот поезд решил сдать назад и переехать ещё раз. Не потому что я плохо спал. Наоборот — я спал просто отлично. Слишком отлично. Проблема была в том, что мне снилось. Я лежал на футоне, смотрел в потолок и медленно переваривал тот факт, что провёл всю ночь в компании Микото Учиха. В моих снах. В довольно... откровенных снах. Причём Микото была не просто матерью моих приёмных братьев — она была главной героиней этого дурацкого ментального кино, которое моя инь-составляющая решила мне устроить. И, судя по всему, она не собиралась останавливаться. — Ты издеваешься надо мной? — прошептал я в пустоту. Лис внутри меня фыркнул. — Ты сам виноват. Мальцу твоему тринадцать лет, гормоны бушуют. А ты ещё и подпитываешь его Инь-составляющую своей взрослой психикой. Вот результат. Вместо того чтобы смотреть на красивых куноичи из Академии, он теперь будет видеть во сне свою приёмную мать. Поздравляю, кукловод. Ты создал себе идеальный кошмар. — Заткнись, — буркнул я, садясь на футоне. — Это не смешно. — Для меня — очень. Я потёр лицо ладонями и попытался собраться. Во-первых, нужно было выбросить из головы эти дурацкие сны. Во-вторых, нужно было понять, что происходит с каноном. Потому что я уже несколько дней ждал, когда начнётся второй этап экзамена на чунина. Ждал, что по сценарию должно было произойти что-то конкретное. Анко Митараши. Красивая. Сексуальная. С диким характером и любовью к острым ощущениям. По канону она должна была влететь в окно, растопырить транспарант на четыре куная, устроить шоу и показать нам свои... ну, вы поняли. Я, как нормальный взрослый мужик в теле подростка, должен был получить порцию эстетического удовольствия. Но этого не случилось. Вместо того чтобы разбить стекло и продемонстрировать нам красивые круглые сиськи госпожи Митараши, канон отправил нас по домам. Просто так. Без объяснений. Без шоу. Без Анко. И вот теперь я сидел на футоне, злой, невыспавшийся и с чувством глубокого разочарования. — Это всё ты, — сказал я Лису. — Я? — фыркнул Кьюби. — Это ты сломал канон своим вмешательством. Поздравляю. Ты лишил себя зрелища. — Я не лишал себя зрелища. Я просто... оптимизировал сюжет. — Оптимизировал, значит, — хмыкнул Лис. — Ну да. Оптимизировал так, что теперь вместо красивой женщины с сиськами будешь учить близнецов синергии. Отличная оптимизация, кукловод. Прямо шедевр. — Заткнись, — повторил я, вставая. Дом Учиха встретил меня привычным шумом. Где-то на кухне гремела посудой Микото — моя мачеха, с которой у меня теперь были очень сложные отношения. С одной стороны, она была хорошей женщиной и заботливой матерью. С другой — я видел её во сне голой, и это было крайне неловко. Я старался не смотреть на неё, когда заходил на кухню. — Наруто-кун, — сказала она, не оборачиваясь. — Саске уже ушёл на тренировку. Он сказал, что не будет завтракать. — Ясно, — кивнул я, беря с полки баночку молока. — Ты выглядишь бледным, — заметила она, бросая на меня быстрый взгляд. — Плохо спал? Я почувствовал, как уши начинают гореть. — Спал я отлично, Ми-чан. Правда вот сны были... специфические, — пробормотал я, стараясь максимально сосредоточиться на содержимом баночки с молоком, чтобы не встретиться с ней взглядом. — Специфические? — она мягко улыбнулась, и в этом взгляде было столько материнской заботы, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Надеюсь, тебе приснилось что-то вдохновляющее. — Ми-чан, мне тринадцать, а рядом вы. — буркнул я, — ещё и вчера Митараши не показали... Тупо после письменного экзамена выгнали из аудитории. А у меня, между прочим были эстетические планы на топологию госпожи Анко! — Эстетические планы? — Микото приподняла бровь, и в её голосе прозвучали нотки искреннего любопытства. — Наруто-кун, ты становишься всё более... эксцентричным в своих формулировках. Я закатил глаза: — Я хотел посмотреть на Митараши в этой её сеточке, Ми-чан! — воскликнул я, вскидывая руки. — Как ценитель отличных графиков функций и изгибов, я чувствовал, что канон задолжал мне этот визуальный бонус. А в итоге что? Выгнали! Никакого праздника! Ещё и сны эти дурацкие. Бесит! Ми-чан, можно просьбу? Микото замерла, медленно отставив чашку с чаем. В её глазах плясали смешинки, которые не предвещали ничего хорошего. Она знала, что когда я перехожу на «просьбы» в таком тоне, это либо закончится либо гениальным изобретением, либо катастрофой локального масштаба. — Слушаю тебя, Наруто-кун, — пропела она, складывая руки на груди. — Вырубите мне либидо, а? Хотя бы на время экзаменов. Перебалансируйте гормоны в мозгу, чтобы не отвлекало от расчетов, — я посмотрел на неё максимально страдальческим взглядом. — А то я сейчас выйду в Лес Смерти, и вместо того чтобы считать траекторию кунаев, буду думать о том, как бы найти симпатичную куноичи и немедленно начать с ней размножаться! Микото замерла, и на мгновение в комнате стало слишком тихо. Я увидел, как в её зрачках промелькнул едва заметный отблеск, и по воздуху разлилась странная, почти осязаемая прохлада. Она не двигалась, но я почувствовал, как пространство вокруг неё структурировалось. Это было то самое ощущение, когда профессионал-манипулятор находит в системе уязвимость и просто нажимает кнопку «Сброс». — Ты просишь меня вмешаться в твою биологию, Наруто-кун? — её голос стал необычайно мягким, почти шелковым. — Ты хочешь, чтобы я «подкрутила» твои настройки ради эффективности? — Именно! — воскликнул я, не осознавая, что только что предложил самому опасному человеку в этом доме залезть мне в мозг и гормоны. — Мне надо сфокусироваться на выживании, а не воевать с собственной эндокринкой. Считайте это техническим обслуживанием организма. Она помолчала, после чего очень спокойно уточнила: — Ты же контур против меня делал. — Было такое, — кивнул я. — Я развеял клона. — Сам? — Угумс. — Осознанно? — Ми-чан! Она смерила