Протокол Импорта-4

— Так, господа жертвы маркетинга, внимание! — завопила Анко, размахивая списком так, словно это был смертный приговор для всей экономики Конохи. — Разминка окончена! Теперь мы переходим к части, где вы либо доказываете, что ваши родители не зря тратили деньги на ваши обеды, либо вылетаете из турнира с лицом, полным разочарования и синяков! На табло высветились имена, но, видимо, не доверяя нашим глазам (или всерьёз считая, что некоторые из генинов могут быть неграмотными), Гекко Хаяте объявил удивительно чистым голосом: — Сабаку но Гаара из деревни Ветра против Инузуки Кибы из деревни Листа! Киба вылетел на арену с таким видом, будто он уже выиграл этот бой, купил все окрестности и назначил себя императором района. Акимара, впрочем, выглядел так же самоуверенно, хотя и поменьше лаял. Гаара же стоял в центре круга, напоминая очень грустный и очень опасный кактус. В его глазах читалось желание либо уничтожить всё живое, либо уйти в отпуск на бессрочный срок, но после вчерашнего курса мелатонинового желе, который я ему впарил под видом «витаминов для концентрации», он выглядел на удивление умиротворенным. — Ставлю на "красивое шоу"! — Фыркнул Саске. — Видели хитрый взгляд песчаного? Или даже "спектакль" на три минуты. Я прищурился. Гаара сейчас был в состоянии какой-то экзистенциальной неги. Он смотрел на Кибу не как на противника, а как на досадную помеху в виде назойливой мухи, которую лень прихлопнуть. Киба же, в своём репертуаре, решил, что лучший способ начать бой — это влететь в противника на максималках, используя всю доступную инерцию своего эго. — Погнали! — заорал Киба, и пара с Акимимару превратилась в размытое пятно, несущееся прямо в центр арены. Гаара даже не моргнул. Он просто лениво шевельнул пальцем, и из-под ног Кибы легонечко пробежали волны, добавив и без того разогнавшемуся собачнику лишних скоростей, из-за чего тот здорово промахнулся мимо цели. — Мля! Надо было ставку на самоубийство об стену делать! — Вздохнул я. — Так он же не самоубился. — Заметил Саске. Справедливо. Киба затормозил. Правда, носом о бетон всё равно немножко ошкурился. — Дерись как мужчина! — Заорал он, разворачиваясь. Правда, выглядело это скорее потешно, учитывая острый приступ асфальтовой болезни на его носу. Гаара, который в обычное время стёр бы Кибу из реальности вместе с его родословной до третьего колена, сейчас просто смотрел на него с выражением глубокого, почти философского сочувствия. Моё мелатониновое желе сработало на ура: вместо привычного «я убью вас всех» в голове у рыжего появились разные другие мысли. Например, подзаработать на ставках и прикупить у меня ещё немножко сладкой зелёной пакости для нервной системы. — Темари, — позвал он, не глядя в сторону противника. — Сколько времени прошло? — Сорок секунд, — отозвалась та. — Аа-а-а-а, ла-а-а-дно, — зевнул тот. — Поставь на меня три тысячи на долгий бой, Канкуро, я сейчас прилягу. Киба, который в этот момент как раз планировал совершить эпический прыжок с разворотом, замер в воздухе. Его мозг, привыкший к стандартному сценарию «враг либо в ужасе бежит, либо пытается ударить в лицо», на мгновение завис. Он видел, как Гаара, не меняя выражения лица, медленно поднимает руку, и из-под ног рыжего вдруг вырастает идеальный, эргономически выверенный песчаный шезлонг. Гаара с максимально невозмутимым видом опустился на него, закинул ногу на ногу и посмотрел на Кибу взглядом человека, который ждёт, когда закончится реклама перед началом фильма. — Ты что, издеваешься?! — взревел Киба, и Акамару, почувствовав поддержку, выдал такой ультразвуковой тявк, что у половины зрителей в первом ряду заложило уши. Это была классическая тактика клана Инузука: скорость, агрессия, давление с флангов и много-много шума. Киба рванул вперёд, превращаясь в размытое пятно, намереваясь пробить оборону песчаного парня одним мощным ударом. Но Гаара, не вставая с шезлонга, просто лениво повёл пальцем в воздухе. Песок под телом Кибы собрался в мелкодисперсную дорожку, а та уплотнилась этакой импровизированной горкой. В итоге Киба, вместо того чтобы эффектно влететь в защиту противника, с разгона вылетел вверх, описал в воздухе идеальную дугу и с глухим звуком «шмяк» приземлился прямо на спину Акамару. Гаара посмотрел на него. Потом на Акамару. Потом снова на Кибу, который в этот момент пытался выпутаться из собственной одежды, запутавшись в лапах пса. И зевнул. Это не была зевота от скуки — нет, это была высшая степень экзистенциальной лени. В этот момент Гаара выглядел как типичный Учиха в один из своих «я-слишком-крут-для-этого-мира» дней. Я даже почувствовал к нему искреннее уважение: вот она, истинная синергия мелатонинового желе и природного цинизма. — Ты... ты что, издеваешься?! — зарычал Киба, наконец-то встав на ноги и принимая позу, которая должна была выглядеть угрожающе, но в сочетании с красным носом выглядела скорее как просьба о пощаде. Он снова кинулся в атаку, и снова согласно закону о центробежной силе отправился на рандеву с асфальтовой болезнью. Гаара даже не потрудился встать с шезлонга; честно говоря, я не припоминал, чтобы в каноне он так развлекался, как правило, все его техники были малость мрачноватыми — раздавливание, погребение, вот это вот всё. Но сейчас он просто играл с Кибой, как кот с бестолковым клубком ниток. — Время! — Крикнул Канкуро. Гаара кивнул, и... песок исчез. Хотя нет. Не так. Саске это видел, да и у меня глаз уже примелькался. Гаара собрал тяжёлые фракции обратно в свою тыкву-долблёнку на спине, а в воздухе оставил лишь мельчайшее зерно диаметром не более доли миллиметра. И каждая такая песчинка была пропитана чакрой джинчуурики и полностью подчинялась его воле. Увидев открывшуюся цель, Киба припал на колено, Акамару вспрыгнул ему на спину: — Нинпо: Звериный клон! — прорычал Инузука, и на мелкий щенок на его спине обратился точной копией Кибы, только с чуть более диким выражением лица. Два Кибы синхронно взмахнули когтистыми лапами и швырнули себя вперёд: — Гацууга! — взревел оригинал, и мощный поток воздуха, смешанный с животной яростью, должен был снести не только шезлонг, но и самого Гаару вместе с его песчаной мебелью. Но Гаара, всё ещё пребывая в состоянии глубокого дзена, просто прикрыл глаза. В тот момент, когда поток воздуха должен был разнести его в щепки, из ниоткуда на шеях обоих Киб соткался плотный серый ошейник из песка. Резкий рывок — и два «хищника» по инерции впечатались друг в друга лбами с таким звуком, будто столкнулись два перезрелых арбуза. — Шесть тысяч, — негромко сказал я, забирая кучку купюр у одного из проигравших зрителей. — Спектакль окончен, занавес, все свободны. Гаара медленно поднялся с шезлонга, который рассыпался в прах, и одним ленивым движением прижал Кибу к земле песчаным прессом, который по плотности напоминал бетонную плиту. Киба попытался что-то выкрикнуть, но из горла вырвалось только приглушённое «хлюп». — Сдаюсь... — просипел Киба, осознавая, что если он попытается дёрнуться, его лицо станет частью ландшафта. — Ну и ну, — протянул Саске, сложив руки на груди. — Я думал, Гаара начнёт строить из него песчаный замок. А он просто решил его придушить. Экономия ресурсов. Учусь, беру на вооружение. — Давайте, кыш с арены, освобождайте место следующей паре неудачников! — Анко с прыгающий энтузиазмом прогнала Кибу, который всё ещё пытался понять, почему его так унизительно припечатало к бетону. Пока Гаара с максимально отсутствующим видом возвращался к своей команде, Канкуро подошёл к нему и что-то зашептал, указывая на меня. Гаара остановился, медленно повернул голову в мою сторону и, не меняя выражения лица, едва заметно кивнул. — Видал? — я довольно осклабился, демонстрируя Саске большой палец. — Видишь, как работает качественный сервис? Клиент доволен, лояльность растёт, индекс