Первоцвет

      Льющийся от лампы тёплый свет падает на пожелтевшие страницы. Сгорбившись над учебником, Адам раз за разом прогоняет вслух слова, точно вот-вот — и они отпечатаются на обратной стороне его век. Голова гудит уже несколько часов подряд, но, упрямо впиваясь взглядом в текст, он не позволяет себе ни минуты отдыха. Никаких поблажек.       Для знания недостаточно просто взять и выучить материал, который будет слетать с зубов молитвой — выверенной и чёткой. Нужно нечто большее.       Адам не ладит с физикой, пусть и проводит за нею бессонные ночи, пропускает через себя десяток репетиторов. Он зазубривает каждую формулу, каждое определение, но так и не прикасается к самой её сути, потому что недостаточно просто знать. Нужно понимать.       Но у него не получается. И это подчёркивает неидеальность его мыслей, их форм и идей, опуская себя в своих же глазах до уровня плинтуса. Сжимая руки в кулаки, Адам намеренно царапает ладони отросшими ногтями, а то короткое желание взвыть он в себе давит, замещая его скрежетом зубов.       Здесь не помогут ни маги, ни доктора. Сколько учебник под подушку не клади, надеясь проснуться гением, сколько часов на это не потрать — если не лежит душа, то каждая такая потуга будет даваться со скрипом, а механизм — ржаветь.       Все эти попытки угнаться за идеалом отдают кислятиной на вкус, все эти глупые надежды доказать отцу, что он — ничем не хуже других, лишь насыщают пустоты, пульсирующие у него под рёбрами. И дарят только одно ощущение — разочарование. Совсем скоро оно мутирует в ненависть, но на сегодня этот процесс обрывает глухой хлопок учебника.       Адам откидывается на спинку стула и съезжает по ней вниз, задирая голову вверх и находя глазами потолок. Руки начинают зудеть, когда сжимаются на подлокотниках, и отвращения в них куда больше, чем во взгляде родителей, когда он вновь и вновь, в родном доме, надевает перчатки за ужином, уходит в них в свою комнату и посещает занятия.              Это такая глупость, на самом деле. Арлин, его мачеха, абсолютно такая же. Может быть, она не носит перчатки, не вымывает свои руки в кровь, но не она ли, когда Адаму только-только исполняется девять лет, позволяет себе поднимать на него руку за любую соринку? Не она ли в детстве запрещает оставлять на видном месте игрушки? Не она ли вечно борется с визуальным шумом, с каждой складкой на одежде и постельном белье?       Свози отец и её к врачу, поставь тот ей диагноз — он бы тоже её возненавидел? И почему Адам должен из кожи вон лезть в погоне за статусом, идеальной чистотой личного дела и оценками, переполненный ненавистью к себе только лишь для того, чтобы он хоть раз посмотрел на него, как на нормального человека?       Но только в своей комнате, ограниченный квадратом серых стен, Моро может себе позволить ощутить холодок на коже. До тех пор, пока снова не взглянет на свои руки. И в этой борьбе он проигрывает всякий раз.       Пересилить себя и своё отвращение куда сложнее, когда ты один, а просить о помощи — слабость, которая умаляет тебя до размеров песчинки. Жалкой, которую сдует ветер, смешав с грязью в осенней луже.       Когда-нибудь он сбежит отсюда. Обязательно, как только достигнет совершеннолетия. Он забудет имена, забудет лица каждого человека, вложившего свой кирпичик в его фундамент, и начнёт всё с самого начала, не боясь попросить о помощи.       А пока…       Расплываясь на стуле, Адам чувствует, как к нему липнет кожа. Устало прикрытые глаза просят самую малость: сна. А тело, замлевшее в одной позе, хочет почувствовать мягкие складки простыней, спрятавшись под одеялом. Но Моро, переводя взгляд на учебник, думает: ещё совсем чуть-чуть.       Надежда на чудо не угасает в нём до сих пор. Он хочет почувствовать его — такое волшебное. Такое, от которого все клетки переполняются энергией и адреналином, призывая действовать, запоминать и знать.       Рука отрывается от подлокотника сама, точно теперь ею движет энтузиазм. И вместе с тем она вздрагивает, поджимая пальцы, а за ней повторяет всё тело.       Адам резко поворачивает голову к источнику глухих, но упрямо повторяющихся стуков, словно очередной майский жук теряется в густой темноте, упрямо несясь к единственному источнику света. Но, стоит только Адаму взглянуть в окно, как у него поджимаются пальцы на ногах и округляются глаза. По ту сторону он видит человека.       Моро хмурится, мгновенно натягиваясь струной, и его взгляд перескакивает на часы, а затем обратно — к таким же обеспокоенным глазам, глядящих на него с отчаянием и надеждой. И тонкое чувство непонимания смешивается с негодованием, когда он осторожно подходит ближе, в темноте рассматривая лицо своего одноклассника.       Тот, сложивши молитвенно руки, трясёт ими, словно выпрашивает еду, а затем снова стучит по стеклу и бегло смотрит себе за плечо.       Адам настораживается. Ситуация вовсе не кажется ему комичной, и будь в его комнате плотные шторы, то он бы непременно их задвинул. И Моро сожалеет, что отказался от этих сборщиков пыли, потому что сейчас ему приходится подносить палец к губам, жестом приказывая быть тише.       Одному только Богу известно, какие силы движут его телом, вынуждая с опаской подойти к окну, плотно обхватывая ручку, и впустить в свою комнату прохладный ночной воздух.       — Что за…       — Спасибо!       Его обрывает запыханный звонкий голос, звучащий так, будто по стеклу ведут ногтями. А затем в ступор вводит ощущение чистого страха, потому что незваный гость лёгким движением рук упирается в оконную раму и заваливает своё тело в комнату, глухо ударяясь о пол.       — Закрывай! И… и…       Но Адам лишь прижимает к себе руки, приоткрывая рот, и его распахнутые в непонимании глаза — самое яркое, что есть в этой комнате. Вопреки даже бельму из грязи, что растекается сейчас по полу в лице другого человека.       Он повинуется через секунду, но только потому, что сам неосознанно перенимает панику. Переступая чужую ногу и захлопывая окно, Адам кривит губы, когда слышит пронзительный кашель и сиплую попытку отдышаться. Его глаза падают на человека, приложившего руку к грудной клетке, и больше всего он не хочет, чтобы в его комнату, разбуженный шумом, постучался отец.       — Чёрт возьми, я сейчас свои лёгкие сблюю. Просто жесть!       — Заткнись, — Адам шепчет, суетливо осматриваясь по сторонам, и никаких вопросов, никаких других слов ему, ошарашенному, на ум не приходят.       — Да реально, это же просто полный…       — Закрой рот!       Его нога двигается машинально, на бессознательном. Она легко, но вполне ощутимо пинает парня под бок, подкрепляя приказной тон. Это вынуждает его что-то неразборчиво промычать, а после — ненадолго притихнуть, боязливо поджав плечи.       — Понял-понял, — так и продолжая лежать на полу, парень примирительно поднимает вверх руку. — Молчу. Ты… это, отойди от окна, ок?       Всё ещё судорожно дыша, тот переключает на себя всё оставшееся внимание Адама.       Поднося руку ко рту и сдерживая рвотный позыв, Моро вот-вот будет готов отправить это недоразумение обратно в окно. Каким образом одноклассник, чьего имени он даже не потрудился запомнить, оказывается в его комнате среди глубокой ночи?       Адам хочет провести ладонями по своему лицу, но всё, что он может — это отшатнуться от окна и прошептать короткий вопрос:       — Какого чёрта?       — Присядь, — парень долго стучит ладонью по полу, пока не поворачивает голову, отвлекаясь на настольную лампу. Он ползёт к ней и вырывает из розетки шнур, вынуждая Адама чуть ли не захлебнуться в возмущении. — Помолчи.       Моро начинает паниковать уже тогда, когда приседает и едва-едва прикасается подушечками пальцев к паркету, а после приходит в ужас от того, как колотится его гость, жадно хватая воздух. Последний, заметив на стене блики фонариков, так жмётся к полу, словно его вот-вот расстреляют, а Адам, перебарывая отвращение, полностью кладёт ладони на паркет, становясь на колени и сгибаясь ниже.       Его сердце так быстро бьётся, что вот-вот — и он его сплюнет вместе с ужином, подкатывающим к горлу. Но за волной изумления следует тихое смирение, заставляющее сжаться и молчать, покорно дожидаясь, когда всё это закончится.       Глаза Адама будто светятся в темноте — настолько широко они раскрыты, тревожно бегая по стенам, а потом и вовсе оседая на парне. Он лежит в метре от него, и этого достаточно, чтобы сморщиться от резкого запаха алкоголя, табака и чего-то абсолютно незнакомого, но такого же неприятного.       Так проходит минута, две, и только Адам собирается что-то сказать, как комнату озаряет глухой, ликующий смех.       Смесь непонимания и негодования украшает его лицо в ту же секунду, и брови сами съезжаются к переносице. Остаётся только зло фыркнуть, когда чужое тело падает на бок и переворачивается на спину, раскидывая руки так, что пальцы касаются предплечья Адама.       Он тут же одёргивает руку и встаёт, отшатываясь на шаг назад. Кожу начинает неприятно жечь, а ногти сами собой расчёсывают тронутое место.       — Ты мой спаситель!       Парень, восхищённо вскинув брови, медленно выдыхает, всё ещё продолжая улыбаться и испускать из себя хохотки, в то время как Адаму абсолютно не смешно. Его голова только и делает, что фильтрует бесконечное количество вопросов.       — Вот она — сила рандома, — продолжает гость, облизывая пересохшие губы. Моро роняет на него колючий, безмолвный взгляд. — Это ж надо было из всех домов залететь именно сюда, ещё и к знакомому. Бог всё-таки есть!       — Потрудись объясниться, — Адам, не вникая в восторженные речи об удачливости и Боге, складывает на груди руки.       Пока парень тяжело упирается руками в пол, сменяя положение на сидячее, Адам обходит его стороной, подхватывая пальцами шнур и вставляя вилку в розетку. Комната озаряется тёплым светом, и только сейчас он обращает внимание на то, что его одноклассник поворачивается вслед за ним.       Адам смотрит в его глаза — щенячьи, большие и карие — в них светится благодарность, а ему до ужаса хочется вышвырнуть того за порог. За внезапный визит, за испачканный паркет, за лишнюю панику и разящий запах алкоголя, пропитывающий всю мебель.       — В общем! Я тусовался тут недалеко, у друга. Мы, наверное, так громко слушали музыку, что какая-нибудь одинокая старуха вызвала полицию. И потом: они стучатся в дверь, а я стою просто с лицом лица, потому что у мен…       — На тон ниже.       — Боже, — чужие глаза закатываются, но голос становится тише, на грани шёпота, — …я и напился в щи, и покурил, и в карманах у меня… да неважно, всё равно пришлось выбросить. Ну я и давай — в окно. А этот урод как заметил меня, так понёсся следом! И что самое смешное: в нём сто килограмм чистого жира, а он, паскуда, нёсся наравне со мной, чуть ли на пятки мне не наступал. Я уже думал — всё: либо в участок, либо от разрыва лёгких сдохну. Ну и пока бежал, смотрю, свет горит у тебя. А что мне делать? Я б вот-вот и повалился, пришлось испытать судьбу. И вот… короче, я тут. Повезло. А шанс-то! Шанс был равен нулю! Так что, дружище, я тебе по гроб жизни обязан… Дашь попить?       В какой-то момент Адам просто приоткрывает рот, не перебивая, но его глаза становятся всё шире и шире, а шок — соразмерен зрачкам. Он нервно дёргает губой, в конце концов хмурясь и перебирая плечами.       — Что? — это единственное, срывающееся с его рта.       — Ну, воды.       Но Адам даже не обращает внимания на тот вопрос, он концентрируется на ситуации, пытаясь сложить два и два, чтобы прийти к предположению, что могло бы случиться, заметь полиция, как этот идиот лезет к нему в окно.       — Ты в своём уме?       — Сейчас не очень, но в целом…       Адам упирается рукой об угол стола, сжимая его пальцами так, что белеют суставы.       — Отсиделся? Теперь уходи.       — Стой-стой, — приподнимая руки, парень качает головой, — не надо воды. Дай чуть-чуть времени, пожалуйста.       — Причем здесь вода? — цедит Адам, но шёпот не позволяет ему звучать слишком зло. — Ты хоть представляешь, как мог подставить меня? Что я бы сказал полиции, когда какой-то незнакомый, угашенный пацан залез ко мне в окно?       — Эй, — он, почему-то, выглядит обиженным, — в смысле незнакомый? Я твой одноклассник.       — Да я даже имени твоего не знаю.       — О как, — опуская взгляд на пол, парень начинает пальцем ковырять травинку, которою достаёт из шнуровки кроссовок. — А я твоё знаю.       — Потрясающе, — всплескивая руками, Адам падает на стул.       Он не прогоняет, но и не даёт позволения остаться, только ставит локоть на стол и упирается лбом в свои пальцы. Совсем недавно касающиеся пола, они начинают разъедать кожу на черепе, и Адам одёргивает их так же быстро, как и прикладывает. А после поворачивается к парню, окидывая его выжидающим взглядом.       — Ну?       — Меня Крис зовут. Ширли.       Выгибая вверх бровь, Моро думает: он действительно не понимает или только прикидывается дураком?       — Точно, Крис. Кристиан, да, — точно бы вспоминая, Адам кивает. — Теперь можешь уходить.       — Кристофер, — поправляет он.       А Адам вперивается в него взглядом и несколько секунд молчит, поджимая губы. Карикатура самой ситуации не даёт даже почувствовать стыд, хлынувший румянцем на щёки, и только тяжелее делает взгляд.       — Ага. Пока, Кристофер.       — Ну извини меня! — поднимаясь с пола, он снова молитвенно соединяет ладони и забывает, что говорить нужно шёпотом. — Я не подумал, но, блин, какой у меня был выбор?       — Соседний дом, — язвит Адам, испытывая искреннее желание заорать. Он уверен, что здорово сыграет искренний ужас, и тогда его отец вызовет полицию, а Крис больше никогда не станет полагаться на удачу. — До утра собрался отсиживаться?       — Нет. Всего дес… двадцать минут.       Целых двадцать минут. Откидываясь на спинку стула, Адам прикрывает глаза и тяжело выдыхает. Они открываются вновь через несколько секунд, тут же ложась на чужие растрёпанные кудри, на трясущиеся от сходящей паники пальцы и на грязную обувь. Дёргая уголком рта, Моро кивает в сторону окна, а лицо Кристофера, кажется, бледнеет.       — Открой окно на проветривание, сядь на пол, не разноси по комнате грязь и молчи.       — Почему ты злишься? — поочерёдно выполняя всё озвученное Адамом, Крис спотыкается только на последнем, аккуратно садясь в угол.       — А чему мне радоваться?       Потупив взгляд о стену, Ширли жмёт плечами, обхватывая руками колени. Он выглядит так, словно переживает самый большой кошмар в своей жизни, но через секунду скучливо и громко вздыхает, разгоняя дымку наваждения.       Адам щурится, глядя ему в макушку, и отворачивается, возвращая внимание учебнику физики.       Не нужны ему такие знакомства — вычурные, кровоточащие. От Кристофера за версту несёт безрассудством и пустой головой, которая не думает ни о чём тяжелее банки дешёвого пива. А если учесть, с какой компанией он вяжется, то ему же на шею можно вешать ярлычок со сроком годности.       Но он подозрительно добр в отличии от своих дружков, донимающих Адама стабильно раз в неделю. Моро понимает, что многое в нём может раздражать: начиная от перчаток и взгляда свысока, заканчивая безучастностью и холодом; но как же его раздражает этот цирк, в котором он — диковинная зверушка, которую так и хочется вывести на эмоции. До скрежета зубов нервирует. Не меньше, чем этот шорох из угла.       — Физика? Хочешь помогу? — мгновение, и Крис стоит в метре от него, любопытно вытягивая шею.       А Адам же, сев вполоборота, в ответ коротко усмехается и иронично вздёргивает бровь:       — Смешно.       — Смейся. У меня, между прочим, высший балл.       Это не звучит как гордость, как хвастовство, но сама суть предложения будто пронизывает Адама ледяными иголками. Он уверен: Кристофер даже не старается. У него просто получается и всё. И только от этой мысли Моро мрачнеет, отворачиваясь обратно.       — Я сказал: не разносить по комнате грязь и сидеть молча.       — У тебя что, пунктик на чистоту?       Закипая, Адам сжимает кулаки:       — Я просто не люблю, когда грязно.       — Типа… насколько?       Резко повернувшись вместе со стулом, Моро упирается руками в подлокотники и смотрит на Ширли исподлобья, переключаясь на его же манер.       — Типа настолько, что, если ты ещё хоть на шаг ко мне подойдёшь, меня вырвет на твою обувь.       Поднимая вверх брови, глаза Кристофера округляются, и он осторожно отходит назад, опуская взгляд на свои кроссовки.       — Какой ты странный, — но это не звучит оскорблением, потому что Ширли хихикает, улыбаясь уголками губ. — Прикольно. Ты поэтому в перчатках? Поэтому в туалет школьный не ходишь?       Адам в недоумении кривится:       — Что?       — Что?       Повисает короткая пауза, за которую становится понятно: Крис абсолютно серьёзен.       — Ты задаёшь слишком много тупых вопросов, — Адам качает головой. — И тебе уже пора.       — Я всего лишь любопытствую. Ты, вообще-то, спас мне жизнь.       Наклонив набок голову, Крис улыбается только шире, а вскоре и вовсе понимающе кивает, отходя обратно к месту своего пришествия.       Одной рукой он упирается в подоконник, а второй хватается за ручку, прикрывая режим проветривания и полностью распахивая окно. Перекидывая одну за другой ноги, Ширли засиживается на отливе и смотрит себе за плечо.       — Спасибо, правда. Я в долгу не останусь. Ещё увидимся!       Адам неопределённо ведёт бровью, не тратя силы на прощания, а только следит за тем, как Крис спрыгивает и, мелькая макушкой, растворяется в густой уличной темноте.       Оставшись наедине с собой и гуляющим по комнате холодом, Моро изнутри прокусывает свою щёку и думает:       «Надеюсь, что нет».

***

             Он делит жизнь на полутона, редко чувствуя что-то отчётливо-ярко: ошеломляющую радость, например, или же — всепоглощающую грусть. Жизнь тянется размеренно, дни — тускло, а мир вокруг не чёрный и не белый. Где-то там он красится в оловянный, после — в стальной. А иногда и вовсе становится цвета извести — в такие момент улыбаешься чуть чаще, но всё равно не чувствуешь полноты картины.       Адам не жалуется. Такой расклад уже давно вплетается в рутину жизни, и иногда ему это даже нравится: когда мало что способно всколыхнуть твою грудь, заставив чаще биться сердце, ты ничего не ждёшь. И от этого отношение ко всему становится чуточку проще.       Но на всяком полотне проскакивает бельмо: красное, кровоточащее. От него хочется скривить губы и отвернуться, чтобы дать себе возможность сделать глубокий вдох.       Оно касается и его. Видится в размытых лицах, вытянувшихся в оскале, слышится эхом смеющихся голосов. У Адама по инерции закатываются глаза — ритмично, как барабанный бой — на каждый оклик, на любой отзвук своей фамилии.       — Эй, Моро!       Прикрывая глаза, Адам глубоко вздыхает, чувствуя, как к коже липнут перчатки. Они становятся чужеродными. Не его. И потому приходится замедлить шаг, остановившись среди длинного школьного коридора. Он оборачивается безучастно, расслабляясь в лице.       — Не надоело?       Голос Адама звучит ровно, отлетая от зубов так чётко, как чеканились на уроке зазубренные формулы. Недостаток сна повышает раздражительность, гуляющую на тонкой коже лица желваками. Он смотрит сначала на чужую обувь, а после поднимает взгляд к лицу, без интереса изучая Эрика.       Ехидничая, тот по-доброму улыбается.       — У меня есть… — переводя взгляд на часы, висящие над окном, Адам возвращается обратно. — Две минуты, чтобы оценить твою очередную неудавшуюся шутку.       — Мне больше нравилось, когда ты молчал. Что это тут у тебя? — указывая на адамово плечо, голова Эрика клонится набок, а тело двигается вперёд, скидывая с ткани рубашки невидимую грязь. — Пылинка. Как это ты ещё не зашёлся в припадке?       А у Адама напрягаются мышцы спины и сам он натягивается тонкой струной, но не подаёт вида: не отшатывается и не кричит, только лишь медленно моргает и перебирает тронутым плечом. Желчь из желудка поднимается выше, к горлу, и горчит на кончике языка.       