меня взглядом, но всё же, помедлив, кивнула. — Хорошо. Микото сделала один короткий, почти незаметный жест пальцами, словно перебирая невидимые струны в воздухе. В тот же миг я почувствовал странный холодок, пробежавший от основания черепа вниз по позвоночнику, а затем что-то похожее на легкий щелчок в области гипофиза. Внезапно мир вокруг изменился. Не визуально — нет, стены всё так же были обклеены бумагой, а чайник всё так же дымился. Но внутренний шум, этот постоянный, зудящий фон из желания чего-то-такого-и-сразу-там, просто... выключился. Словно кто-то нажал кнопку «Mute» на радиостанции, которая вещала только о том, как сексуально выглядит сеточка Анко и какие формы у Микото. Я замер, хлопая глазами. Пустота. Абсолютная, кристально чистая ментальная тишина. Теперь я смотрел на Ми-чан, и она была просто очень красивой женщиной, которая очень умело готовит завтрак. Никаких вспотевших ладоней, никакого сбитого дыхания, никаких картинок из снов. — Ого, — выдохнул я. — Матушка, вы и раньше были Ангелом Воды. Но я считаю это несправедливым. Вы — боженька! Микото довольно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное, хотя она и продолжала выглядеть как воплощение кротости. Она медленно подошла ко мне и поправила воротник моей куртки, её пальцы на мгновение задержались на моей шее. Раньше этот жест вызвал бы у меня внутренний пожар и сбой в системе координат, но сейчас я чувствовал только приятное тепло и абсолютный покой. — Теперь ты можешь сосредоточиться на своих расчетах, Наруто-кун, — прошептала она. — Но помни: я лишь временно перенаправила потоки. Гормоны — это не только страсть, но и агрессия, азарт, воля к победе. Если я выкручу одну ручку слишком сильно, остальные могут начать сбоить. Я почувствовал, как внутри меня зашевелился Лис. — Ну и ну, — проворчал Кьюби. — Теперь ты не просто кукловод, ты — кастрированный кукловод. Поздравляю, ты только что добровольно сдал свои яйца в аренду женщине, которая может переписать твою личность, просто поглаживая кота. Ты хоть понимаешь, насколько это опасно с точки зрения системной безопасности? — Кью, если она меня не "развяжет", я только спасибо скажу. Мне тридцать пять в общей сложности, я не хочу снова переживать грёбаный пубертат, — огрызнулся я, чувствуя, как ясность в голове становится почти пугающей. Я чувствовал себя так, словно кто-то выключил в комнате старый, гудящий холодильник, который работал годами: сначала кажется, что стало слишком тихо, но потом понимаешь, что наконец-то можешь слышать собственные мысли. Я посмотрел на свои руки — они не дрожали. Пульс был ровным, как линия горизонта. Мой мозг теперь работал не как перегретый процессор, пытающийся обработать запрос на «поиск красивых женщин», а как чистый терминал. — Ну и где же ты был? — раздался за спиной знакомый голос, в котором сквозила легкая смесь раздражения и нетерпения. Саске стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он выглядел как обычно — застегнутый на все пуговики, с выражением лица «я выше всего этого мира», но его взгляд зацепился за мое странное, абсолютно безмятежное выражение лица. — Ты какой-то... серый, — заметил он, прищурившись. — Обычно ты либо скачешь как заведенный, либо выглядываешь из-за стола с таким видом, будто планируешь захват мира. А сейчас ты выглядишь так, будто стал частью интерьера. — Матушка полечила мне голову. Теперь хоть немножко дышать полегче, — ответил я, и мой собственный голос показался мне слишком ровным, почти механическим. Я подошел к Саске и похлопал его по плечу. Обычно в такие моменты во мне кипел какой-то невидимый азарт, желание поддеть его или выплеснуть избыток энергии. Сейчас же я чувствовал себя так, будто мой внутренний двигатель перевели в режим энергосбережения. Это было странно, но чертовски удобно. Мозг, освобожденный от гормонального шума, начал автоматически индексировать информацию: влажность воздуха, угол наклона плеча Саске, едва заметный ритм дыхания матери за спиной. Всё стало данными. — Пошли уже, — буркнул Саске, хотя в его глазах промелькнуло замешательство. — Экзамен на одиннадцать, у сорок четвёртого полигона. Я выдохнул, натянул сандалии и выскочил на улицу. В груди бурлило полузабытое кристально ясное восприятие, каким оно было до моей смерти. Без глупостей, без круглых сисек Анко. Без лишней хуйни. *** Мы седьмой раз проверили снаряжение и уже направлялись к сорок четвёртому полигону, когда навстречу попался Котецу. Чунин стоял у ворот с планшетом в руках и выглядел так, будто его только что оторвали от очень важного дела, которым на самом деле было поедание бэнто в тени старого дуба. — О, команда семь? — он поднял голову. — Вы чего тут? — На второй этап, — пожал плечами я. — Так вам же к первому входу. — Ну да. Котецу удивлённо почесал затылок. — А... вы разве не хотели посмотреть на представление Митараши? ... Я медленно повернулся. — Какое. — Представление. — Какое, мать твою, представление? — Ну... она же всегда перед началом второго этапа окно разбивает, транспарант растягивает... Я почувствовал, как внутри что-то очень нехорошо хрустнуло. — ...сеточка... Хрустнуло ещё раз. — ...кричит про Лес Смерти... Я смотрел на него пустыми глазами. — Где? — У шестнадцатого входа. — Почему у шестнадцатого? — Там же собирают всех, кто письменный экзамен почти до конца писал. Последний поток. Самое зрелищное открытие всегда для них. Чтобы народ не засыпал. ... Я молчал. Очень долго. Потом медленно повернулся к Саске. — Саске. — Что. — Канон не сука. — ... — Это я долбоёб. Саске вопросительно поднял бровь. — Хотел посмотреть на Анко в сеточке? — Да... — Надо было писать экзамен хуже. Я закрыл лицо ладонями. — Я... за двенадцать минут решил все задачи... — Угу. — ...и добровольно ушёл... — Угу. — ...а канон честно выдал Митараши... — Угу. — ...