удовлетворенности зашкаливает. Теперь он не просто опасный психопат, он — мой постоянный потребитель с высоким чеком. — Ты просто продал ему сахар с мелатонином, Наруто, — холодно заметил Саске, хотя в его глазах читался профессиональный интерес к тому, как именно я монетизировал психическую нестабильность противника. — И теперь он просто слишком ленив, чтобы нас убить. — Хуже! — Я подмигнул Ино, готовящейся к следующему бою. — Я его агент на тотализаторе, и он только что сорвал трёхкратный куш на ставках против самого себя. Кибу утащили прочь, Гаара улетел к Сакуре забирать свой выигрыш, но на арене уже стояли две куноичи. Ино против Кин — Это был тот самый бой, которого я ждал. Кин вышла на арену с лёгкой усмешкой, поигрывая колокольцами на запястье. Ино — сосредоточенная, но без напряжения. Она знала, что это будет не просто бой. — Ото но Дзюцу! — две печати сложились одновременно. На трибунах повисла тишина. Кин привычным движением звякнула колокольцами. Звон разошёлся по арене. Несколько генинов на трибунах машинально поморщились. — Маген... — протянул Саске. Я покачал головой. — Старьё. Ино спокойно сложила печать. — Ото но Дзюцу. Сатори. Хаяте моргнул. — Тоже?.. — Нет, — довольно ухмыльнулся я. — Сейчас поймёте. Кин первой закончила технику. Сенбоны, разбросанные по арене, едва слышно зазвенели. Колокольчики. Фуин на иглах вспыхнули. По натянутой между ними сети побежали тонкие голубые искры. — Красиво, — уважительно кивнул я. — Двадцать вторая страница. "Двести двадцать ебанёт". Саске покосился на меня. — Ох уж этот дядюшка… — Оно хорошо передаёт суть. В этот момент Ино спокойно закончила свою печать. — Ото но Дзюцу. Сатори. Никакой вспышки. Никакого звона. Вообще ничего. Кин улыбнулась. — Поздно. И сделала шаг вперёд. Не сделала. Попыталась. Правая нога вдруг перестала понимать, зачем существует. Потом левая. Равновесие исчезло. Она машинально попыталась вдохнуть... ... ...и обнаружила, что не знает, как. На лице впервые появилась паника. Я довольно оскалился. — Добро пожаловать. Саске даже не посмотрел в мою сторону. — Она сейчас... — Да. — ... — Именно это. Ино неторопливо подошла на пару шагов. Без злорадства. Скорее... с сочувствием. — Страшно? Кин молчала. Она пыталась вспомнить, как сглатывать. Не получалось. — Я тоже плакала. Эта фраза прозвучала неожиданно тихо. — В первый раз. Кин подняла на неё совершенно растерянный взгляд. — Потому что кажется, будто тело умерло. Ино слегка улыбнулась. — Не переживай. — ... — Через минуту снова научишься быть человеком. На трибунах стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает электричество на сенбонах. Я не выдержал. — Пятьдесят три секунды. — Что? — спросил Саске. — Мой рекорд. — ... — Пятьдесят три секунды я пытался объяснить ей, что вдох — это вообще-то рефлекс. — И? — Она меня послала. — Потому что не могла дышать? — Именно. Саске неожиданно хмыкнул. — Заслужил. Тем временем Кин наконец вспомнила, как сделать вдох. Жадно втянула воздух. И... дёрнулась. Потому что по сенбонам уже побежали первые дуги райтона. Она успела. Почти. Но только сейчас поняла, что всё это время автоматически не сводила глаза на опасности, не держала положение корпуса и вообще двигалась отдельными кусками. Попыталась прыгнуть. Организм запоздал на долю секунды. Этого хватило. Ино качнулась в сторону — она слишком часто стояла в спаррингах с Хинатой, чтобы подпускать к себе райтон. Разряд прошёл по всей сетке. И вместо цели угодил в хозяйку. Кин отбросило назад. Не насмерть. Но очень убедительно. — Полное название техники "Двести двадцать ебанёт — это вам не шутки!" — крикнул я, когда Кин приземлилась, тяжело дыша и пытаясь осознать, что произошло. Хаяте поднял руку. — Победитель — Яманака Ино! Ино подошла к поверженной противнице и протянула ей руку. — Вставай. Ты справилась. В следующий раз будет легче. Кин посмотрела на неё с выражением лица, которое, казалось, говорило: «Я не уверена, что хочу этого». Но она приняла руку. Я покивал с довольным видом. — Вот теперь учебник работает правильно. — Учебник? — переспросил Гай. — Конечно. — Это же бой. — Нет. Я пожал плечами. — Это лабораторная работа. *** — Следующий бой! Тентен против Абуми Заку! Заку вышел уверенно. Тентен — ещё увереннее. Я вздохнул. — Жалко. — Кого? — спросил Саске. — Обоих. — Почему? — Потому что один считает себя огнемётом. — А вторая? — Складом металлолома. — Начали! Тентен даже не двинулась. Свиток раскрылся. В воздух взлетели десятки кунаев, сюрикенов, игл, цепей. Заку только ухмыльнулся. — Серьёзно? Он поднял ладони. — Дзюцу Режущих Волн! Воздух взревел. Металл разлетелся по всей арене. Кунаи воткнулись в стены. Сюрикены улетели под потолок. Пара особенно невезучих железок вообще вернулась обратно в сторону хозяйки. — Вот видишь? — буркнул я. — Склад. Саске кивнул. — Ага. — А могла бы просто взять копьё. Тентен отпрыгнула. Заку уже был рядом. Вот чего все забывали — он был не просто парнем с воздуходувами. Он был шиноби. Короткий удар ладонью, выброс воздуха. Тентен буквально сдуло. Она успела прикрыться, но всё равно покатилась по камню. — Вот! — ткнул я пальцем. — Что «вот»? — Это он правильно сделал! — Что именно? — Использовал воздух как удар. Я даже привстал. — Молодец же! Заку удивлённо посмотрел на меня. Наверное, впервые за жизнь его кто-то похвалил. Он снова атаковал. Без красивых техник. Без дальнего боя. Просто серия ударов, каждый сопровождался коротким хлопком воздуха. Равновесие Тентен рассыпалось. Каждый её блок становился чуть хуже предыдущего. Она попыталась разорвать дистанцию. Поздно. Очередной воздушный импульс ударил в бок. Раздался мерзкий хруст. Тентен рухнула. Арена затихла. — Медики! Хаяте уже поднял руку. — Бой... — Не торопитесь. Тентен лежала на спине. Тяжело дышала. Потом дрожащей рукой полезла в подсумок. Достала тонкий свиток. Развернула. Посмотрела на первую строчку. Покраснела. Очень сильно. До самых ушей. — Ну давай же... — пробормотал я. Саске покосился. — Что? — Сейчас. Тентен зажмурилась. Набрала воздуха. И практически прокричала: — Поработай языком! ... ... ... По трибунам прокатилась мёртвая тишина. Даже ветер как будто остановился. Гай моргнул. Куренай медленно закрыла лицо ладонью. Асуме пришлось отвернуться. Хаяте фыркнул. Заку вообще решил, что ослышался. — Чего?.. Фуин вспыхнул. По телу Тентен побежали тонкие линии чакры. Кровотечение остановилось. Дыхание выровнялось. Она осторожно села. Проверила рёбра. Поморщилась. — Работает... Я довольно кивнул. — Работает. — Почему название такое? — тихо спросил Саске. — Чисто исторически так сложилось. — Ты ненормальный. — Это у нас общее. Тентен медленно поднялась. Посмотрела на Заку. Потом на свиток. Потом снова на Заку. Тяжело вздохнула. — Сдаюсь. Вся арена удивлённо загудела. Хаяте моргнул. — Причина? Тентен честно пожала плечами. — Я могу продолжать. — Но? — Но проиграла ещё до начала боя. Она кивнула на разбросанное по арене оружие. — Я пришла как метатель. — А должна была? Тентен горько улыбнулась. — Оружейником. Я довольно хлопнул в ладоши. — Во-от. Саске покосился. — Ты чего радуешься? Она же проиграла. — Нет. Я покачал головой. — Она наконец поняла, почему проиграла. Это гораздо дороже победы. *** — Следующая пара! Табло мигнуло. Хьюга Неджи. Якуши Кабуто. Я аж локтем Саске ткнул. — О-о-о... — Что? — Сейчас будет философия. — Опять? — Хуже. Сейчас будет философия с финалом. Саске прищурился. — Ты что-то задумал. — Я ничего не задумал, — честно ответил я. — Это Кабуто задумал. Я просто наблюдаю. Неджи вышел на арену так, будто уже победил. Медленно. Спокойно. Без суеты. Идеальный представитель великого клана. На трибуне Хиаши Хьюга одобрительно кивнул. Гай, стоявший рядом, уже доставал платок — он плакал от гордости за "молодёжь Конохи" примерно каждые семь минут. Кабуто поправил очки и столь же спокойно