Le goût de la discorde

***

Чо Михё делала вид, что сосредоточена на настройках камеры. На самом деле она чувствовала, как зал заполняется запахом Сон Гаин за три минуты до того, как та вошла. Сладковатый, с нотками корицы и чего-то древесного, он просачивался сквозь ряды кресел, сквозь гул голосов, сквозь всё, что Михё пыталась использовать как щит. Блогерка, эксперт по современному искусству, женщина, которая брала интервью у десятков людей и никогда не теряла самообладания, — сейчас она сидела за столиком для спикеров и сжимала пальцами край ноутбука так, что побелели суставы. Гаин вошла в последнюю минуту. Чёрные волосы до плеч, прямая чёлка, ниспадающая на глаза, и тот самый взгляд из-под неё, которым она умела смотреть так, будто все вокруг — не эксперты, а первокурсники, случайно забредшие на взрослый разговор. Она была на шесть лет младше Михё, училась в третий раз — третье высшее, как она любила поправлять всех, — и носила эту свою вечную студенческую идентичность с вызовом, который альфу внутри Михё приводил в бешенство. Бешенство было безопасным. Бешенство можно было контролировать. А вот запах — нет. Омега. Сладкая, тёплая, непокорная омега, которая пахла так, будто специально дразнила. И Михё, альфа, которая за сорок четыре года научилась не реагировать на чужие феромоны, сейчас чувствовала, как контроль начинает трещать. — Рада, что вы пришли, — сказала Михё в микрофон, глядя прямо на Гаин. — Мне нужен кто-то, кто будет задавать неудобные вопросы. Зал засмеялся. Губы же Гаин не дрогнули в улыбке. Она чуть приподняла бровь — единственное движение, которое выдавало её реакцию, — и запах её изменился. Стал острее, с нотками дыма. Вызов. — Я всегда готова задавать неудобные вопросы, — ответила Гаин, и голос её прозвучал ровно. — Но сегодня я хочу спросить кое-что другое. — Спрашивайте. — Почему вы смотрите на меня так, будто я — экспонат, который вы забыли включить в каталог? Михё замерла. На секунду. Ровно настолько, чтобы почувствовать, как внутри поднимается волна — не гнева, не раздражения. Того, что она отказывалась называть. — Потому что вы — единственный экспонат в этом зале, который не боится быть увиденным, — ответила она. — Остальные пришли смотреть на искусство. Вы пришли смотреть на меня. Гаин улыбнулась. Улыбка была быстрой, почти незаметной, и Михё поняла, что это был не комплимент. Это был ответный удар. И она его приняла. Лекция прошла как в тумане. Михё говорила о современном искусстве, о границах, о том, как художники ищут себя в мире, где всё уже названо. Она смотрела на Гаин, потому что не могла не смотреть — запах омеги заполнял пространство, мешал дышать, мешал думать. И когда кто-то задавал вопрос о плагиате, Гаин молчала. Не спорила. Не перебивала. Просто сидела в первом ряду, поправляя чёлку, и пахла корицей. После лекции Михё вышла в коридор, надеясь, что холодный воздух поможет прийти в себя. Не помогло. Запах остался под кожей, въелся в волосы, прилип к одежде, как будто Гаин касалась её, хотя они так и не приблизились друг к другу. Гаин вышла через три минуты. Сумка на плече, чёлка на глазах, и та самая улыбка, от которой Михё хотелось одновременно убежать и остаться. — Вы сегодня были особенно красноречивы, — сказала Гаин, останавливаясь напротив. — А вы особенно молчаливы. — Я экономила слова. Для разговора с вами. Михё сделала шаг ближе. Альфа внутри неё требовала приблизиться, вдохнуть, присвоить. Она держала её на поводке, но поводок натягивался с каждой секундой. — Какой разговор? — Тот, который мы не можем продолжать на публике, — Гаин подняла голову, и чёлка открыла глаза — тёмные, глубокие, с тем самым вызовом, который сводил Михё с ума. — Вы знаете, о чём я. — Нет, — Михё сделала ещё шаг. Теперь их разделяли сантиметры. — Я не знаю. Скажите. Гаин посмотрела на неё в упор. Запах омеги усилился — сладкий, тёплый, почти осязаемый. И в этом запахе было то, от чего альфа внутри Михё перестала дышать. — Вы пахнете мной, — сказала Гаин. — С тех пор как я вошла, вы не можете перестать дышать моим запахом. — Вы слишком много на себя берёте. — Я беру ровно столько, сколько мне позволительно. Михё молчала. Потому что Гаин была права. Потому что она пахла ею. Потому что этот запах был везде — в её лёгких, в её мыслях, в каждой клетке, которая требовала близости. — Я не могу дышать, — призналась Михё. — С тех пор как вы вошли. С тех пор как вы впервые появились на моей лекции. Я перестала дышать, и никто не замечает, кроме вас. Гаин молчала. Потом протянула руку и коснулась пальцами ладони Михё — там, где белели следы от ногтей. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Михё почувствовала его всем телом. — Тогда давайте дышать вместе, — сказала Гаин. Она развернулась и пошла к выходу. На прощание обернулась, поправила чёлку, и голос её прозвучал так, будто она читала не вопрос, а утверждение: — Мой адрес вы знаете. Вы же всё обо мне знаете. Альфы такие.