просто не мне. Сакура не выдержала и прыснула. — То есть... Она уже откровенно смеялась. — Если бы ты был чуть менее умным... — Я бы сейчас любовался топологией госпожи Анко. — Именно. Я трагически посмотрел в небо. — Иногда интеллект — это проклятие. Саске задумчиво кивнул. — Нет. — Нет? — Это естественный отбор. — Предатель. — Сам виноват. Котецу несколько секунд переводил взгляд с одного на другого. — Вы вообще о чём? — О величайшей трагедии моей жизни, — тяжело вздохнул я. — Канон сделал всё правильно. Это я оптимизировал себе удовольствие. Сакура уже держалась за живот. — Ты сейчас серьёзно жалеешь, что слишком быстро написал экзамен? — Сакура. — Что? — Некоторые потери не восполнить. — Это были просто... Она осеклась. Я поднял палец. — Не "просто". Исторический момент. Саске посмотрел на меня так, словно видел особенно странную форму жизни. — Ты идиот. — Зато честный. И где-то на другом конце полигона раздался звон разбитого стекла. Я замер. Медленно повернул голову в ту сторону. ... — Поздно, — сочувственно сказал Котецу. Я молча выдохнул. — Канон... Сделал паузу. — ...всё-таки красавчик. Это я себе в ногу выстрелил. Саске фыркнул и пошёл вперёд. — Пошли уже. Анко без нас начнёт. — Она без нас уже начала, — тоскливо сказал я, слушая, как вдалеке разносится её звонкий голос: — Лес Смерти готов принять вас, мои маленькие гении! Сакура шла рядом и всё ещё улыбалась. — И что теперь? — А теперь мы идём на второй этап, — я выпрямился и зашагал к первому входу. — Как настоящие умники. Которые забили на зрелище ради эффективности. — Ты будешь жалеть об этом всю жизнь? — спросила Сакура с ехидной улыбкой. — Нет, — честно ответил я. — Я буду жалеть об этом до следующих выходных. А потом найду другой способ увидеть Митараши. Саске даже не обернулся. — Ты невыносим. — Знаю. Мы подошли к первому входу, где уже собирались команды, прошедшие письменный экзамен первыми. Никаких разбитых окон. Никаких транспарантов. Никакой сеточки. Просто экзаменаторы с унылыми лицами и стопками бумаг. — Команда семь? — спросил один из них, сверяясь с планшетом. — Она самая, — кивнул я. — Второй этап начнётся через десять минут. Займите свои места. Мы прошли вперёд. Саске уже сканировал лес — не для удовольствия, а для работы. Сакура проверяла подсумки. А я стоял и думал о том, как странно устроена жизнь. Канон — красавчик. Он честно выдал мне всё, что обещал. Просто я оказался слишком умным, чтобы это получить. И теперь вместо того чтобы любоваться красивой женщиной, я буду учить близнецов синергии. — Ты действительно собираешься страдать из-за этого всю жизнь? — спросил Лис. — Нет, — ответил я, глядя на тёмную стену Леса Смерти. — Просто хочу запомнить этот момент. Чтобы в следующий раз, когда я буду решать, сколько времени тратить на экзамен, я помнил, что иногда лучше быть чуть менее эффективным. — Ты никогда не будешь менее эффективным, — хмыкнул Кьюби. — Знаю. Но мечтать не вредно. Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как кристальная ясность в голове и лёгкая досада сменяются холодным расчётом. Сиськи Анко — это приятно, но мимолётно. А победа на экзамене — это и есть моя топология. Просто немного другая. Вдалеке снова раздался звон разбитого стекла. И мой внутренний голос тихо прошептал: — Блин, ну и где же я был... *** Мы стояли у первого входа в Лес Смерти, и я смотрел на постные щи мудаков из Суны. Три фигуры в тёмных одеждах, излучающие такую концентрацию убийственного настроения, что даже воздух вокруг них казался тяжелее. Гаара стоял в центре, скрестив руки на груди, с лицом человека, который уже мысленно закопал всех присутствующих. Темари лениво перекатывала веер в руках. Канкуро поправлял свою куклу. — Почему я должен смотреть на этих унылых мудаков вместо лучшего шоу этого мира?! — простонал я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Тише, идиот! — Сакура дёрнула меня за рукав. — Они нас услышат! — Плевать я хотел! — я закатил глаза. — Здесь мне нет вызова. Я без труда могу их переиграть. Но почему... — Я возвёл глаза к небу, взывая к высшим силам. — О, этот жестокий, жестокий мир! Лучше бы грёбаный Намикадзе в ту ночь предохранялся! Вокруг повисла мёртвая тишина. Даже птицы замолчали. Темари медленно повернула голову в мою сторону. Гаара приоткрыл один глаз. Канкуро замер с куклой в руках. — Чего? — спросил я, пожимая плечами. — Сказал же. — Ты только что проклял отца своего? — спросил Канкуро, явно пытаясь осознать масштаб услышанного. — Не проклял, а высказал конструктивное пожелание по улучшению генофонда, — поправил я. — Разницу чувствуешь? Саске закатил глаза и сделал шаг в сторону, чтобы дистанцироваться от меня. Лис внутри меня фыркнул: — О, дошло, да? Ты проебал собственному перфекционизму. — А ты вообще заткнись, половик. — Так позови её на свидание. — Низя. У неё ПТСР и фиксация на сенсее. — Вылечим. Не впервой. — Тоже низя. Он либо скоро нападёт, либо, если не идиот, сделает всё по уму. — Выбирай, кукловод. Жалеть или действовать. — Я выбираю жалеть, — честно ответил я. — Мне так проще. Гаара, который, кажется, решил, что я не представляю угрозы, снова закрыл глаза. Но Темари продолжала смотреть на меня с подозрением, явно ожидая какой-то дикости с моей стороны. — Он всегда такой? — спросила она у Сакуры. — Обычно он хуже, — честно ответила та. — Значительно хуже, — подтвердил Саске. — Спасибо за доверие, мои дорогие напарники, — с сарказмом отозвался я. *** — Так, ладно. — Я поманил напарников в сторону, подальше от чужих ушей. — Через пару минут начнут объяснять правила. У нас есть время на последнее совещание. Саске обречённо вздохнул. — Опять. — Именно опять. Повторение — мать прибыли. — Учения, — машинально поправила Сакура. — Прибыли, Сакура. Учиться вы уже умеете. Теперь будем зарабатывать. — Я ткнул пальцем в сторону леса. — Запоминаем главное. По всему