спустился вниз. Его шаги по каменным плитам были тихими, почти неслышными — как у человека, который привык ходить по больничным коридорам и не беспокоить пациентов. Они встали друг напротив друга. Повисла тишина. Неджи медленно открыл глаза. Бьякуган активировался — вены на висках вздулись, аура стала давящей. — Судьба... — начал он голосом, в котором звенела вся боль побочной ветви. — вещь неизбежная. Я тихо застонал. — Началось... — Каждый человек рождается с пределом. Кабуто вежливо слушал. Слегка наклонив голову, как человек, который действительно заинтересован в разговоре. — Кто-то становится сильным. — Угу. — Кто-то слабым. — Верно. — Кто-то рождается в главной ветви. — Да. — Кто-то — в побочной. — Тоже факт. На трибуне Хиаши перестал кивать. Его брови медленно, очень медленно поползли вверх. Неджи слегка нахмурился. Ему явно не нравилось, что собеседник настолько охотно соглашается. Это не было похоже на бой. Это было похоже на то, как если бы ты читал лекцию, а в первом ряду сидел человек, который кивает на каждом слове и записывает всё в блокнот. — Ты не понимаешь. — Возможно. — Ты проиграешь. — Вероятно. — Это невозможно изменить. — Вполне допускаю. Гай на трибуне перестал плакать. Он посмотрел на Какаши, который читал свою книжку с видом человека, который уже понял, что происходит, и решил не вмешиваться. — Какаши, — тихо сказал Гай. — Это... нормально? — Жди, — ответил Какаши, не отрываясь от страницы. — Самое интересное впереди. Неджи сделал шаг вперёд. — Поэтому... Он выдержал паузу. Длинную, пафосную, отрепетированную перед зеркалом паузу. — ...сдайся. На арене стало так тихо, что было слышно, как где-то вдалеке ворона каркает. Кабуто радостно кивнул. — Хорошо. ... ... ... — Сдаюсь. Он поднял руку. — Прошу зафиксировать добровольное поражение. На трибунах стало очень тихо. Даже Хаяте завис. Его меч, который он до этого момента держал горизонтально, медленно, очень медленно начал опускаться вниз — не потому что он хотел, а потому что его рука просто забыла, зачем она нужна. Он посмотрел на Кабуто. На Неджи. Снова на Кабуто. Пожал плечами. — Победа... Хьюги Неджи. Флажок поднялся. Бой закончился. Время боя: сорок семь секунд. Новый рекорд турнира. Кабуто вежливо поклонился. — Благодарю за поединок. Развернулся. И пошёл к лестнице. Его шаги были такими же тихими, как когда он спускался. Только теперь они казались громче — потому что на арене была такая тишина, что каждый его шаг звучал как удар в колокол. Неджи не двигался. Он всё ещё стоял в боевой стойке. Бьякуган всё ещё горел. Вены на висках всё ещё вздувались. Потом медленно повернул голову. — ... — ... — Подождите. Кабуто обернулся. — Да? — Это... Неджи замолчал. Он явно не понимал, что именно сейчас произошло. Его мозг, привыкший к пафосным монологам, к сопротивлению, к ярости и слезам, просто не мог обработать ситуацию, в которой противник сказал "хорошо" и ушёл. — Ты... — Уступил. — Но... — Вы предложили. — ... — Я согласился. — ... — Вы ведь сами сказали, что это судьба. На трибуне Хиаши медленно, очень медленно сел обратно. Его рот был открыт, но из него не выходило ни звука. Гай посмотрел на Какаши. — Это... это гениально! — вдруг воскликнул он, и слёзы снова полились из его глаз. — Это же чистая юность! Принятие судьбы! Смирение перед неизбежным! Кабуто-кун — настоящий философ! — Гай, — тихо сказал Какаши. — Он просто не хотел драться. — НО ЭТО ЖЕ ТАК КРАСИВО! Кабуто участливо улыбнулся Неджи. — Не переживайте. Всё прошло именно так, как вы предсказали. Поклонился ещё раз. И ушёл. Хаяте уже вызывал следующую пару, но его голос звучал как-то неуверенно — будто он сам не понимал, что только что произошло. А Неджи всё ещё стоял посреди арены. С абсолютно пустым лицом. Я не выдержал. — Кью... — М? — отозвался Лис из глубины печати. — Это сейчас был... — Самый быстрый философский диспут в истории шиноби. — Ты слышал это раньше? — Нет. Это эксклюзив. Саске задумчиво почесал подбородок. — Знаешь... — Что? — По-моему, он до сих пор думает. Я посмотрел вниз. Неджи действительно продолжал стоять. Неподвижно. Будто пытался найти место, где именно его судьбу только что обули. — Жалко его, — честно признался я. — Почему? — Он столько лет готовил речь... — ... — ...а зритель ушёл после первого абзаца. Саске фыркнул. — Это даже не поражение, — сказал он. — Это... — Это экзистенциальный кризис, — закончил я. — Он сейчас стоит и думает: "Если судьба решила, что я победил за сорок семь секунд, значит, вся моя жизнь — это просто ожидание, пока кто-то согласится со мной без боя?" — Звучит депрессивно. — Это и есть депрессивно. Мы посмотрели вниз. Неджи наконец-то опустил руки. Бьякуган погас. Он медленно, как человек в трансе, повернулся и пошёл к лестнице. На полпути он остановился. Посмотрел на свои руки. Потом на трибуну, где сидел Хиаши. Хиаши смотрел на него с выражением человека, который только что понял, что его любимый внук — не тот, кем он его считал. Неджи снова пошёл. — Знаешь, что самое страшное? — тихо спросил я. — Что? — Кабуто не проиграл. — Нет? — Нет. Он выиграл всё. Он не потратил ни капли чакры. Не раскрыл ни одной техники. Не показал ни одного своего козыря. И при этом он только что сломал Неджи сильнее, чем самый тяжёлый бой. Саске прищурился. — Ты его уважаешь. — Я его боюсь, — честно ответил я. — Потому что человек, который умеет побеждать, не дерясь — это человек, у которого в рукаве ещё десять таких побед. — И что он будет делать дальше? — Я не знаю, — кивнул я. — Но мне кажется, что-то очень, очень неприятное. Мы посмотрели на арену, которая уже была пуста. Только на камнях остались лёгкие следы от ног Неджи — там, где он стоял сорок семь секунд и пытался понять, что такое судьба. И следы от ног Кабуто — тихие, почти невидимые, уходящие в сторону лестницы. Два разных пути. Один — в никуда. Второй — в неизвестность. — Продолжай, — сказал Какаши-сенсей из-за моей спины, не отрываясь от книги. Я обернулся. — Что продолжать? — Всё, — ответил он. — Просто продолжай. *** — Следующий бой! Сакура Харуно против Досу Кинута! Сакура спустилась на арену без показной бравады. После Леса Смерти она вообще двигалась иначе: экономно. Меньше лишних жестов, меньше эмоций снаружи. Только внимательный, почти хирургический взгляд, который сразу зафиксировался на правом предплечье противника. Досу заметил. Усмехнулся, слегка приподнимая руку. Из-под металлического кожуха донеслось глухое, тошнотворное жужжание. — Умная девочка, — хрипло протянул он. — Но смотришь не туда. Я тихо хмыкнул, не отрываясь от арены. — Нет. Именно туда. — Почему? — покосился Саске. — Потому что человек редко прикручивает к себе железную банку на шесть болтов просто для красоты. Это несущая конструкция. Хаяте кивнул и лениво махнул рукой. — Начали. Никто не рванул с места. Никаких боевых кличей. Они просто начали обходить друг друга по кругу. Со стороны это выглядело до неприличия скучно. Часть зрителей на трибунах даже начала перешёптываться и шуршать обёртками от данго. Но мне, с моей сенсорикой, было видно другое. Они уже дрались. Не телами. Векторами. Досу искал конус, в котором сможет направить звуковую волну прямо в её вестибулярный аппарат. Сакура искала угол, под которым её чакра войдёт в резонанс с металлом кожуха. Разница была в парадигмах. Он решал задачу по биологии. Она — по сопромату. Первым двинулся Досу. Без крика. Без печатей. Просто один стремительный скользящий шаг, разворот корпуса и короткий, хлёсткий выброс ладони вперёд. Сакура ответила так же скупо. Шаг навстречу. Поворот плеч. И открытая ладонь, уходящая не в корпус, не в голову и даже не в сустав. В самый центр металлического цилиндра. Оба удара пришлись одновременно. Рука Досу прошла в миллиметре от её виска, задев только прядь волос и оставив после себя запах озона. Ладонь Сакуры коснулась его