Как же его это раздражает. До самозабвенного ужаса бесит — вторжение в своё же хрупкое, личное пространство, где запах собственной чистоты мешается с дешёвым табаком, коим за версту пасёт от чужой одежды.       — Обычно игнорирование хорошо воспринимается разумными людьми, — отмахивая собственной рукой чужую, Адам старается не кривить губы. Его бровь дёргается вверх, а голос — тот же полутон — без раздражения и агрессии. Без ничего. — Однако ты, очевидно, нуждаешься в пояснениях.       Эрик усмехается, гадко поджимая губы:       — Смело для того, кто разноется от одного моего удара, — поднимая вверх обе руки, он растопыривает пальцы и показательно перебирает ими перед лицом Адама. — Я, кстати, руки не помыл после туалета.       Моро закатывает глаза, но лишь потому, что знает: Эрик не ударит его в коридоре, ведь последний такой случай грозил ему отстранением, а следующий — отчислением.       Проглатывая ком, Адам разлепляет пересохшие губы, стараясь не смотреть на чужие ладони. Но щёку по инерции начинает жечь — ту, которую он растирал металлической губкой дома после хлёсткого удара три недели назад.       — Я не боюсь тебя, — Моро покачивает головой, упрямо глядя в чужие серые глаза. Он старается не дрогнуть ни единым мускулом на лице, не подать вида, ведь люди не животные, но всё равно чувствуют, когда их боятся. И Адам намеренно влезает в волчью шкуру. — Я понимаю, что тебе не достаёт внимания от родителей, и ты, должно быть, так вымещаешь свою злость. Но поищи кого другого, а? Ты прекрасно понимаешь, что я не ударю тебя. Но не потому, что я боюсь — я брезгую. Оборванец в тряпье и обносках с невосполненной агрессией — да мне плевать на тебя и на твоё тупое желание вывести меня на эмоции. И мне сейчас ничего не стоит упасть на пол и заорать, чтобы тебя, как щенка, вышвырнули из этой школы. Но я не стану, потому что мне тебя жаль.       Лицо Эрика никак не меняется до последней фразы. Именно она растягивает уголки его губ в улыбке, медленно перетекающей в хохоток. Его пальцы не поджимаются, отстраняясь, а наоборот с силой толкают Адама в грудь, вынуждая того пошатнуться.       И, если Эрик по-прежнему не выглядит раздражённым, то по лицу Адама пробегает смесь омерзения и липкого ужаса.       — Ну покричи, — тянет Эрик, подходя ближе. — А, забыл: ты же не любишь привлекать внимание. Это ты здесь такой смелый, Моро. А если я с ребятами подожду тебя после уроков и искупаю в грязи? Опять найдёшь обходной путь?       Вопреки желанию держаться стоически, Адам кривит губы, и тонкая вена просвечивается на его лбу. Он знает — Эрик видит это, и потому сквозь зубы цедит:       — Пошёл ты.       А потом проходит вперёд, толкая парня плечом, и это не победа, потому что Моро знает — дома он сожжёт свою рубашку вместе со всей той гнилью чужого прикосновения.              После уроков Адам находит обходной путь. И не считать себя трусом — тяжело, но это всяко лучше, чем проехаться по асфальту лицом, подавившись пылью.       Эрик напоминает ему летнюю мошкару, которая собирается над головой, когда ты сидишь у берега. Она не даёт сосредоточиться. Мешает. Но как её не отгоняй — становится только гуще, назойливее и больше, вынуждая ретироваться в место посуше. Но единственное, что их отличает — постоянство. Эрик не гибнет по зиме, он вездесущ ещё с восьмого класса и гораздо крупнее маленькой, никчёмной мошки.       Адам считает дни до выпуска так, как и отсчитывает шаги от школы до дома. За время учёбы он ужасно устаёт быть диковинной зверушкой, в которую едва ли не тыкают пальцами и бесконечно таращатся глазами. И ладно бы за ними ничего не следовало. Ладно бы только говор касался его ушей. Но стоит только чуть отличиться — и ты становишься замечательной мишенью для тех, кому иначе существовать до ужаса скучно.       Насилие порождает насилие, а Адам безучастнее и выше этого. Поэтому он не покажет ни единой эмоции и никак не запятнает свою репутацию, проглотив обоюдную неприязнь. А если застрянет в горле — сплюнет, поведёт плечами и снова выпрямится в спине.       Подходя к дому и ещё за несколько десятков метров видя припаркованную отцовскую машину, Адам медленно отсчитывает от одного до десяти, и только потом поднимается на крыльцо. Он мнётся у двери ещё некоторое время, смотрит на свои руки и понимает: незамеченным проскользнуть не получится. Поэтому и даёт себе ещё несколько минут на то, чтобы снять перчатки, запрятав их поглубже в карманы брюк, а потом открыть дверь.       Его встречает тишина: не играет музыка, которую обычно включает Арлин, драя кухню по девятому кругу, не слышен шум работающего телевизора. Даже ужином не пахнет — значит её дома нет. И, снимая обувь, Адам с сожалением осознаёт: придётся обменяться с отцом парой дежурных фраз.       Проходя вглубь гостиной, он скидывает с правого плеча рюкзак, удерживая его на предплечье, и старается как можно тише пройти в свою комнату.       — Адам.       Ещё до того, как отец подаёт голос, Моро слышит открывающуюся дверь кабинета. Поэтому останавливается, набирая побольше воздуха в грудь, и поворачивается к нему.       — Привет.       — Как подготовка к экзаменам?       Стараясь унять дрожь в пальцах, Адам ведёт плечами: открыть дверь без защиты и без того — многое, и если в течение пяти минут он не обработает руки, то кожа на них расплавится.       Прослеживая за взглядом отца, направленного на его ладони, Адам пытается рассмотреть в лице того одобрение. Но видит лишь ожидание — ответа.       — До них ещё год, — напоминая, Моро поджимает пальцы.       — Но это не повод откладывать всё на последний момент.       — Да, — кивая, Адам скользит взглядом по светлым стенам и редким картинам. — Я исправно учусь. Всё в порядке.       — А физика?       — Лучше, — соврав, он чувствует, как шлейка рюкзака съезжает по рубашке вниз, касаясь оголённой кожи запястья, и поджимает губы. Внутри начинает клокотать. — И всё-таки, я склоняюсь к филологическому факультету.       — Чтобы потом сидеть без работы?       — Моё эссе…       — Никому не нужно, — отрезает отец, резко поведя ладонью. Его голос — сталь, закалённая и горячая, но Адам всё равно чувствует всепоглощающий холод. — Ты не должен заниматься ерундой. Пора начать думать о том, как обеспечить себя и свою жизнь.       — Я и думаю, — глянув исподлобья, Адам сверлит его глазами, которые не выражают ничего. — Мне важно заниматься тем, что мне нравится.       — Значит будешь сам оплачивать своё обучение и проживание.       — Ничего. Мама об этом позаботилась, помнишь? — уже не скрывая злости, раскачивающейся изнутри волнами, цедит Адам. Он кладёт ладонь на дверную ручку, стараясь игнорировать, как металл холодит разгорячённую кожу. — Как будто знала. Он не хлопает дверью, но просачивается в свою комнату так быстро, как только может, словно надеется не услышать брошенное в спину «щенок».       Зажмуриваясь на несколько секунд, Адам отходит от двери и скидывает рюкзак в корзину для белья. Позже он достанет из него учебники, отложив их на стол, а сам портфель закинет в стирку вместе со всей своей одеждой.       А пока с полки берётся антисептик, обильно и густо выливаясь на ладони. Адам трёт их до тех пор, пока спирт полностью не впитается в кожу, а потом садится на стул и прислушивается ко звукам извне: ждёт, когда закроется дверь в отцовский кабинет, чтобы спокойно пройти в ванную.              За ужином тишина звенит соприкосновением вилки о дно тарелки, мерными глотками и вздохами. Но не звучат голоса и не ведётся оживлённая беседа — только натужное и одинокое молчание. Идеальная картинка ложной сплочённости, которая на изнанке — серая и пустая.       Кусок не лезет в горло, но Адам старается жевать быстрее, чтобы вновь спрятаться за дверями своей комнаты. Он смотрит только на содержимое тарелки, не тянется к стакану с водой и старается игнорировать то, как раздражает его это правило — никаких перчаток за столом. Собственные руки отбивают весь аппетит.       — Как дела в школе? — первой голос подаёт Арлин, звуча дежурно. Она даже не поднимает на Адама взгляд.       Он, в свою очередь, тоже. Только подталкивает языком кусок мяса, направляя его за щёку, и продолжает жевать, но медленнее. Вкуса почти не ощущается, никак не волнуя рецепторы. Проглатывая, Адам выдыхает короткое:       — Хорошо.       — Завтра мы с отцом уедем на пару дней.       Откладывая приборы на тарелку, Адам слабо кивает, пытаясь не казаться слишком воодушевлённым этой новостью, и отвечает так же:       — Хорошо.       — К какому факультету склоняешься? — Арлин, наконец, поднимает взгляд на пасынка, но вскоре переводит его на салфетку. Беря ту в руки, она утирает чистые уголки губ.       Адам на вдохе приоткрывает рот, уже предчувствуя последствия своего ответа, но сказать ему не даёт отец, перехватывая слова:       — На филологический, — отвечает он за Адама и в свой голос вкладывает звенящее пренебрежение.       — Я думала, мы уже обсудили этот момент? — Арлин подхватывает его тональность, но в дополнение изгибает брови.       А Адам, апатично переводя взгляд с одного на другого, слабо жмёт плечами:       — Между собой, разве что.       — Конечно, — парируя, Арлин так кривит губы, что Адаму приходится перевести взгляд на тарелку. — Хороший план — продолжать сидеть у отца на шее.       Вытягивая палец, Адам упирается им в кромку фарфора, медленно отодвигая от себя посуду. Его взгляд только и делает, что сверлит фалангу, и в конечном итоге он принимает решение положить руки к себе на бёдра и лопатками упереться в спинку стула.       Кривя губы в едва заметной ухмылке, Моро проглатывает неозвученный вопрос:       «А сама-то?»       — Поймёт позже, — отец, не одаривая его взглядом, тянется за стаканом воды, — когда на выпуске подастся в преподаватели за копейки.       — Надеюсь, что раньше.       Они начинают диалог между собой, перебрасываясь словами о будущем сына так, словно он сейчас не сидит с ними за одним столом. Но, уставши что-то доказывать и объясняться, Адам сжимает пальцами брюки и безучастно смотрит, как белеют суставы. Он только и ждёт, когда смысл беседы утратит себя, разбившись о его внешнее спокойствие. Но это происходит нескоро.       Устав слушать пересказы Арлин о её знакомых, которые получили ту же специальность, а теперь трудом сами себя прокармливают, Адаму приходится её перебить.       — Я наелся, спасибо. Было вкусно. Могу выйти изо стола?       — Вот ты обижаешься на нас, но не понимаешь, что мы как лучше хотим, — возмущённая Арлин всплескивает руками. Такая болтливая сегодня — раздражает, но всё равно продолжает без умолку говорить. — Книжки писать — это не работа. Нечего мнить себя особенным, надо с умом относиться к карьере…       — Оставь, — схмурив брови, отец качает головой. — Не дорос он ещё, чтобы вникать и слушать. Иди, Адам.       И Адам кивает, держа лицо. Он медленно отодвигает стул, чтобы ножки не заскрипели по паркету, и встаёт, задвигая его обратно. Ещё раз благодаря за ужин, он разворачивается, направляясь в свою комнату, но по пути сжимает руки в кулаки.       В груди поселяется глупое, детское желание хлопнуть дверью, однако ладонь на ручку ложится мягко, опуская её вниз и толкая на себя. Он закрывается в своей комнате бесшумно.       Нащупав выключатель, Адам обессиленно выдыхает. Всё озаряется желтоватым светом, делая улицу за окном ещё чернее. Садясь за стул, он поочерёдно трёт кулаком усталые и напряжённые глаза. Борясь с желанием лечь спать, чтобы почувствовать себя отдохнувшим хотя бы на выходных, его взгляд падает на гору учебников, а потом — на ноутбук.       Смысл поддерживать планку в учёбе как будто теряет себя: отец уже настроен против его выбора и сам по себе укрепляет образ человека, которому доказывать что-то бессмысленно. Поэтому, в знак маленького протеста, Адам тянется рукой к ноутбуку и кладёт его на свои колени.       На языке горчит — такой привкус у сегодняшнего ужина — терпкий, бессильный. Пытаясь счесать зубами это ощущение, Адам с досадой думает: «не работает». И весь сегодняшний день отпечатывается на его лице: усталом и побледневшем. Эрик, родители, просьба преподавателя после теории решить немудрённую, но всё равно непостижимую уму Моро задачу — отягчают.       Адам привык изливать эмоции в стол, в окошко текстового редактора, но сейчас не находит сил даже на то, чтобы прожать хоть одну букву на клавиатуре.       Так и не открыв ноутбук, он кладёт его обратно. Касается пальцем экрана телефона, глядя на время, перевалившееся за девять вечера. Спать — рано, а бесцельно листать ленту — вредно. Да и снова идти в душ — не подходящее время: надо дождаться, когда родители уйдут из гостиной в свою комнату, чтобы не напороться на очередной ряд вопросов.       Поэтому он просто переодевается, ложась в постель. Сон застилает глаза быстрее тяжёлых мыслей.              Когда солнце сквозь дремоту бьёт по векам, вынуждая зажмуриться, пощекотав ресницами кожу щёк, Адам не торопится открывать глаза. Сонный и расслабленный, он прислушивается ко звукам: к щебетанию птиц на улице, к цокоту каблуков по паркету и к приглушённым голосам за дверью. Такие обыденные и спокойные, они кажутся Адаму незнакомыми и чужими — до холодка по коже.       