сорок четвёртому полигону развешаны камеры наблюдения. Их смотрят даймё, главы кланов, чиновники, потенциальные работодатели, просто богатые люди, которым нужны шиноби. Для них экзамен — не экзамен. Для них это ярмарка. Саске прищурился. — И? — И никаких тихих смертей. — Неэффективно. — Подзатыльник прозвучал звонко. — Ай! — Про эффективность будешь думать под одеялом. Или в сортире. Воду смоешь и размышляй сколько угодно. — Ты чего вообще?! — Потому что, идиот, если заказчик не понял, почему враг умер, он не поймёт, за что тебе платить! Саске открыл рот. Закрыл. Потом всё-таки выдавил: — Но... — Никаких "но". Представь, что ты даймё. Перед тобой две команды. Первая устроила фейерверк, лес горит, молнии сверкают, каменные глыбы летают, враги разлетаются во все стороны. Я поднял второй палец. — А вторая... просто прошла мимо, и все умерли. — Вторая эффективнее. — Ага. Только даймё этого не увидел. Саске задумался. Кажется, аргумент начал пробиваться. — Клиент, — продолжил я, — хочет магию. Клиент хочет зрелище. Клиент хочет потом три месяца рассказывать соседям: "Представляешь, там такой огненный шар был размером с дом!" Сакура подняла руку. — А если можно без огненного шара? — Нельзя. — Почему? — Потому что искра — это не магия. — Я выдержал театральную паузу. — Искра — это порнография. Сакура моргнула. Саске тоже. — Чего? — Именно. Жалкая искорка выглядит так, будто у шиноби батарейка садится. Солидный человек так не работает. Я ткнул пальцем в Учиху. — Поэтому левой рукой кастуешь Огненный Шар. — А правой? — А правой делаешь всё своё неправильное колдунство. — Но это... — Да. Именно. — Это бессмысленно. — Это маркетинг. — ... — Ты хочешь быть самым эффективным убийцей на кладбище или самым дорогим шиноби в стране? Саске надолго замолчал. Потом нехотя кивнул. — Огненный шар... — Размером побольше. — Побольше. — Красивый. — Красивый. — С рёвом. — С рёвом... — А уже внутри него хоть гортани людям замыкай, хоть лёгкие подрывай. Никого не волнует. Все будут смотреть на шар. Сакура вдруг прыснула. — Получается... спецэффекты — это тоже оружие? Я расплылся в улыбке. — Наконец-то! Хоть один человек в этой команде понимает экономику. Саске тяжело вздохнул. — Мне кажется, ты единственный шиноби, который способен превратить смертельный бой в рекламную кампанию. — Не кажется. Я хлопнул его по плечу. — Добро пожаловать в капитализм, Учиха. Теперь пошли зарабатывать репутацию. *** Это как раз хорошо ложится на логику Сани. Он не устраивает бессмысленную резню. У него истерика строго по конкретному поводу: он лишился шоу, потому что оказался слишком эффективным. Значит, виноваты не все подряд, а только те, кто своим существованием оказался в очереди "для тормозов". Можно построить сцену примерно так. --- Первые минут двадцать в Лесу Смерти были подозрительно спокойными. Даже слишком. Мы неторопливо двигались по кронам, пока впереди не мелькнули три повязки Дождя. Я поднял руку. — Стоим. Тройка тоже остановилась. — Коноха? — спросил один из них. — Угу. Я улыбнулся. — Один вопрос. Они переглянулись. — Ну? — За сколько написали первый экзамен? Повисла тишина. — Чего? — Первый экзамен. За сколько времени сдали? Самый высокий пожал плечами. — Минут за пятнадцать. А что? Я облегчённо выдохнул. — О. Свои. Парень окончательно завис. — Чего? — Молодцы. Эффективность — это хорошо. Уважаю. Я уже собирался идти дальше, когда второй недоверчиво спросил: — И всё? — А что ещё? — Мы думали, вы нападёте. — Зачем? — Это же Лес Смерти. — Ну так вы же не тупые. ... Повисло молчание. Саске даже голову повернул. — Пошли уже. Мы спокойно разошлись. Когда их силуэты скрылись среди деревьев, Сакура тихо спросила: — Это что сейчас было? — Селекция. — Какая ещё селекция? — Быстро написал экзамен — значит, головой пользоваться умеешь. Таких жалко убивать. — ... — А если ещё и работать умеют — вообще хорошие люди. --- Следующая команда встретилась минут через десять. Они сами выскочили наперерез. — Стоять! Я устало вздохнул. — Ладно. Тоже вопрос. Парень ухмыльнулся. — Перед смертью? — Перед ней самой. — Ну спрашивай. — За сколько времени первый экзамен написали? Тот гордо выпятил грудь. — Почти весь час сидели. Но всё решили! ... Я молча посмотрел на Саске. Потом на Сакуру. Потом снова на них. — Саске. — Угу. — Тупицы. — Угу. Они даже не успели сложить печати. Саске влетел первым. Я — вторым. Через пятнадцать секунд трое лежали связанными. Я присел перед их командиром. — Знаешь, в чём твоя проблема? — Кха... — Ты думал целый час. — И что?! — Лес Смерти — не то место, где можно думать по часу. Я коснулся его плеча. Фуин коротко вспыхнул. Чакра исчезла. — Эй... — Теперь пошли. — Куда?! — Воспитываться. Через минуту вся троица уже лежала лицами в огромном муравейнике. — ЭЙ!! — ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?! — За что?! Я посмотрел на них совершенно серьёзно. — За шестнадцатый вход. — ЧЕГО?! — Если бы вы, тормоза, писали быстрее, Анко показывала бы шоу не только вам. — МЫ ВООБЩЕ НЕ ПОНИМАЕМ, О ЧЁМ ТЫ! — Именно. Я кивнул. — Поэтому вам и не место на экзамене. — Ты псих! — Нет. Я пожал плечами. — Просто очень расстроенный отличник. Муравьи уже начали разбираться, что за бесплатный шведский стол им принесли. Вопли разнеслись по всему лесу. Мы спокойно пошли дальше. --- Через пару минут Сакура всё-таки не выдержала. — Наруто... — М? — Ты же сейчас просто выместил злость. — Угу. — За то, что не попал к Анко? — Угу. — Это же нечестно. — Конечно. — ... — Но знаешь, что ещё нечестно? — Что? — Канон честно показал сиськи Митараши. — ... — Просто не мне. Сакура закрыла лицо ладонью. — Ты неисправим. — Я трагическая фигура. Саске фыркнул. — Нет. Ты идиот. — Это тоже трагедия. — Нет. Это диагноз. — Не завидуй. Тебе вообще Анко не интересна. — Конечно. — Потому что ты неправильный Учиха. — Потому что