предплечья. Секунду ничего не происходило. Они разминулись, продолжая движение по инерции. Досу сделал ещё два шага. Сакура — один, плавно опуская руку. И только после этого за их спинами прозвучали два звука. Первый был похож на тяжёлый удар молотка по пустой бочке — это звуковая волна Досу ушла в бетон арены, выбив в нём идеально круглую выбоину. Второй... Второй был мокрый. И тихий. Будто кто-то ложкой вычерпнул кусок арбуза. Досу остановился. Медленно, с каким-то механическим скрипом в шее, посмотрел на свою правую руку. Металлический генератор перестал существовать. Он не был смят. Не расколот. Не взорван. В его центре, как и в кости под ним, зияла идеально гладкая, геометрически безупречная сферическая пустота. А вместе с ней отсутствовала часть предплечья. Кровь ударила не сразу. Будто организм, привыкший к звуковым перегрузкам, отказывался верить в банальную физическую дыру. Потом алая струя под давлением плеснула на серый бетон. Досу побледнел. Ещё секунду он смотрел на собственную культю с каким-то почти детским, искренним непониманием. А потом закричал. Это был не крик боли. Это был крик сломанной логики. Медики сорвались с мест ещё до того, как он рухнул на колени. Ирьёнины тащили жгуты, кто-то кричал про шок, Гай на трибуне побелел и перестал улыбаться. Всё происходило быстро. Очень быстро. А Сакура так и осталась стоять посреди арены. Её ладонь всё ещё была слегка приподнята. Она смотрела на свои пальцы так, словно видела их впервые. На них не было крови. Чакра-ямка была стерильной. — Я... — Совсем тихо. Голос сорвался. — Я ведь... Она медленно перевела взгляд на лужу крови, расширяющуюся вокруг Досу. Потом снова на свою чистую руку. — Я целилась в устройство... На трибунах повисла звенящая, ватная тишина. Даже Хаяте забыл объявить победителя, сжимая в руке окровавленный платок. Возле меня тяжело, с каким-то древним пониманием вздохнул Кьюби. — Добро пожаловать во взрослую жизнь, розовая. Я молча кивнул, чувствуя, как внутри неприятно холодеет. Сакура действительно целилась в устройство. Её расчёт был безупречен. Идеальное решение инженерной задачи по нейтрализации вражеского оружия. Вот только в реальном мире, в отличие от чертежей дядюшки Фуинщика, устройство оказалось намертво прикручено к человеку. И иногда между гениальным тактическим ходом и чудовищной хирургической ампутацией лежало всего восемь сантиметров. Именно эти восемь сантиметров сейчас и ломали её психику сильнее, чем любой звуковой удар Досу. Хаяте наконец отвис.. — Победитель... Харуно Сакура. Сакура не поклонилась. Она просто развернулась и пошла к лестнице, старательно не глядя на то, что осталось от руки её противника. Саске проводил её взглядом. — Она сломалась? — тихо спросил он. — Нет, — ответил я, наблюдая, как её плечи дрогнули ровно один раз, прежде чем она взяла себя в руки. — Она только что поняла, что шиноби — это не про математику. Это про мясо. Саске промолчал. А я подумал, что мне срочно нужно найти ей какое-нибудь хобби. Например, вышивание. Или садоводство. Что угодно, лишь бы она перестала смотреть на людей как на набор узлов и деталей, которые можно просто «вычесть» из уравнения. Я кивнул на веер Темари. — Иногда лучший бой — это тот, в котором ты успел понять, что уже проиграл, раньше, чем потерял что-нибудь кроме собственного самолюбия. Именно за это аналитики живут дольше героев. Я уже собирался добавить что-то про фуин на веере, как вдруг с края трибуны раздался громкий, пафосный голос: — Трепещите, лузеры! Мы с Саске синхронно обернулись. Киба стоял, выставив ногу вперёд и скрестив руки на груди. Из-за его пазухи тут же высунулась маленькая белая мордашка, издав грозное, как ему казалось, «Тяв!». — Я вернулся! — провозгласил Инузука. — А это Акамару, мой боевой напарник! Потомок великих волков-охотников, гроза... Я лениво скосил глаза на белый пушистый комок, который в этот момент усердно пытался почесать задней лапой за ухом, потерял равновесие и покатился колобком по скамейке. — Киба, — вздохнул я с видом утомлённого профессора. — При всём уважении к твоему клану, это не волк. — Чего-о-о?! — взвился Инузука, у которого на лбу аж вены вздулись. — Да он тебя на ремни порежет, когда вырастет! Это древняя охотничья кровь! — Это шпиц, — отрезал я, убирая руки в карманы. — Анатомически — типичный белый японский шпиц. Из декоративной группы. По сути — прокачанная болонка с функцией лая. Вы вывели собаку-подушку, просто скормили ей кучу солдатских пилюль, чтобы она раздулась до размеров лошади, и выдаёте её за фенрира. Саске, подтверди. Учиха даже не повернул головы, но уголок его губ дёрнулся. — Подтверждаю. Болонка. — Да я вас обоих сейчас порву-у-у! — взвыл Киба, пока Акамару преданно и совершенно не по-волчьи лизал хозяйский ботинок. — За что порвёшь? Я неправ? Ты в бою с Гаарой на болонку наступил, и даже не сломал. Хотя жирнее её раз в пять. Значит, функция подушки отработала. — Наруто, прекрати дразнить Кибу, — за спиной бесшумно появился Какаши. — Ааа, раздолбай-сенсей припёрся, — не удивился я. — Вы хоть один бой из наших застали? — Ну-у-у-у... — Понятно. Буду я вам жену искать с бородавкой на носу. Или горбатую. — За что?! — Вы учитель или насрали?! — обернулся я, оставляя за спиной летающих жуков и Темари с подозрительно знакомым фуин на веере. — Знаете, как папка ребёнка в школу водит. Разве вам не полагалось следить за отборочными? Какаши вздохнул, и в этом вздохе было столько экзистенциальной тоски, что я на секунду даже пожалел его. На секунду. — Я следил, — сказал он с достоинством оскорблённого наставника. — Просто... издалека. — С крыши соседнего здания? — С дерева. — С какого дерева? — С того, где было хорошо видно. — И что вы видели? Какаши задумался. — Саске победил очень быстро. — Это вы уже знали. — Ты подкупил Шикамару. — Гнусный поклёп. Простая сделка. — Сакура кому-то оторвала руку. — И это было видно. Какаши замолчал. Потом сказал: — А где второй бой? Я тяжело вздохнул. — Заку против Тентен. Вы пропустили. — Хороший был? — Тентен кричала «Поработай языком». Какаши закашлялся. — Что? — Именно. Я развёл руками. — И теперь весь стадион думает, что она либо сумасшедшая, либо у неё очень странные отношения с фуин. А ведь могла бы просто взять копьё. Какаши смотрел на меня так, будто пытался понять, в какой момент его жизнь превратилась в этот цирк. — Наруто... ты специально? — Что именно? — Всё. — Если я скажу «нет», вы мне поверите? Какаши открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент табло снова засветилось, и голос Хаяте разнёсся над ареной: Табло лениво мигнуло, высвечивая следующую пару, и я даже привстал со своего места, чувствуя, как внутри разгорается тот самый азарт, который бывает, когда смотришь не на бой, а на шахматную партию двух гроссмейстеров. — О, вот это интересно. Саске удивлённо покосился на меня, и в его взгляде читалось то самое недоверие, которое бывает у людей, когда их напарник начинает интересоваться чем-то, кроме еды и сна. — Почему? — Потому что сейчас встретятся два человека, которые считают, что думать лучше, чем бегать. — И? — Значит, кто-то сегодня очень неприятно удивится. — Кто? — Тот, кто думает, что думает лучше. Шино вышел на арену так же, как и всегда — то есть никак. Он просто материализовался в центре круга, словно всегда там стоял, а все остальные пришли специально, чтобы посмотреть на него. Его длинный тёмный балахон с высоким воротником развевался на ветру с такой пафосной величественностью, что казалось, будто сам воздух решил подчеркнуть драматизм момента. Плащ вздымался, ниспадал складками, создавал вокруг своего хозяина ауру загадочности и недосказанности — классический образ таинственного шиноби из старых легенд, который знает слишком много и говорит слишком мало. Темари, напротив, шла с огромным веером на плече так, словно