***

Михё пришла в девять. Без звонка. Без предупреждения. Просто стояла на пороге, чёрные короткие волосы чуть растрёпаны, и смотрела на Гаин так, будто та была последней работой в её блоге — той, которую нужно разобрать до мельчайших деталей, чтобы понять, почему она не отпускает. — Ты пришла, — сказала Гаин, отступая в сторону. — Я не могла не прийти. — Потому что я омега в течке? — Потому что ты — Гаин, — Михё переступила порог. Запах омеги ударил в нос, и она позволила себе вдохнуть глубже. — Твоя течка — это твоя физиология. А твой запах — это ты. — Какая разница? — Течка проходит. Запах остаётся. И я не могу от него избавиться. Гаин закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, глядя на Михё с того же расстояния, что и в коридоре, — но теперь между ними не было публики. Не было микрофонов. Не было вопросов про искусство. Была только она и запах альфы, который заполнил её квартиру за секунду — хвойный, терпкий, с нотками дыма и чего-то глубокого, отчего внутри всё сжималось и требовало приблизиться. — Ты думала, что я приду? — спросила Михё. — Я надеялась, — Гаин шагнула вперёд. Чёлка упала на глаза, и она не стала её поправлять. — Каждый день. Каждую лекцию. Я просыпалась и думала: может, сегодня она перестанет делать вид, что я просто студентка. — Я никогда не делала вид. — Ты делала вид, что тебе всё равно. Что мой запах не действует на тебя. Что ты можешь сидеть за этим столом и смотреть на меня, как на пустое место. Я чувствовала, как ты сдерживаешься. Это было слышно в твоём голосе, когда ты отвечала на мои вопросы. Михё шагнула к ней. Расстояние сократилось до вытянутой руки, и она позволила себе коснуться пальцами пряди Гаин — отодвинуть чёлку, открыть взгляд. Тёмные глаза смотрели на неё без защиты. Без игры. — Я боялась, — честно сказала Михё. — Я думала, что если подойду ближе, то не смогу контролировать себя. — А сейчас? — Сейчас я поняла, что контроль — это иллюзия. Я всё равно не могу дышать без тебя.