мне не тринадцать лет в голове. — А вот это уже клевета. Сакура вздохнула. — Иногда мне кажется, что я единственный нормальный человек в этой команде. — Не переживай, — успокоил её я. — Это скоро пройдёт. Лес Смерти обычно всех исправляет. И где-то совсем рядом раздался очень знакомый, очень неприятный смешок. Я перестал улыбаться. — Вот. — Что? — Теперь начинается настоящая часть экзамена. *** Орочимару появился красиво. Конечно же. Он вообще иначе не умел. Сначала шорох листьев. Потом тень между деревьями. Потом этот мерзкий, слишком широкий язык, эта улыбка человека, который уже мысленно записал всех присутствующих в каталог будущих экспериментов. — Какие интересные дети, — протянул он. Саске мгновенно напрягся. Сакура побледнела. А я посмотрел на него и подумал только одно. Ой. Потому что я его знал. Не по лицу. Не по голосу. По манере. Это был человек, который привык, что его появление меняет правила игры. Он входит — и все остальные начинают играть по его правилам. Проблема была в том, что мы уже достаточно давно играли в другую игру. Орочимару улыбнулся шире. — Учиха Саске... Воздух вокруг него изменился. Давление. Не чакра. Не техника. Просто воля. Обычный шиноби уже бы начал паниковать. Колени дрожат, дыхание сбивается, мозг орёт: опасность. Саске продержался секунды три. Потом упал на одно колено. Сакура замерла. Её тело просто отказалось слушаться. А я... Я стоял. И смотрел. Орочимару слегка нахмурился. Улыбка осталась. Но глаза стали внимательнее. — Любопытно. Он усилил давление. Саске сжал зубы. Земля под ногами пошла трещинами. Сакура даже не могла повернуть голову. А я стоял. Потому что... А. Я понял. — А-а-а. Орочимару слегка наклонил голову. — Что? — Это как на первом экзамене. Пауза. — Что? — Ну этот. Со шрамами на лице. Ибики. — Я задумчиво посмотрел на него. — Он тоже так делал. Стоял и смотрел, будто у него запор длиной в сорок лет. Орочимару моргнул. — ... — Тогда нельзя было бить. — Я улыбнулся. — А сейчас — можно. Орочимару не успел ответить, но его лицо на мгновение превратилось в маску абсолютного недоумения. Он привык к трём реакциям: ужасу, благоговению или яростной попытке защититься. Но чтобы кто-то сравнил его «присутствие» с запором экзаменатора-пыточника — это было даже для него слишком ново. — Саске, — небрежно бросил я, даже не глядя на напарника, — прекращай косплеить мешок с картошкой. Вспоминай уроки братца Стоячей Воды. Саске, который до этого боролся с гравитационным прессом чужой чакры, вдруг поймал мой ритм. Он понял, что я не просто стою — я игнорирую. И если я игнорирую, значит, эта стена давления не монолит, а просто очень плотный туман. Он резко выдохнул, разрывая захват оцепенения, и его глаза вспыхнули алым. — С удовольствием, — процедил Учиха. В следующее мгновение лес взорвался пламенем. Саске не просто сложил печати, он буквально выплюнул из легких огромный, ревущий шар огня. Это был не просто «Гокакью», это была полноценная рекламная кампания по уничтожению лесного массива. "Великое Огненное Уничтожение", оно же "Гоука Месшицу" на местный манер. Орочимару, не меняя выражения лица, в последний момент ушел в сторону, и огненный шар с грохотом врезался в вековые дубы, превращая всё в радиусе десяти метров в оплавленное стекло. Но Саске не остановился. Пока Орочимару оценивал масштаб ущерба, в сердце этого пламени, как в невидимом кармане, проскользнул ледяной разряд. — Тэки но Нака но Нэцу! — рявкнул Саске, и в тот самый миг, когда Орочимару решил, что всё дело в визуальном эффекте, его ноги впечались в землю внезапно возникшими ледяными оковами. Это не был полноценный лед, но этого хватило, чтобы сбить инерцию и создать секундный затык. Орочимару дернулся, и в этот момент его глаза расширились. Он почувствовал, как внутри него что-то... замерзло. Точнее, не само тело, а поток чакры, который он только что начал концентрировать для контрудара. — Что за... — начал было Орочимару, но я уже был рядом. Я не стал использовать сложные печати или пафосные названия. Зачем, если работает простая геометрия и инерция? Пока Орочимару пытался понять, почему его идеальный поток чакры внезапно превратился в кусок замороженного желе, я просто вогнал кунаи с прикрепленными к ним свитками прямо в те места, где его защита была максимально напряжена. — Это называется «эффект неожиданности для самовлюбленных», — сообщил я, вкладывая в удар всю свою накопившуюся досаду по поводу пропущенного шоу Анко. Свитки сработали синхронно, создав локальный вакуумный коллапс. Орочимару не столько отлетел, сколько был всосан в центр собственного же давления, а затем с размаху вышвырнут в ближайший кедр. Хруст дерева был слышен, наверное, даже в резиденции Хокаге. Сакура, наконец-то вернув контроль над телом, моргнула и посмотрела на нас с Орочимару, который сейчас очень живописно висел в листве, запутавшись в собственных одеждах. — Наруто... — прошептала она. — Ты только что... ты только что ударил легендарного саннина в лицо? — Саске! Ещё один огненный шар! — Но... — Большой! — заорал я, не давая ему вставить и слова. — ОГРОМНЫЙ! С дом! И чтоб гудел! Саске закатил глаза с таким выражением лица, будто один раз в неделю ему приходится выносить весь этот цирк на своих плечах, но в глазах плясали чертики. Он знал, что я не просто так прошу «гул». В нашем обновленном тактическом руководстве это означало одну вещь: максимальное сжатие ядра пламени для создания избыточного давления. — Ты идиот, — констатировал Саске, но уже складывал печати с такой скоростью, что пальцы слились в размытое пятно. — Ты продаться хочешь или в девственницу будешь играть?! — гаркнул я в ответ, заходя на позицию. Орочимару, который только-только успел выпутаться из кедровых ветвей и привести в порядок свою безупречную прическу, вдруг замер. В его глазах, обычно полных высокомерия, промелькнула