собиралась не драться, а делать генеральную уборку в доме, где завелись нежелательные гости. Но стоило ей выйти на середину арены, как порыв ветра, усиленный высотой башни, ударил снизу, и её короткая зелёная юбка предательски взметнулась вверх. Девушка с совершенно будничным видом, лишённым всякой героической позы, перехватила подол обеими руками и, продолжая держать веер на плече одной рукой, поправила причёску другой, демонстрируя всем зрителям, что даже в бою она остаётся практичной куноичи, которая не собирается светить нижним бельем ради чьих-то эстетических предпочтений. Она остановилась, посмотрела на противника и широко улыбнулась — той самой улыбкой, которая бывает у людей, только что понявших, что их противник совершил критическую ошибку, выбрав неправильную стихию. — Жуки? Шино молча кивнул, и его тёмные очки блеснули на солнце так, будто он специально повернул голову под нужным углом. — Жуки. — Ненавижу жуков. — Жуков этих обижать не должна ты, — спокойно ответил Шино голосом, в котором звучала такая древняя мудрость, что я не удержался и одобрительно кивнул. Саске покосился на меня с выражением человека, который только что понял, что его напарник сошёл с ума. — Ты чего? — Со старыми мастерами спорить не стоит, — серьёзно ответил я, старательно сохраняя лицо. — Они знают вещи, которые нам не постичь. — Ты издеваешься. — Я уважаю, — поправил я. — Это разные вещи. Темари фыркнула так громко, что даже Хаяте на судейской вышке повернул голову в её сторону, но ничего не сказал — видимо, решил, что это часть психологической войны, и не стал вмешиваться в естественный ход вещей. — Это взаимно, — сухо добавила она. Коротко. По делу. Мне уже нравилось. Хаяте лениво махнул рукой, объявляя начало боя, и в этот момент произошло нечто, что заставило меня улыбнуться с тем самым удовлетворением, которое бывает у человека, наблюдающего, как его расчёт начинает работать именно так, как он задумал. Темари не стала раскрывать веер. Именно это мне понравилось больше всего. Любой нормальный генин, увидев перед собой рой насекомых, решил бы, что надо сразу сдуть их к чёртовой матери, не задумываясь о последствиях. Но нормальные люди редко выигрывали у аналитиков, а Темари, судя по её спокойному лицу, к нормальным людям себя не относila. Она ждала, оценивая противника, и Шино, словно чувствуя её взгляд, тоже не двигался, стоя в своей половине круга с видом человека, который уже принял все необходимые решения и теперь просто наблюдает, как мир вокруг него начинает двигаться по его сценарию. Под его плащом уже едва слышно зашуршало — сотни, нет, тысячи маленьких лапок начали расползаться по камню практически незаметной чёрной дымкой, но не вверх, как можно было бы ожидать, а по земле, цепляясь за каждую неровность, используя каждую трещину в бетоне как укрытие. Это было умно. Очень умно. Шино не атаковал — он собирал информацию. Его жуки ползли не для того, чтобы укусить противника, а для того, чтобы измерить температуру воздуха, влажность, направление микротоков, всё, что могло рассказать ему, как именно Темари держит веер, как стоит, как дышит, какие у неё привычки, какие слабости, какие паттерны поведения. Шино не дрался. Он проводил разведку боем, превращая каждое движение в источник данных, каждое мгновение — в уравнение, которое он решал в уме быстрее, чем большинство людей успевали бы его записать. Темари вздохнула с тем самым видом, который бывает у людей, только что понявших, что их противник оказался не таким простым, как казался в начале, и теперь придётся работать серьёзнее, чем хотелось бы. — Ну ладно... Она медленно сняла веер с плеча, перехватив его обеими руками, и в этот момент её юбка снова предательски дёрнулась на ветру, но девушка уже была готова — она просто слегка развернулась боком к трибунам, демонстрируя всем, кто пытался заглянуть ей под одежду, что они получат ровно столько, сколько она решит им показать, и не граммом больше. — Ну, дядюшка, надеюсь, вы опять были правы, — пробормотала она себе под нос, и я мгновенно насторожился, потому что она сказала "дядюшка". Значит, она знает. Она читала "Сказки". И не просто читала — она их поняла, усвоила, сделала частью своего арсенала. Это было приятно. Это было чертовски приятно — видеть, как кто-то берёт твои идеи и применяет их так, как ты и мечтал. Щёлк. Огромный веер раскрылся с резким звуком, который эхом разнёсся по арене, и я мгновенно узнал печати, нанесённые на его поверхность тонкими, почти невидимыми линиями, которые складывались в сложную геометрическую фигуру, понятную только тем, кто знал, что искать. И заржал. — Ха! Саске посмотрел сначала на веер, потом на меня, потом снова на веер, и в его глазах читалось то самое раздражение, которое бывает у людей, когда они понимают, что пропустили что-то важное, но не могут понять, что именно. — Что? — Двадцать седьмая страница. — Какая ещё страница? — "Сказок". — ... — "Сплошное надувательство". Темари качнула веером — совсем чуть-чуть, почти лениво, так, как машут рукой, отгоняя назойливую муху. Обычный порыв ветра, ничего впечатляющего, и на мгновение мне даже показалось, что она промахнулась, что техника не сработала, что я ошибся в её оценке. Но в тот момент, когда чакра прошла через структуру фуина, воздух впереди будто сложился сам в себя, и я понял, что не ошибся ни на йоту. Поток не просто усилился — он начал усиливать сам себя, словно огромные меха раздували кузнечный горн, который одновременно служил ещё одними мехами, создавая бесконечную рекурсию ускорения, где каждый новый виток делал следующий ещё мощнее. Ветер рванул вперёд с такой скоростью, что по арене побежала каменная крошка, мелкие камешки застучали по трибунам, а у зрителей в первых рядах начали слезиться глаза от пыли, поднятой в воздух. Жуки исчезли. Не умерли — именно исчезли. Их просто сдуло обратно к хозяину с такой скоростью, что они даже не успели сопротивляться, превратившись в чёрную точку, которая стремительно удалялась от Темари и приближалась к Шино. Плащ Абураме вздулся пузырём, когда рой врезался в него с обратной стороны, очки едва не сорвало с лица, и даже Хаяте пришлось сделать шаг назад, придерживая свой меч рукой, чтобы тот не упал под порывом ветра. — Нихрена... — уважительно выдохнул кто-то на трибунах, и его голос потонул в шуме, который создала техника Темари. Темари довольно хмыкнула, опуская веер и возвращая его в прежнее положение, и в этот момент её юбка снова дёрнулась, но она уже не обращала на это внимания — она была слишком занята тем, что наслаждалась результатом своей работы. — Работает. Я покачал головой, чувствуя, как внутри разливается то самое удовлетворение, которое бывает у инженера, когда его машина заводится с первого раза. — Ещё как. Саске посмотрел на меня с тем самым выражением, которое бывает у людей, только что понявших, что они находятся в компании кого-то, кто знает слишком много, и это знание начинает их раздражать. — Что вообще делает этот фуин? — Обманывает ветер. — ... — Заставляет поток считать, будто его уже разогнали, и тот начинает сам себя разгонять дальше. Это как если бы ты сказал человеку, что он уже бежит, и он начал бежать быстрее, потому что поверил. — Это невозможно. — Именно поэтому называется "Сплошное надувательство", — ухмыльнулся я. — Название идеальное. Оно описывает суть техники лучше, чем любое техническое объяснение. Шино медленно поправил воротник, и в этом движении было столько достоинства, что я не удержался и снова кивнул — парень умел держать себя даже в ситуации, когда его план провалился с треском. Из рукавов снова потекла чёрная волна, но на этот раз насекомые поднимались выше, шире, обходя фронтальный поток, пытаясь найти слепую зону, слабое место, любой намёк на уязвимость в обороне противника. Это было красиво. Очень красиво. Любой другой фуутонщик