***

Квартира Гаин пахла корицей и книгами. И теперь ещё — хвоей и дымом. Запахи смешались, переплелись, стали неразличимыми, и Михё чувствовала это каждой клеткой своего альфа-тела. Гаин стояла у стены, обводя взглядом её руки — сильные, с длинными пальцами, которые она так часто видела в видео на YouTube. Руки, которые держали камеру, листали книги, касались экрана. Руки, которые она представляла на себе сотни раз. — Ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты меня коснулась, — сказала Гаин, и голос её дрогнул. — Не как альфа. Не как блогер. Не как эксперт. Просто как Михё. Михё подошла. Обхватила ладонями её лицо, заглянула в глаза так глубоко, что, казалось, видела всё — каждую секунду ожидания, каждую ночь, когда Гаин не спала, думая о ней. — Я хочу тебя видеть, — сказала Михё. — Всю. Не ту, которая прячется за чёлкой и колкостью. А ту, которая боится, что её не заметят, если она перестанет спорить. Гаин закрыла глаза. Михё целовала её веки — невесомо, почти благоговейно, — и в этом жесте было больше, чем в любом слове. Потом губы скользнули по щеке, по скуле, по уголку губ. Гаин выдохнула — долго, с шумом, как будто держала воздух внутри слишком долго и наконец-то разрешила себе отпустить. — Я хочу, чтобы ты это сняла, — сказала Михё, касаясь рубашки Гаин. — Помоги. Пальцы Михё расстегнули пуговицы — медленно, смакуя каждое мгновение. Ткань разошлась, открывая чёрное кружево — бра, которое Гаин выбрала сегодня утром, когда ещё не знала, что этот вечер случится. Теперь она будет думать, что карты сошлись слишком хорошо. — Ты выбрала это для меня? — спросила Михё, проводя пальцами по краю кружева, там, где оно врезалось в кожу. — Я выбрала это для себя, — Гаин посмотрела на неё с вызовом, в котором больше не было игры. — Чтобы чувствовать себя красивой. Но ты первая, кто это видит. — Привилегия. — Любовь к себе, — поправила Гаин. — Теперь ты знаешь, что под этим кружевом. Вся я. Не только та, которая спорит на лекциях. Михё прижалась к ней, чувствуя, как тело Гаин вибрирует под её пальцами. Запах омеги стал глубже, насыщеннее — тело реагировало раньше, чем сознание успевало осмыслить. Альфа внутри неё требовала приблизиться, вдохнуть, оставить метку, но Михё не торопилась. Она хотела запомнить каждое мгновение. Поцелуй начался медленно — как разговор, который не хочется прерывать. Губы Гаин были тёплыми, чуть солоноватыми, и Михё чувствовала, как внутри неё откликается инстинкт — альфа, которая наконец нашла свою омегу. Она целовала её в шею, в ключицы, туда, где бился пульс, — и каждый вдох Гаин становился глубже, каждый звук — откровеннее. Она опустилась на колени, стягивая кружевные трусики Гаин. Ткань скользнула по бёдрам, и Михё поцеловала кожу там, где резинка оставила след. Гаин вцепилась в её плечи, запрокинула голову, и запах омеги заполнил всё пространство, смешиваясь с хвойным запахом альфы, который говорил телу: «Ты в безопасности. Это твоя альфа. И ты — её омега». — Я хочу чувствовать тебя внутри, — выдохнула Гаин. — Не только пальцы. Не только язык. Всю тебя. Михё поднялась. Поцеловала её так глубоко, что слова стали бессмысленными. Её пальцы скользнули между ног Гаин, чувствуя, как тело открывается ей, как принимает без сопротивления. Движения были медленными, почти ленивыми — она не торопилась. Она хотела, чтобы Гаин запомнила каждое прикосновение, каждое движение, каждую секунду, когда они дышали в унисон. — Сейчас, — прошептала Михё, чувствуя, как напряжение внутри Гаин достигает предела. — Да, — выдохнула Гаин. — Да. Оргазм накрыл её волной — не резкой, а долгой, как прилив, который не знает, когда ему останавливаться. Она замерла, приоткрыв рот, вцепившись пальцами в плечи Михё, и в этом замирании было всё: и доверие, и страх, и счастье, которое она так долго отрицала. Михё держала её. Не отпускала. Даже когда последние судороги стихли, когда дыхание выровнялось, когда Гаин открыла глаза и посмотрела на неё с выражением, которое не требовало слов. Старшая поцеловала её в макушку, вдыхая запах корицы и своего собственного дыма, который уже вплелся в этот аромат, делая их неразличимыми.

***

Они лежали в темноте, сплетённые в объятиях. Кружево валялось на полу — забытое, ненужное, как старые аргументы. — Я всегда думала, что ненавижу тебя, — сказала Гаин, уткнувшись носом в плечо Михё. — Я знаю. — А теперь я не знаю, что это. — Это что-то типа любви, симпатии или привязанности, — Михё провела пальцами по её спине, чувствуя, как тело расслабляется под её прикосновениями. — А что именно у нас — время покажет. Либо мы сами выберем направление. Гаин подняла голову. Чёлка упала на глаза, и она поправила её — не прячась, а открывая взгляд. — Ты пахнешь по-другому, когда говоришь это. — И чем же? — Домом. Они лежали в тишине, слушая, как город за окном шумит своей бесконечной жизнью. Запахи смешались так, что уже нельзя было сказать, где альфа, а где омега. Только хвоя и корица, переплетённые в один аромат, который останется здесь навсегда. — На следующей лекции я буду сидеть в первом ряду, — сказала Гаин. — Угу. — И я задам тебе вопрос, на который ты не сможешь ответить. — Ты всегда задаёшь такие вопросы. — Но теперь у меня будет правильный ответ, — Гаин провела пальцем по груди Михё, очерчивая линию, которая вела к сердцу. — Ответ: да. Я буду твоей. Всегда. Михё сжала её в объятиях так крепко, что стало трудно дышать. И в этом сжатии было всё: и полгода ненависти, и кружево, и чёлка, и вопросы, и ответы, которые они искали в каждом споре. — Ты моя, — сказала Михё. — А ты моя, — ответила Гаин. И в этой тишине, в этом тепле, в этом запахе друг друга — хвойном и коричном, — было всё, что им было нужно.

На следующей лекции Михё стояла за столиком для спикеров, как обычно. Гаин сидела в первом ряду, как обычно. Она подняла руку, поправила чёлку и спросила:

— Вы верите в вечность?

Зал засмеялся. Михё посмотрела на неё поверх ноутбука и ответила:

— Я верю в то, что можно дышать одним воздухом с человеком и не бояться, что это закончится.

Гаин улыбнулась. И в этой улыбке, которую никто не видел, кроме Михё, было больше смысла, чем во всех вопросах, которые они задавали друг другу за полгода.

Потому что иногда самый правильный ответ — это тишина. И кружево, которое больше не нужно, чтобы скрываться.

***