тень паники. Он был мастером анализа, и сейчас его мозг, работающий как суперкомпьютер, выдал результат: если этот мелкий блондин с лицом оптимиста-маньяка планирует то, о чем я думаю, то стратегия «отступление через дерево» была бы идеальным вариантом. Орочимару не был из тех, кто паникует, но он был из тех, кто умеет считать. А математика в данной ситуации была беспощадна: напротив него стоял Саске с заряженным «калибром» в виде огромного огненного шара и Наруто, который выглядел так, будто только что выиграл в лотерею и собирался поделиться выигрышем с окружающими. Причем делиться он собирался не деньгами, а чем-то очень горячим и очень громким. — Хьётон: Цуна-амэ! — заорал я, вкладывая в этот крик всю свою экзистенциальную тоску по пропущенному зрелищу. В этот момент Саске выпустил свое творение. Огненный шар не просто вылетел — он рванул с гулом реактивного самолета, сжимая перед собой воздух в плотную стену. Но моя техника сработала в тот самый миг, когда пламя коснулось границы с чакрой Орочимару. Ледяной импульс, который я вбил в структуру атаки, сработал как катализатор. Произошел резкий перепад температур, и воздух вокруг саннина буквально взорвался белым паром, создавая эффект мгновенного термического удара. Орочимару дернулся, пытаясь уйти в пространственном смещении, но ледяные цепи, которые Саске заложил в «неправильный» огонь, сработали как идеальный якорь. Его не просто отбросило — его буквально вышвырнуло из зоны комфорта вместе с куском дерева и остатками его собственного достоинства. — Каз-зёл! — крикнул я вслед, когда из белого пара выскользнула бледная тень и с невероятной скоростью рванула в сторону чащи, оставляя за собой след из слизи и разочарования. *** Ночь в Лесу Смерти была чёрной, как деготь. Мы сидели у небольшого костра, который я развёл с особой тщательностью. Не для тепла — для света. Чтобы камеры видели наши лица. Чтобы те, кто смотрит трансляцию, запомнили: команда номер семь — это не просто генины. Это бренд. Саске сидел, прислонившись спиной к дереву, и затачивал кунай. Его движения были механическими, отточенными до автоматизма. Лезвие скользило по камню с мерным, гипнотическим звуком. Шик-шик-шик. Сакура сидела у костра, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Её глаза были пустыми. Она всё ещё переваривала случившееся. А я просто смотрел на них и думал. — Кью, — позвал я мысленно. — Чего? — Насколько барионной является чакра? Тишина. Потом он ответил: — Не заметил бы, если бы не масштаб. Но кусок точно бы потерялся. — То есть она действительно удаляет материю? — Да. Не разрушает. Не пробивает. Отменяет существование участка пространства. Чакра, плоть, кости — без разницы. Если она коснётся, этого больше не будет. — И что будет, когда она продолжит? — Когда диаметр достигнет хотя бы метра, она станет мишенью номер один. Не для деревни. Для всего мира. Я закрыл глаза. — Я создал монстра, Кью. Страшнее Шисуи. — Ты создал женщину, которая не знает, что она монстр. Разница есть. — И когда она узнает? — Тогда она станет тем, кем решит стать. Ты не можешь контролировать это. — Знаю. Я открыл глаза и посмотрел на Сакуру. Она сидела, обхватив колени, и в её взгляде не было страха. Было что-то другое. Понимание. — Наруто, — сказала она тихо. — Что я сделала там? С тем генином из Травы? — Что ты имеешь в виду? — Я коснулась его, и он перестал двигаться. Это было не как в тренировках. Это было... странно. Я помедлил. Она не знала, что на самом деле сделала. Она думала, что просто отключила мышцы. Что это был какой-то медицинский приём, который она освоила. — Ты создала ямку, — сказал я. — Пространственное дзюцу. Ты удалила небольшой объём материи из его плеча. Его мозг не знает, как реагировать, потому что мышц, которые должны были двигаться, больше нет. Она смотрела на свои руки. — Я... удалила? — Да. Небольшой участок. Без следа. Без возможности восстановления. Это твоя техника, Сакура. Ты просто ещё не знаешь, как она работает. Она замолчала. Переваривала. В её голове, я видел, происходило что-то важное. Она не испугалась. Она просто пыталась понять. — Я могу сделать это снова? — Да. Но пока — только в крайнем случае. Потому что если ты сделаешь это нечаянно, ты можешь убить человека. — Я знаю. Она снова посмотрела на свои руки. Потом на меня. В её глазах была не ярость, не страх — только решимость. — Научи меня, — сказала она. — Научи меня контролировать это. Я вздохнул. — Не сегодня. Сначала мы проходим экзамен. Потом я научу тебя. Она кивнула. — Хорошо. Саске, всё это время молчавший, поднял голову. — Ты дал ей оружие, которого она не понимает, — сказал он. — Это неэффективно. — Это неэффективно, — согласился я. — Но она научится. — И что, если она не научится? — Тогда ты будешь рядом. И поможешь. Саске фыркнул. — Я не нянька. — Ты напарник. Разницу чувствуешь? Он замолчал. Потом нехотя кивнул. — Ладно. Мы сидели у костра, и я смотрел на них. Саске — идеальный перехватчик, который вынужден играть в шоу. Сакура — монстр, который не знает о своей силе. И я — их дирижёр, который пытается удержать всё это в рамках. — Кью, — позвал я снова. — Чего? — Мы справимся. — Знаю. — Откуда такая уверенность? — Потому что ты не даёшь им сломаться. Я усмехнулся. — Иногда мне кажется, что ты единственный, кто меня понимает. — Я лис, — фыркнул Кьюби. — Я понимаю только эффективность. Ты эффективен. Остальное — шум. — Спасибо, — сказал я. — Это было почти комплиментом. — Заткнись. Я улыбнулся и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые враги. Новые возможности. Но сегодня — мы были живы. И это было главное. *** Интерлюдия Орочимару. Он проигнорировал дежурных у двери, просто проскользнув мимо них, как тень, не оставив после себя ничего, кроме едва уловимого запаха старой бумаги и сырости. Его плечо периодически задевало