сейчас оказался бы в неприятном положении, потому что рой жуков — это не просто атака, это адаптивная система, которая меняет тактику в реальном времени, подстраивается под условия, находит пути там, где их нет. Но Темари лишь слегка повернула веер, и в её глазах блеснул тот самый огонёк, который бывает у людей, только что понявших, что они играют на уровне, недоступном их противнику. — Вторая глава, — пробормотала она и сделала короткий взмах. На этот раз ветер не ударил — он завернулся, закрутился, превратился в гигантский восходящий поток, который поднял всё, что было на арене, включая пыль, мелкие камни и, конечно же, жуков. Рой буквально вывернуло в воздух, и насекомые беспомощно закружились в турбулентности, сталкиваясь друг с другом, теряя строй и направление, превратившись из организованной атакующей силы в хаотичную массу, которая не могла даже понять, где верх, а где низ. Шино молча смотрел на происходящее секунд пять — ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы проанализировать ситуацию, оценить свои шансы, понять, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, и принять единственное разумное решение. Потом он поднял руку с тем самым спокойствием, которое бывает у людей, уже принявших своё поражение и теперь просто информирующих об этом окружающих. — Достаточно. Хаяте удивлённо моргнул, словно не веря, что бой может закончиться так быстро и так... интеллигентно. — Сдаётесь? — Да. — Причина? Шино повернул голову к Темари, и в его голосе не было ни капли обиды — только сухая констатация фактов, как в отчёте о проведённом эксперименте. — Кикайчу мои урагана против бессильны. Потом он посмотрел на её веер, и в его взгляде читалось то самое уважение, которое бывает у профессионала к другому профессионалу. — Куноичи же создаёт, сил не тратя почти, ураган этот. Темари опустила оружие, и на её лице впервые исчезла привычная насмешка — она внимательно посмотрела на Шино, оценивая его не как противника, а как равного, как человека, который понял то, что большинство не понимает даже после поражения. — Ты ведь понял после первого удара. — Да. — Тогда зачем второй? — Гипотезы проверка, — ответил Шино, и в его голосе снова прорезались те самые интонации старого мастера, которые заставили меня снова кивнуть с одобрением. Она несколько секунд молчала, переваривая его ответ, потом кивнула — коротко, по-деловому, так кивают люди, которые признают правоту другого, не считая нужным объяснять, почему. — Уважаю. Шино так же коротко наклонил голову, развернулся и ушёл с арены, и его плащ снова развеялся за ним с той самой пафосной величавостью, которая, как мне казалось, была специально рассчитана на то, чтобы производить впечатление даже в поражении. Я проводил его взглядом и негромко усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое бывает, когда видишь, что мир вокруг тебя становится умнее, сложнее, интереснее. — Люблю такие бои. — Почему? — спросил Саске, и в его голосе читалось искреннее недоумение — он всё ещё не мог понять, что именно мне понравилось в поединке, который закончился, не начавшись. — Потому что они закончились ровно тогда, когда оба закончили считать. — Даже не подрались толком. — Именно. Я кивнул на веер Темари, который она теперь крутила в руках с той самой небрежной уверенностью, которая бывает у людей, знающих, что их оружие — продолжение их рук. — После кровавой бойни Сакуры это выглядит почти мирно. Но это не мир. Это война интеллектов, и она закончилась за восемь секунд. — Кто победил? — Оба. Саске прищурился, и я видел, как его мозг работает, пытаясь понять парадокс, который я только что озвучил. — Объясни. — Темари победила, потому что её техника сработала. Шино победил, потому что понял это за восемь секунд и не стал тратить силы на неизбежное поражение. — Но он проиграл. — Нет. Он отказался проигрывать. Это разные вещи. Я посмотрел на арену, которая уже была пуста, и на камнях всё ещё виднелись следы от ветра — мелкие царапины, которые напоминали о том, что здесь произошло что-то, что большинство зрителей даже не успели осознать. — Иногда лучший бой — это тот, в котором ты успел понять, что уже проиграл, раньше, чем потерял что-нибудь кроме собственного самолюбия. Именно за это аналитики живут дольше героев. Саске молчал, переваривая мои слова, потом тихо сказал: — Ты их всех учишь. — Я не учу, — покачал я. — Я просто показываю, что мир сложнее, чем кажется. — И они понимают? — Не все, — честно ответил я. — Но те, кто понимает, выживают. Мы посмотрели на трибуну, где сидела Темари. Она крутила веер в руках и что-то обсуждала с Канкуро, который кивал с видом человека, только что услышавшего нечто одновременно впечатляющее и раздражающее. — Она знает, что техника из моей книги, — тихо сказал я. — Откуда ты знаешь? — Она сказала "дядюшка". Значит, она знает, кто написал. — И что? — Ничего, — пожал я плечами. — Просто приятно, когда кто-то читает мои книги внимательно. Саске фыркнул, и в его фырканье читалось то самое скептическое отношение, которое бывает у людей, когда они видят, что их напарник гордится чем-то, что сам не до конца понимает. — Ты гордишься. — Я удовлетворён, — поправил я. — Это разные вещи. На трибуне джонины обсуждали бой, и я с удовольствием прислушивался к их разговору, чувствуя себя тем самым учителем, который видит, как его ученики начинают понимать материал. — Она использовала фуин, — сказал кто-то, и в его голосе читалось то самое уважение, которое бывает у профессионалов к другим профессионалам. — Но не из клана Ветра. — Откуда знаешь? — Слишком элегантно. Наши фуины грубые. Этот... этот как поэзия. — Дядюшка Фуинщик, — тихо сказал Какаши, не отрываясь от книги, и все на трибуне повернулись к нему с выражением людей, только что услышавших имя, которое они слышали слишком часто, чтобы игнорировать. — Что? — Это его техника, — ответил Какаши, и в его голосе не было ни капли удивления — только то самое спокойствие, которое бывает у людей, уже давно привыкших к тому, что мир вокруг них постоянно преподносит сюрпризы. — Из "Сказок". Страница двадцать семь. — Ты читал? — Конечно, — кивнул Какаши и перевернул страницу, словно обсуждение техники, которая только что победила в бою на их глазах, было не интереснее, чем очередная глава его романа. — Это же гениально. — Гениально? — Он обманывает ветер, — объяснил Какаши, и я с удовольствием слушал, как он пересказывает мои собственные идеи своими словами, и понимал, что он понял суть лучше, чем большинство людей, которые читали книгу напрямую. — Заставляет поток думать, что его уже разогнали. И ветер начинает разгонять себя сам. — Это невозможно. — Именно поэтому это работает, — ответил Какаши и снова углубился в чтение, давая понять, что разговор окончен и он не намерен тратить больше времени на объяснение очевидных вещей. А я смотрел на арену и думал о том, что мир действительно изменился. Раньше бои решала сила — кто быстрее, кто сильнее, кто выносливее. Теперь — понимание. Кто первым поймёт, кто быстрее проанализирует, кто точнее оценит ситуацию. И это было страшно, потому что понять можно всё. Даже как убить человека одним касанием. Даже как сдуть рой жуков одним взмахом. Даже как сломать противника, не ударив его. Мир стал сложнее. И опаснее. Но интереснее. Табло мигнуло в последний раз, и я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось — не от страха, а от того самого предчувствия, которое бывает у инженера, когда он видит, как его коллега собирается совершить ошибку, которую уже нельзя будет исправить. Акимичи Чоуджи из Листа против Канкуро из Суны. Я медленно повернулся к Саске, и в моём взгляде было столько серьёзности, что он даже отложил в сторону привычное презрение к происходящему и настороженно прищурился. — Что? — Чоуджи сейчас совершит ошибку, — тихо сказал я. — И мы ничего не сможем сделать. — Почему? — Потому что он не знает, что Канкуро — это не просто марионеточник. Это химик. Саске нахмурился, но не стал переспрашивать — он уже научился, что когда я говорю таким тоном, значит, объяснения будут позже, а сейчас нужно просто смотреть. Чоуджи вышел на арену с видом человека, который только что съел слишком много и теперь чувствует себя очень, очень тяжёлым, но при этом готовым к бою. В его руке были три цветные пилюли — красная, жёлтая, зелёная — и он сжимал их так, словно это были не таблетки, а его последняя надежда на то, что мир вокруг него всё ещё имеет смысл. Канкуро вышел с марионеткой на спине и видом человека, который только что получил инструкцию от сестры и теперь чувствовал себя очень, очень хитрым. Его пальцы были слегка согнуты, как у кукловода, который уже решил, какие нитки дёрнуть первыми, и теперь просто ждал сигнала. Хаяте поднял руку так устало, что мне на секунду стало жалко его — человека, который за сегодня видел слишком много странных боёв и теперь просто хотел, чтобы всё это закончилось. — Бой начать! Чоуджи не стал ждать. Он проглотил все три пилюли одновременно — красную, жёлтую, зелёную — и его тело начало расти с той самой пугающей скоростью, которая бывает только у людей, решивших, что размер — это единственное, что имеет значение в бою. Мышцы раздувались, кожа натягивалась, и через десять секунд перед нами стоял гигантский Чоуджи, размером с двухэтажный дом, чьи шаги заставляли арену дрожать, а зрителей на трибунах — инстинктивно откидываться назад. — Ого, — пробормотал я, чувствуя, как внутри что-то неприятно холодеет. — Он съел все три. — Это плохо? — спросил Саске, и в его голосе впервые за весь день прорезалась настоящая тревога. — Очень, — кивнул я. — Потому что теперь он не может остановиться. Его тело будет расти, пока не начнёт разрушаться изнутри. Это не техника. Это самоубийство с таймером. Чоуджи-гигант рванулся вперёд с рёвом, который заставил камни на арене задрожать, и его огромная рука поднялась, чтобы обрушиться на Канкуро с силой, которая превратила бы любого нормального человека в мокрое пятно на бетоне. Канкуро даже не шевельнулся. Он просто открыл марионетку — одним движением, почти ленивым, как человек, открывающий дверь, за которой его ждут с подарком — и из неё вырвался ядовитый газ. Не облако, не волна — именно газ, тонкий, почти невидимый, пахнущий чем-то сладковатым и тошнотворным, как гнилые фрукты, оставленные на солнце слишком долго. Чоуджи, летящий на полной скорости, влетел прямо в это облако, и на мгновение мне показалось, что ничего не произошло — он просто продолжил бежать, продолжил замахиваться, продолжил делать то, что делал. Но потом его движения начали замедляться. Сначала чуть-чуть — как будто он устал. Потом заметнее — как будто его мышцы начали отказывать. Потом — резко, как будто кто-то выдернул из него все провода одновременно. Он попытался отступить, но яд уже действовал — его мышцы начали отказывать, ноги подкашиваться, и через десять секунд он рухнул на арену с таким грохотом, что по трибунам побежала дрожь, хрипя и пытаясь дышать, но воздух не шёл в лёгкие, потому что яд Канкуро был специально разработан против больших целей — он блокировал не просто дыхание, а саму возможность организма обрабатывать кислород. — Что, не дышится? — Канкуро усмехнулся с тем самым самодовольством, которое бывает у людей, только что доказавших, что они умнее всех в комнате. — Слишком легко, — пробормотал он, и в его голосе не было ни капли уважения к противнику, который теперь лежал на земле, пытаясь вспомнить, как работает его собственное тело. — Это плохо, — пробормотал я, чувствуя, как внутри разливается то самое неприятное ощущение, которое бывает, когда видишь, как кто-то совершает ошибку, которую уже нельзя исправить. — Почему? — спросил Саске, и в его голосе читалось то самое недоумение, которое бывает у людей, когда они видят, что их напарник расстраивается из-за чего-то, что кажется ему неважным. — Потому что яд Канкуро — это не обычный яд. Это яд из Суны, специально разработанный против больших целей. Чоуджи... ему нужна помощь. И не просто помощь — ему нужен антидот, которого у нас нет. Надо что-то делать. Секунда — и этот вдох станет для него последним. Я на долю секунды заколебался. Вопрос в том, какое активное действующее. Синилка? Гидроциан? Фосген? Разные газы требуют разного подхода. — Победил Канкуро из Суны, — объявил Хаяте, закрывая финальный бой отборочных. Судья уже потянулся к карману за сигнальной ракетой для медиков, но я знал — они не успеют. При таком метаболизме у Чоуджи осталось меньше минуты. Мозг работал как вычислительный аналоговый узел, перебирая маркеры. Запах гнилых фруктов. Летучесть — газ мгновенно поднялся к голове двухэтажного гиганта, значит, молярная масса меньше двадцати девяти. Всё, что левее кислорода в таблице Менделеева. Хлорсодержащие отпадают, фосген слишком тяжёлый, он бы стлался по полу, выжигая лёгкие самому кукольнику. Это цианиды. Конкретно — гидроциан. Синильная кислота кустарной очистки. Блокатор цитохромоксидазы. Чоуджи сейчас задыхается, имея полные лёгкие кислорода, который его клетки просто не могут усвоить. Жарить чистым Суйтоном? Исключено. Синилка прекрасно растворима. Обычная вода просто создаст жидкий раствор кислоты, который впитается через огромную площадь натянутой кожи гиганта, а от тепла его тела испарится обратно ему же в лицо. Нужен металл-комплексообразователь. Нужна соль железа. И нужен носитель, который перехватит газ в воздухе до того, как Чоуджи сделает следующий вдох. Мелкодисперсная взвесь-коллоид. — Саске, Дотон! Раскроши бетон под ногами чакрой, нужна тончайшая пыль! Сенсей, Суйтон, залей эту пыль водой! Делаем жидкую грязь! — рявкнул я, на ходу активируя набедренную печать хранения. С негромким «пых» в руку прыгнула моя тяжёлая походная фляга. Зрители на трибунах, наверное, подумали, что я в край перепутал берега, но моя команда сработала на канонических рефлексах. Сакура сделала две выемки, Саске присел, вбивая ладонь в пол арены. Чакра Райтона, пропущенная через ослабленную структуру камня, сработала как отбойный молоток, превращая кусок бетона в облако серой, невесомой пудры. В ту же секунду Какаши выдал короткий выплеск суйтона — грубый, ненаправленный поток воды, который ударил точно в эту пыль. Получилась отвратительная, жидкая и очень лёгкая серая жижа, взвешенная в воздухе. Коллоид. Я сорвал крышку фляги и плеснул туда весь концентрат чернил для фуин на основе железного купороса и дубильных веществ. Бурая, насыщенная железом жидкость мгновенно смешалась с цементным коллоидом. — Суи но Казэ! — я выбросил вперёд обе ладони, выпуская плоскую, направленную волну сжатого воздуха. Этот воздушный удар сработал как промышленный распылитель. Он подхватил нашу железисто-цементную жижу, дробя её на миллиарды микроскопических капель, и за секунду раздул по арене колоссальное, плотное аэрозольное облако, полностью накрывшее голову Чоуджи. В ту же секунду бесцветное облако газа Канкуро столкнулось с нашей грязной моросью. Произошло то, чего никто на арене не ожидал. Грязный, серо-бурый туман вокруг головы Акимичи в одно мгновение вспыхнул густым, чернильно-синим цветом. Тонны цианид-ионов прямо в полёте намертво связались с железом на поверхности цементных микрочастиц, превращаясь в абсолютно безвредный, стабильный пигмент — берлинскую лазурь. Наша кустарная взвесь сработала как гигантский химический фильтр, вобрав в себя весь яд. Чоуджи сделал свой очередной колоссальный, панический вдох. В его лёгкие вместо смертельного БОВ влетел плотный ком ярко-синей сухой пыли — цемент, намертво связавший цианид, уже успел высохнуть от тепла его тела. Гигант поперхнулся, оглушительно закашлялся, заставив трибуны снова затрястись, и согнулся пополам, отчаянно