каменную кладку коридора, и Орочимару даже не пытался выпрямиться — он двигался в своем собственном, изломанном ритме, позволяя внутренним органам, которые после недавнего «приключения» в лесу всё ещё ощущались как кусок замерзшего желе, медленно оттаивать. Зайдя в кабинет, он не стал зажигать свет. Зачем, если лунного сияния, пробивающегося сквозь высокие окна, достаточно, чтобы видеть очертания мебели? Орочимару сел у окна, сложив пальцы домиком у подбородка. Его взгляд был устремлен в пустоту, но в этой пустоте сейчас крутились формулы, тактические схемы и один-единственный образ: невысокий блондин с лицом, которое должно было выражать идиотизм, но вместо этого транслировало холодный расчет гроссмейстера. — Блядь. Эти дети... — тихо выдохнул Орочимару. Он долго молчал, вслушиваясь в тишину собственного кабинета. Впервые за десятилетия он чувствовал нечто похожее на легкое, покалывающее чувство азарта, смешанное с искренним недоумением. Его не просто победили — его превратили в элемент чужой стратегии. Его «присутствие», которое заставляло опытных джонинов дрожать, было классифицировано этим мальчишкой как «запор длиной в сорок лет». Это было не просто оскорбление; это был системный анализ, который вскрыл уязвимость в его методах психологического давления. Орочимару снова посмотрел в окно, чувствуя как неспешно холод отпускает внутренности, оставляя после себя странное, почти забытое чувство уязвимости. Паника неторопливо отпускала, но воспоминание никуда не делось. Три года назад. Пещера. Маска похмельной жабы. И грёбаная уверенность в тоне человека, уходящего, даже не обернувшись. -- Сладких снов, Орочимару-сан. За эти три года он перепробывал многое, пытаясь исправить кардинальную уязвимость своей природы. Но как ни искал, не мог найти ничего, что закрывало бы эту проблему. Потому что змеи по своей натуре холоднокровные. Так уж оно повелось. И при охлаждении до шести градусов и ниже... Блядь, если бы эти придурки атаковали его катоном и райтоном, как полагалось бы гениям клана Учиха, он бы только посмеялся, потягиваясь в своем новом теле. Но катон они использовали только как шоу для камер, как заслон, как простую завесу, чтобы скрыть под ней ледяной импульс. Орочимару медленно моргнул. Наруто не просто использовал стихии; он использовал термодинамику. Он создал локальную зону конденсации, которая вытянула тепло из тела саннина быстрее, чем тот успел активировать регенерацию. Орочимару вспомнил тот момент: секунда, когда его сердце замерло, и он вдруг осознал, что его собственное тело стало для него ловушкой. Это было изящно. Это было эффективно. Это было... унизительно. — Кто наставник седьмой команды? — негромко произнес он, и голос его прозвучал как шелест сухой чешуи по камню. — Умино Ирука. Узаки Каюри. Хатаке Какаши, — донесся бесплотный голос из-за спины. Орочимару не знал, кто там. Да ему и не нужно было. — Оба получили образование в клане Учиха. — Ирука? А, тот сопляк из клана дельфинов, — Орочимару едва заметно усмехнулся, вспоминая общую академическую посредственность большинства чунинов. — Умино просто чунин из школы. Узаки и Хатаке ко мне. Живо. Через несколько минут в кабинете возникли две фигуры. Они не вошли через дверь — они появились из теней, синхронно опустившись на одно колено. Какаши выглядел как обычно: расслабленный, с книжкой, которую он, кажется, умудрился спрятать даже в позе покорности. Каюри же, напротив, была напряжена, как струна, готовая лопнуть при малейшем касании. — Вызывали, Хокаге-сама? — хором произнесли они, хотя в голосе Какаши слышалось явное желание поскорее закончить этот формальный цирк и вернуться к чтению своего «Рая». Орочимару медленно повернулся к ним. В его взгляде больше не было того хищного голода, который он демонстрировал в Лесу Смерти. Теперь там была сухая, почти академическая жажда ответов. Он медленно прошелся по комнате, его походка всё еще была немного скованной, словно суставы окончательно не разморозились. — Итак, начнём с главного. ВЫ КОГО БЛЯДЬ ВОСПИТАЛИ? Какаши медленно закрыл книгу, заложив страницу пальцем, и поднял взгляд на Орочимару. В этом взгляде не было страха — только легкое, почти сочувственное недоумение, как у взрослого, который наблюдает за ребенком, пытающимся съесть лимон. — Ну, формально, — начал Какаши, и его голос приобрел ту самую лекторскую интонацию, от которой у половины студентов Академии начинался нервный тик, — мы просто обеспечивали базовый надзор и тактическую поддержку. Наруто сам выстраивает свою систему обучения. Мы лишь... корректируем траекторию, чтобы он не снес по дороге половину квартала. — Интересно, — по-змеиному прошипел Орочимару, но тут же спохватился. Перешёл обратно на баритон. — А с каких пор сраные генины владеют расширенным геномом Льда? Какаши не дрогнул. Он даже не поднял головы, сохраняя позу покорности, хотя в уголках его глаза плясали чертики. — Это не Хьётон, Хирузен-сама. — Что? — Это их личное изобретение, — мягко добавила Каюри. — Личное изобретение? — Орочимару замер, и его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, слегка дрогнули. Он чувствовал, как внутри снова поднимается холод, но теперь это был не физический мороз, а ледяное осознание того, что он пропустил что-то фундаментальное. — Вы хотите сказать, что они воссоздали эффект стихийного преобразования без использования генетического наследия клана Юки или других носителей? — Именно, — Какаши наконец-то убрал палец из книги и полностью закрыл её, отложив в сторону. — Наруто пришёл к выводу, что создавать лёд из ничего — это энергозатратно и нелогично. Зачем тратить чакру на синтез кристаллов, если можно просто изъять тепло из окружающей среды? Он называет это «Суи но Нэцу». По сути, это не создание льда, а принудительное охлаждение пространства. Орочимару молчал. В его голове, привыкшей