отплёвываясь. Из его рта вылетали целые хлопья синего порошка. Выглядел он сейчас как объевшийся черникой смурфик-переросток, но его клеточное дыхание больше ничего не блокировало. Он судорожно, но глубоко задышал. Действие трёх пилюль отменилось разом, и процесс обратной трансформации Акимичи пошёл с пугающей скоростью прямо посреди арены. Чоуджи начал стремительно усыхать, сдуваясь, как пробитый дирижабль. И вот тут физика, анатомия и чернильный коллоид сыграли с ним самую дикую шутку в его жизни. При гигантизме его кожа натянулась до предела, поры расширились, а микрочастицы берлинской лазури под давлением и температурой буквально вбились ниже эпителия — прямо в дерму. Тотальный подкожный татуаж на сто процентов площади тела. И чем сильнее Чоуджи уменьшался, тем плотнее сжималась его кожа, концентрируя пигмент. Через полминуты на бетоне арены сидел измождённый, усохший, но абсолютно живой Чоуджи. И он был не просто «синяком». Он обрёл глубокий, матовый, иссиня-чёрный цвет с лёгким восковым отливом. Словно его целиком, с ног до головы, окунули в чернильный концентрат. Косплей на спелую лесную чернику вышел на какой-то абсолютный, космический уровень. Я подошёл ближе, намереваясь проверить его пульс, и тут Чоуджи испуганно поднял на меня взгляд и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Меня сорвало. Нервное напряжение последних минут — когда я в панике высчитывал молярную массу цианида — вылилось в дикий, судорожный хохот. Я просто рухнул перед ним на корточки, держась за живот. Потому что синей у Чоуджи была не только кожа. Белки его глаз окрасились в радикальный ультрамариновый цвет, из-за чего зрачки казались какими-то инопланетными артефактами. А когда он разомкнул губы, выяснилось, что зубы, язык и дёсны тоже стали непроницаемо, намертво синими. Будто парень полчаса усердно грыз стержни от гелевых ручек. — Наруто… это не смешно… — прохрипел Чоуджи, но из-за синих зубов и синего языка это выглядело настолько сюрреалистично, что я завалился набок прямо на бетон, утирая слёзы. — Ха-ха-ха! Чоуджи, прости! Умоляю, не разговаривай! — я катался по полу, задыхаясь от смеха. — Ты… ты теперь монохромный! Саске, посмотри на его глаза! У него взгляд как у Дюновского фримена, который объелся пряности, только черничной! Саске подошёл, встал рядом и опустил взгляд на Акимичи. Учиха изо всех сил пытался держать своё фирменное лицо «мне на всё плевать», но его плечи подозрительно и часто подёргивались, а правый глаз нервно косился на синие зубы товарища. — Это ушло под базальную мембрану и в слизистые, — констатировал Саске, слегка откашлявшись, чтобы скрыть смешок. — Наруто, ты сделал из него пожизненного аватара. Воде этот пигмент не подвержен. Судья Хаяте Гекко, до этого собиравшийся подозвать медиков, застыл в паре шагов. Он переводил взгляд с бледного Канкуро на абсолютно чёрно-синего, как спелая ягода, Чоуджи, и на ржущего в припадке Наруто. Даже его вечный кашель на секунду прошёл от ступора. — С-скажи… — Чоуджи попытался сглотнуть, его синие белки глаз панически округлились. — Сделай что-нибудь… Ты же фуинщик! Отзови эту краску обратно в печать! — Из-под кожи и дёсен?! — я завыл, утыкаясь лицом в собственные колени. — Чоуджи, это теперь твоё родное! Твой личный Кеккей Генкай! Нинпо! — утирая слёзы, выдавил я, — Стихия Черники! Зато тебя теперь на ночных миссиях вообще ни один радар не засечёт, ты буквально слился с ночным небом! Саске, запоминай шаринганом, я куплю это воспоминание вместе с легендой. Шикамару на трибунах медленно сполз со скамейки, закрывая лицо обеими руками. Концепция мира, в котором Команда 7 спасает людей от боевых газов Суны, превращая их в инопланетных смурфов прямо на глазах у Даймё, решительно отказывалась укладываться в его ленивую голову. Когда смех наконец утих, а Чоуджи, всё ещё шокированный собственным отражением в луже воды на арене, побрёл к выходу, Анко вышла на центр площадки. Она выглядела так, будто этот день переполнил её чашу терпения до краёв, и теперь она собиралась выплеснуть всё на головах финалистов. — Ладно, смертнички! — гаркнула она, размахивая свитком с именами. — Отборочные закончены! Теперь самое интересное — финальная жеребьёвка! Она вытащила из свитка первый листок: — Наруто Узумаки против Канкуро из Скрытого Песка! Я усмехнулся, и в моей усмешке было столько удовлетворения, что Саске покосился на меня с тем самым подозрением, которое бывает у людей, когда их напарник начинает выглядеть слишком довольным жизнью. Канкуро, который только что отравил Чоуджи. Канкуро, который только что понял, что его химия — говно, и будь она хотя бы двухсоставной... Интересно. Очень интересно. Посмотрим, как он справится с кем-то, кто не такой большой, как Чоуджи, но зато умеет думать. И у кого в арсенале есть вещи, о которых кукольники из Суны даже не слышали. — Саске Учиха против Хинаты Хьюга! Я прищурился. Хината прошла через Рока Ли в дополнительном бою — это было неожиданно, но не шокирующе. Ли был хорош, но Хината... Хината была тихой. Слишком тихой. И именно это делало её опасной. Она не кричала, не надувала щёки, не пыталась доказать, что она круче всех. Она просто делала свою работу — тихо, методично, без ошибок. И именно это позволяло ей побеждать тех, кто тратил слишком много энергии на демонстрацию собственного величия. — Сакура Харуно против Гаары из Скрытого Песка! Вот это было неожиданно. Я повернулся к Саске, и в его взгляде читалось то же самое — удивление, смешанное с тревогой. Сакура только что оторвала руку Досу. Она была в состоянии, которое можно описать только одним словом — шок. А Гаара... Гаара был джинчурики. И он был в состоянии, которое можно описать только другим словом — безразличие. Это будет не бой. Это будет столкновение двух разных миров — мира, где всё решается одним ударом, и мира, где не существует понятия "достаточно". — Ино Яманака против Темари из Скрытого Песка! Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое бывает у человека, видящего, как его идеи начинают жить собственной жизнью. Темари, которая использовала мою технику. Ино, которая использовала мою фразу. Две девушки, которые взяли мои идеи и сделали их своими. Интересно, как это получится — аналитик против психолога, ветер против разума. — Абуми Заку из Скрытого Звука против победителя боя неудачников! Анко сделала паузу, оглядывая зал. — А бой неудачников будет между... — она вытащила последний листок, — Рок Ли и Шикамару Нара! Я усмехнулся. Опять моих сектантов друг против друга ставят. Анко сложила свиток и посмотрела на нас с той самой хищной улыбкой, которая обычно предшествовала чему-то очень громкому и очень разрушительному. — Финалы состоятся через месяц, на главной арене Конохи! — объявила она. — У вас есть время подготовиться! Или не подготовиться. Мне всё равно. Но помните — там будет Даймё. Там будет вся элита. Там будет ваша репутация. Она замолчала, давая нам осознать масштаб. — Так что не облажайтесь. Или облажайтесь. Мне, честно говоря, плевать. Я просто хочу посмотреть на хорошее шоу. Она развернулась и пошла к выходу, оставляя за собой гул перешёптываний. Я посмотрел на Саске. Потом на Сакуру. Потом на Ино, которая уже начала обсуждать стратегию с Шикамару. — Что ж, — сказал я, — у нас есть месяц. Месяц, чтобы подготовиться к финалу. Месяц, чтобы стать сильнее. И месяц, чтобы заработать ещё больше денег. — Ты серьёзно? — спросил Саске с лёгким раздражением. — Абсолютно, — ответил я, улыбаясь. — Финалы на главной арене — это не просто бои. Это главная ярмарка сезона. И мы будем на ней главными продавцами. Саске закатил глаза, но не стал спорить. Он знал — я прав. Мы вышли из зала, оставляя за собой шум, гул и предвкушение того, что нас ждёт через месяц. Впереди были тренировки. Впереди были деньги. И впереди был финал, который изменит всё.