к строгим канонам ниндзюцу, начали сталкиваться старые догмы и новая реальность. Он вспомнил тот момент в лесу: резкий скачок температуры, сковавшее мышцы оцепенение и эта невыносимая, почти хирургическая точность удара. Это не было грубой силой стихии. Это была прикладная физика, обернутая в форму чакры. — Изобретение, значит... Что ж, другой вопрос: с каких это пор двенадцатилетние сопляки способны противостоять давлению Ки уровня Каге и выше, не теряя при этом самообладания? — Орочимару медленно поднялся, его голос вернул былую вкрадчивость, но теперь в ней не было угрозы — только жгучий интерес исследователя. Какаши, наконец, полностью выпрямился и позволил себе одну из своих фирменных, слегка ленивых улыбок. — Наруто-то? — Хитро прищурился он. — Так его ничем не проймёшь. Если он решил, что нарастание давления — это просто часть экзамена, значит, для него это часть экзамена. Ибики уже рассказал, что они единственные, кто воспринял его Ки как отличный способ... Как там Наруто говорил... А, "добавить иммерсивности симуляции" Орочимару медленно опустился обратно в кресло, и на этот раз звук соприкосновения ткани с кожей прозвучал как тяжелый вздох поражения. Он смотрел на свои руки — бледные, холодные, а сам вспоминал сцену в лесу. Он, легендарный Саннин, пытался раздавить их своей волей, обрушить на них весь груз своего опыта и ужаса, а этот белобрысый придурок счастливо закричал: «Понял! Это как Ибики, только того бить нельзя было, а тут можно!». — Иммерсивности, — эхом повторил Орочимару, пробуя слово на вкус, словно оно было каким-то редким ядом. — Он превратил попытку психологического подавления в ролевую игру. Он откинулся на спинку кресла. В этот момент Орочимару ощутил странный зуд в затылке. Как ученый, он привык к тому, что мир подчиняется определенным правилам: либо ты обладаешь родословной, либо ты тренируешься десятилетиями, либо ты крадешь чужое тело. Но Наруто… этот мальчишка просто переписывал правила на ходу, используя логику там, где все остальные привыкли полагаться на инстинкты и традиции. — Рассказывайте всё, — приказал он, и теперь в его голосе звучала почти фанатичная жажда знаний. — С самого начала. Как он пришел к выводу об изъятии тепла? Какие расчеты он использовал для стабилизации зоны конденсации? И, ради всего святого, скажите мне, что он записывает свои изыскания в какой-то чертов журнал, который можно… позаимствовать. Тогда финал интерлюдии лучше сделать не через «я сам себе выписал бумагу», а через то, как Орочимару **принимает политическое решение**. Он всё ещё играет роль Хирузена, вызывает людей, собирает информацию и видит: старые цепи, которые держали его в статусе преступника, фактически уже сгнили. --- Орочимару ещё некоторое время слушал. Какаши рассказывал о тренировках Наруто. Каюри добавляла детали о его странных методах обучения. О том, как он не воспринимает невозможное как препятствие. О том, как для него любая техника — не наследие клана и не священное искусство, а задача, которую нужно разобрать на составляющие. И чем больше он слушал, тем сильнее становилось странное ощущение. Не раздражение. Не злость. Зависть. Когда-то он искал знания в одиночку, потому что был уверен: мир никогда не позволит ему получить их иначе. А теперь этот мир сам пришёл к нему. — Достаточно, — тихо сказал он. Какаши и Каюри замолчали. Орочимару поднялся из кресла и подошёл к окну. Коноха жила своей обычной жизнью. Люди ходили по улицам. Дети возвращались из Академии. Шиноби тренировались на полигонах. Обычная деревня. Только вот внутри неё больше не было той старой системы, против которой он когда-то восстал. — Хатаке. — Да, Хокаге-сама? — Как сейчас обстоят дела с советом? Какаши на секунду задумался. — Если вы имеете в виду старый состав... Он сделал паузу. — Данзо ушёл. Фуу Яманака занят противостоянием с тем самым человеком, которого Наруто называет «дядюшкой Фуинщиком». Орочимару едва заметно поднял бровь. — Понятно. — Митокадо-сама в основном занимается внутренними вопросами и... кажется, воспитанием кота. — Кота? — Судя по всему, кот сейчас является главным проектом его жизни. Орочимару медленно моргнул. — А Утатане? — Помогает семье. В частности, занимается внучкой. Какаши слегка улыбнулся. — Её обучение сейчас частично курирует Хьюга Хината. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Потом Орочимару тихо выдохнул. Старые игроки ушли. Не были побеждены. Не были уничтожены. Просто... перестали быть центром мира. И это было, пожалуй, самым странным открытием. — Значит, так, — произнёс он наконец. Какаши и Каюри вновь обратили на него внимание. — Подготовьте заседание малого совета. Каюри слегка напряглась. — По какому вопросу, Хокаге-сама? Орочимару посмотрел на бумаги на столе. На старое имя. На старые обвинения. На прошлое, которое когда-то определяло его будущее. — По вопросу амнистии. Повисла тишина. — Амнистии? — переспросила Каюри. — Да. Он говорил спокойно. Уверенно. — Полагаю, деревня уже достаточно взрослая, чтобы перестать бояться собственного прошлого. Орочимару повернулся к окну. — Если человек больше не представляет угрозы, а его знания могут служить деревне... возможно, пришло время перестать делать вид, будто прошлое нельзя изменить. Какаши смотрел на него внимательно. Слишком внимательно. Но Орочимару уже снова был Хирузеном. Старым, уставшим, мудрым Хокаге. — Подготовьте документы. Созовите совет. Он сделал паузу. — И найдите этого Орочимару. Каюри удивлённо моргнула. — Хокаге-сама? — Если он действительно изменился... — старик улыбнулся своей привычной мягкой улыбкой, — думаю, деревня должна дать ему шанс вернуться домой. И только оставшись один, Орочимару позволил себе едва заметную усмешку. Пожалуй. Начинать новую жизнь стоило именно так. Не с побега. Не с войны. А с официального приглашения вернуться.