Приоткрывая глаза, он закрывает их вновь, слабо улыбаясь солнцу и прохладному, свежему воздуху из окна. Вопреки тени обиды, задевшей грудь, Моро внутри себя чувствует искры радости и облегчения: через некоторое время он останется один на целую пару дней и не будет чувствовать напряжение родительских взглядов.       Подперев щёку краем одеяла, Адам медленно, расслабленно выдыхает, подзывая к себе ускользающий сон. Он решает доспать до момента полной тишины, ожидая от пробуждения наличие сил и отсутствие тревоги.       Так оно и происходит: через час или два его глаза широко распахиваются, впервые за долгое время не чувствуя тяжести. Они не жмурятся от солнца, чуть отошедшего, но всё равно рисующего на бежевой стене узоры оконной рамы. А тело не ощущает потребности утонуть в простынях, спрятавшись от мира под слоем пухового одеяла.       Однако больше всего Адама радует тишина и понимание того, как долго она продлится. Именно это и поднимает его с кровати, вынуждая плавно, будто играючи, пройти в ванную и под напором холодной воды смыть остаток сегодняшней ночи. Он проводит за утренними процедурами столько времени, сколько требует его натура, и ощущает облегчение, когда не слышит назойливого стука в дверь.       Такова расслабленность — она чувствуется мягким и нежным прикосновением к коже, что по позвонкам бежит мурашками, оседая приятной дрожью в кончиках пальцев. И та прощупывается везде: в тишине кухни под запах свежего кофе, в пустоте гостиной и даже в ощущении мягкого ковра, на который Адам с опаской становится голыми ступнями.       Замирая так на некоторое время, он прислушивается к себе, трогая пальцами ворс, и даже решает сесть, подвинув ближе ноутбук и уперевшись спиной в диван. Включая музыку по душе, Адам откидывает голову к потолку, пытаясь настроиться на нужный лад.       Так и проходят его утро и день, захватывая пальцами даже кусочек вечера: плавно, без опаски, без отвращения — он свободно перемещается по дому, заменяя гостиную кухней, а ту — своей комнатой. Иногда он даже выходит на крыльцо, но быстро теряет уверенность, прячась обратно за дверь. Всё из-за данного обещания самому себе утром: сегодня — никаких перчаток.       Но это ничего, когда тебя сопровождают лёгкость и льющиеся из динамиков мелодии, вынуждая писать и писать; это ничего, когда на плечи не ложатся тяжёлые взгляды и скрытое в них презрение. И Адам ценит эту маленькую возможность побыть одному, собраться с мыслями и понять, как же сильно он хочет уехать отсюда.       Закат Моро встречает в своей комнате — такой привычной, но, в силу сегодняшнего дня, играющей совсем по-другому. Минимализм разбавляет солнце, теплотой оранжевого света падая на угол стола, стены без картин, полупустой стеллаж и заправленную кровать.       Когда Адам ненадолго закрывает глаза, ему кажется, что он находится в другом, непостижимом уму месте и сам на себя оказывается не похож. За всё это время Моро не прикасается к учебникам и тетрадям. Желая продлить свой покой до позднего вечера воскресенья, он только и делает, что стучит пальцами по клавиатуре, жадно делясь потоком бесконечных идей с окошком текстового редактора до тех пор, пока не стемнеет.       От увлечённой работы его отвлекает ни нужда в свете, чтобы не испортить зрение, ни усталость, проглядывающаяся в рези глаз, а осторожный стук по стеклу окна. Короткий, прощупывающий, но всё равно — пугающий. Он вынуждает оторваться, схмурив брови от ощущения дежавю.       «Показалось», — думает Адам, слабо качая головой. Однако стук повторяется, вынуждая пальцы замереть. Прикрывая крышку ноутбука, он оборачивается, всматриваясь в окно так долго, словно верит, что мираж вот-вот рассеется.       Чувства внутри складываются неоднозначные: от волнения до той крохи раздражения, которая находит своё место в его лёгкой груди. Если бы Адам мог исчезнуть, растворившись среди густого воздуха, он бы непременно это сделал, а не глупо сверлил глазами силуэт за окном.       Ещё одна назойливая мошкара. Медленно поднимаясь со стула, Моро подходит ближе, упираясь ладонями в подоконник, и сквозь стекло смотрит на того же одноклассника.       Сегодня Кристофер не напуган и не суетлив, он не складывает руки в умоляющем жесте, а лишь тянет уголки губ вверх, приветливо вскидывая брови.       Дымка покоя рассеивается, замещаясь наваждением — жгучим, предостерегающим, мол: что ему нужно, если не очередное спасение? Но наперекор любопытству Моро колеблется, не спеша открывать окно, даже когда Крис подсказывает ему это незамысловатым движением свободной руки.       Проходит минута, две. Однако ладонь осторожно тянется к ручке.       — Чего тебе? — вновь впуская в комнату прохладный поток ветра, Адам мёрзло поджимает плечи. Сегодня он звучит громче, отчётливее, и в голосе очевидно проскальзывает что-то нехорошее, раз Крис на мгновение хмурится.       — И тебе привет, — быстро замещая непонимание улыбкой, он кладёт предплечья на слив, а потом упирается в них подбородком. Соскальзывая с его же запястья, шуршит пакет, внутри которого что-то звонко ударяется друг о друга. — Я несколько дней ломал голову, как мне тебя отблагодарить.       — Достаточно было просто не появляться вновь, — теперь и на лице Адама красуется непонимание, сводящее вместе брови. Но, несмотря на свои слова, он не торопится прогнать настырного Ширли, прилипшего к отливу. — Серьёзно. Что тебе нужно?       Крис не выглядит смущённым, лишь шире улыбается:       — Отблагодарить, говорю же. Но так как я тебя не знаю, я подумал… — он поднимает руку, неуверенно качнув пакетом, в котором теперь отчётливо друг о друга стучит стекло. — Может, выпьем? Поболтаем и всё-такое.       — Что? — достигнув последней точки, Адам обескураженно выдыхает. Осталось лишь всплеснуть руками, а потом безвольно опустить их вдоль туловища. Но всё, на что сейчас способен Моро — это глупый, прямой взгляд на растрёпанного Кристофера.       Неловко поддев пальцами край футболки и начав его перебирать, Адам свой взгляд переводит с парня на пакет, а потом обратно.       — Выпить? — переспрашивает он, звуча плоско и тихо, выливая в свой тон всю абсурдность и неловкость этого диалога. — Поболтать?       — Да, — уверенно закивав, Крис возвращает свою улыбку, в конце укладывая одну половину лица на свои предплечья.       — Я похож на дурака?       — Что? Нет. Почему ты…       — Ширли, если тебя подсылает твой дружок Эрик, чтобы раскрасить мою жизнь вне школы, то…       Но Кристофер так сильно хмурится, что морщинки собираются по всему его лбу, и перебивает — неспециально, но достаточно резво:       — Что? С чего ты взял?       А Адам так изгибает бровь и кривит губы в ответ, что для Ширли всё должно стать очевидным: как будто не видно, с кем он разговаривает в коридорах.       — Да, мы с ним общаемся, но… — глядя на свои руки, Крис, всё ещё нахмуренный, вдруг поднимает глаза на Адама. Поджимая губы, он быстро сощуривается и сдерживает тихий, едва уловимый хохоток. — Ты правда думаешь, что это типа… заговора?       Сжимая посильнее ткань, Моро обречённо качает головой и прикрывает глаза. Его рука почти сразу тянется к ручке, намереваясь закрыть окно, чтобы больше не участвовать в этом цирке.       — Эй! Стой-стой, — Крис вдруг всколачивается, как от испуга, выставляя вперёд руки. — Это шутка. Я правда пришёл тебя поблагодарить.       — Я не пью, — отрезает Адам.       — Почему?       Такой глупый вопрос, не вписывающийся в картину произошедшего, заставляет Моро замереть, уставившись на Криса, как на дурака. А тот понижает свой голос так, словно делится самым большим секретом:       — Мама не разрешает?       — Господи, — Адам закатывает глаза, когда Крис начинает сдавлено хихикать. Но, вопреки поволоке раздражения, его собственные уголки губ вздрагивают, поднимаясь вверх. — Иди домой.       — Ну Адам! — тянет Крис, впервые называя его по имени. — Знаешь, сколько уродов надуло меня на деньги, когда я пытался купить это пиво? Трое!       — Порадуйся своему успеху на ближайшей скамейке, — Адам кивает куда-то в сторону улицы, но дальше его руки не двигаются. Пальцы, неловко сжимающие ручку, начинают мокнуть, и Моро перестаёт сам себя понимать.       — Ты всё равно сидишь тут один, в темноте, клацаешь по клавиатуре. Разве пара бутылок и компания — не лучше?       На мгновение повисает тишина. Такая, которую можно потрогать: она сгущается вокруг и липнет к плечам, вынуждая Адама шелохнуться, неосознанно посмотрев себе за спину. Там — ноутбук с потухшим экраном, линия света из-под двери, ведущей в гостиную, а в самой комнате — темнота.       Поворачивая голову обратно, Моро с усталой снисходительностью смотрит на Кристофера, который искренне не понимает, почему его собеседник так надолго замолкает.       «Компания», — думает Адам, сгибая большой палец на пластмассовой ручке, словно хочет стереть с неё краску. — «Мы с тобой ничем не соприкасаемся: ни в школе, ни в жизни. У нас лишь один общий знакомый, от которого меня тошнит. Так как ты можешь мне её составить?»       — Ты чего? — голос Кристофера становится тише, а веки поднимаются, широко открывая карие глаза. Он смотрит на Адама так, словно никогда и не сможет догадаться, как грубо и неправильно он нарушает чужие границы, навязывая свою раздражающую, бесконечную энергию.       «Разгильдяй с пустой головой, в дурной компании, без амбиций», — Адам, не реагируя на вопрос, продолжает глупо смотреть на него и думать. — «На таких, как ты, висит ярлычок со сроком годности. Зачем мне пачкаться о твою компанию и твои слова? Ты… глупый и смешной. Но почему же меня так трогает твоя лёгкость и эта щенячья благодарность?»       — Ничего, — наконец отвечает Адам, слабо покачивая головой. — Слушай, мы не подружимся. Мы даже не поговорим. Мне приятно, что ты хочешь меня отблагодарить. Но нам не о чем разговаривать.       — Ты так думаешь?       — Да.       — Это всё потому, что ты меня не знаешь, — Крис улыбается, неловко пожимая плечами, но теперь его глаза кажутся не такими ясными. В них словно поселяется горечь. — Я, может, кажусь идиотом и всё-такое. Но разговаривать умею. И со мной интересно — так мне говорили.       — Я и не хочу тебя узнавать.       В этот раз замолкает Кристофер, задумчиво склоняя к плечу голову.       — Из-за предубеждений или просто не хочешь?       — Просто не… — начиная говорить, Адам резко сбивается, опуская взгляд на подоконник. Врать — это тоже плохо, а Ширли ему ничего не сделал. — Да. Из-за предубеждений. И в целом — странно это всё. Мы годами жили параллельно друг другу, а тут я просто на панике помог тебе, и теперь ты без предупреждения стучишься ко мне среди ночи и предлагаешь этот полоумный бред. Пусть, наверное, и несложно было догадаться, как я на это отреагирую.       — Извини, — выдыхает Кристофер, — я не нашёл твоих соцсетей и решил, что так тоже будет прикольно. Не подумал, что тебе не понравится.       Буравя взглядом то, что остаётся от прежней уверенности Ширли, Адам аккуратно начинает сомневаться в своих предположениях. Выглядя искренним, Крис будто бы уменьшается в размерах, начиная носком обуви ковырять мелкий камушек на траве.       — Ничего, — посмурнев, Моро размыкает побелевшие пальцы, отпуская оконную ручку. А после недолго топчется на одном месте, словно не знает, как озвучить своё решение. — Умеешь заходить через двери?       Выдавив из себя нелепую шутку, за которую тут же прикусывается язык, взгляд Адама становится изучающим, в то время как Крис заметно веселеет и отлипает от слива.       — Да, — теперь голос Ширли звучит осторожнее. — Я только… без приглашения зайти не могу.       Моро вопросительно хмурится, не понимая шутки: его вопрос и прозвучал приглашением, зачем же говорить об этом прямо? Но Кристофер лишь весело морщится и машет рукой, улыбчиво говоря: «забей».       Шелестя пакетом и звеня бутылками, он отходит на пару шагов назад, вытягивая шею и осматриваясь в поисках главного входа. А потом сворачивает, так скоро теряясь из виду, что у Адама тревожно сжимается сердце.       Что я делаю?       Вопрос сотрясает воздух, колышет пыль, с ним же и закрывается окно. Моро замирает, сжимая руки в кулаки, и тихо-тихо выдыхает, пытаясь убедить себя, что ничего страшного не происходит.       Ведь правда: что плохого в компании? Даже такой. И как будто ему есть с чем сравнивать, на самом деле. Как будто Крис — это не единственный человек, который вот-вот пересечёт порог его дома только для того, чтобы… чтобы поболтать и выпить вместе.       Сталкиваясь пальцами с выключателем, Адам озаряет светом свою комнату, а потом выходит в гостиную, направляясь ко входной двери. И ему так чуждо всё это, что пересыхает в горле, что все мысли становятся ватными от одного только понимания: несмотря на все опасения — Адаму любопытно. Настолько, что пальцы, тянущиеся к дверной ручке, от нетерпения начинают дрожать.       И ладонь слегка вздрагивает от решения Криса нажать на звонок. На секунду эта трель сбрасывает то наваждение, которое окутывает Моро с головой, делая его полностью иррациональным. Он вдруг мешкает, думая, насколько глупо это всё, но всё же обхватывает металл, открывая дверь.       — Привет.       Моргнув, Адам непонимающе кивает:       — Привет?       Он некоторое время смотрит в лицо Кристофера, на его глупую улыбку и широко раскрытые глаза, думая, чувствует ли он такую же неловкость, переступая с ноги на ногу на пороге. Но ступор сходит быстро, за считанные секунды, которых всё равно достаточно, чтобы проклясть своё решение.       — Проходи, — бормочет он себе под нос, отступая в сторону. — Обувь можешь оставить на коврике. Ванная прямо и направо.       — А ванная зачем? — вдруг спрашивает Крис, закрывая за собой дверь и наступая носком одной ноги на пятку другой.       Адам в недоумении поджимает губы, а потом выдыхает:       — Чтобы помыть руки?       — А, — стеснённо улыбнувшись, Ширли кивает несколько раз. — Точно, да. Возьми пока.       Но Адам только поджимает пальцы, глядя на протянутый ему пакет. Брать его без перчаток — кощунство, поэтому обе руки он подносит к своей груди, махнув головой.       — Поставь на пол пока.       — Так давай до стола донесу?       — Нет, — резко бросает Моро. — За столом едят. На него нельзя ставить пакеты с улицы.       Кристофер с секунду молчит, а затем вновь кивает, но с таким понимающим видом, будто хочет отделаться от взгляда учителя на сложной контрольной, чтобы списать.       — Справедливо.       Оставляя пакет на полу, он смотрит на Адама из-за плеча, а потом проходит по коридору, направляясь в ванную комнату. И пока его нет, Моро буравит взглядом полиэтилен, в котором лежат несколько бутылок и непонятная пачка чипсов.       Он борется с собой долго, глядя на этот рассадник бактерий, нагло вторгающийся в его среду. И не может понять, какая часть его мозга отвечает за здравый смысл: в какую точку головы нужно ударить, чтобы эта функция вновь заработала? И как потом объяснить Ширли, чтобы он забрал свою «благодарность» и растворился в кошмаре этого вечера?       Потерев рукой шею, Адам всё же поднимает пакет за ручки всего одним мизинцем, чтобы сократить диапазон взаимодействий. И несёт его дальше — в гостиную, там же и сталкиваясь с фигурой Ширли.       — Ну и домина, — оглядываясь кругом, Крис выглядит восхищённым и несколько озадаченным, кивая на стены, окрашенные в льняной цвет. — Мой младший брат воспринял бы это за один большой холст.       Адам задумчиво оглядывается себе за плечо, чувствуя, как немеет палец:       — У тебя есть брат?       — Ага, — опустив взгляд на пакет, который Моро держит на последней капле самоконтроля, Крис всё понимает без лишних слов и забирает его себе. — А у тебя нет?       — Спасибо, — бормочет Адам, чувствуя облегчение. — Я один в семье.       Он старается не выдавать своего напряжения и желания обработать антисептиком руки по локоть, потом прополоскать в нём же и Криса, а в конце спрятаться за перчатками. Старается делать будничный вид, но голос его выдаёт: он скрипучий и ровный, как когда рассказываешь без интонации вызубренный, но некрасивый стих.       — А ты везунчик, — Крис усмехается, пытаясь ухватиться за эту тему, но по Адаму видно, о чём он так усиленно думает. — Я, если что, не назову тебя придурком, если… ну, я же знаю, что ты перчатки носишь — не слепой. Всё ок. Я вот, например, на трещины в асфальте не наступаю, не сплю напротив зеркала и всё такое.       Облегчённо выдыхая, Адам позволяет себе слабо улыбнуться и кивнуть. Кристофер, как явление бестактное и разрушительное, оказывается обладает проницательностью. А она располагает к себе куда больше, чем кажется на первый взгляд, и благодаря ей Моро чувствует себя чуть более комфортно.       — Хорошо, — указывая головой куда-то в сторону, он призывает Ширли идти следом. — Пойдём в мою комнату.       Там комфортнее и безопаснее.       Пропуская Кристофера вперёд, Адам закрывает за собой дверь, почти сразу направляясь к полке, где стоит баночка с антисептиком, где лежат спиртовые салфетки и упаковка стерильных перчаток. Глядя себе за плечо, он осматривает Криса, застывшего среди комнаты.       Тот не без интереса озирается по сторонам, хмурясь тому, что взгляду не за что зацепиться. И это правда: на стенах не весят плакаты, одежда не разбросана на спинке стула, а на столе — ничего лишнего, лишь ноутбук, герметично закрытая бутылка и чистый стакан, стоящий дном вверх на одноразовой салфетке. Поэтому понятно, почему Кристофер подходит к стеллажу с книгами — не потому, что он их читает, а только из-за того, что это единственные артефакты, способные хоть сколько-нибудь охарактеризовать Адама.       — И ни пылинки, — делится Ширли так, будто это и вовсе не комната Моро. Когда он оборачивается, глядя на хозяина, втирающего в кожу рук антисептик, его взгляд не осуждающий, а скорее любопытный и восторженный. Наклонив голову к плечу, Крис задумчиво щурится: — Интересно: как скоро у тебя бы случился инфаркт в моей комнате?       Закатывая глаза, Адам вскрывает упаковку с перчатками, а Крис, до этого улыбающийся, спотыкается о его взгляд и прикусывает губу. Видимо, он собирается что-то сказать, оправдав эту шутку, но Адам его опережает:       — Ну… будь я в стерильном хирургическом костюме, — тянет он, играя задумчивость и морщась на то, как о его запястье шлёпает резинка латексной перчатки. — Минут двадцать.       Ширли начинает тихо смеяться, удивлённый тем, что его поддержали.       Такой… не такой. Адам смотрит на него, наклоняя голову, на этот чужеродный мир, привыкший к своему хаосу, который теперь находится среди другого — стойкого, незыблемого и полупустого. Так странно и непривычно, что хочется поёжиться, особенно когда Кристофер осматривается по сторонам, намечая глазами запомнившееся ему место.       — Мне сесть в угол на полу?       — Можешь сесть на стул.       Медленно моргая, Адам прослеживает за его движениями, но не так напряжённо, как в прошлый раз. Всё-таки сегодня кроссовки Ширли сняты, не перебиты грязью и травой; на светлых джинсах ни серых, ни зелёных пятен, а главное — никакого разящего запаха сигарет и алкоголя. И Адам не так напуган — он впускает его сюда по своей воле, пусть и приходится страдать от нервозности, проявляющейся в лёгкой, тошнотворной мути.       Крис оказывается обычным: ни плохим, ни хорошим, а самым простым. Он пытается проявлять такт, не трогая ничего лишнего. Прощупывает почву, не показывая, каким острым может быть его язык. И что самое любопытное — его попытки подстроиться. Адам для него так же чужд, как и он для Адама, они — две фактические параллели, соединённые мостом из случайной помощи. Только Моро в благодарностях не нуждается, а Ширли, видимо, воспитан возвращать долги.       Опускаясь на стул и сгибаясь, Кристофер ставит пакет между своих ног и начинает им шуметь, ища что-то на дне. У Адама от этого шелеста внутри звенит колокольчик — тревожный, тихий и нереальный. Он, быть может, ещё не до конца осознаёт, на что добровольно соглашается пойти, а потому гасит в себе это чувство, махая головой и сминая упаковку от перчаток.       Она прячется в кармане брюк, а латекс кажется таким громоздким и чужим, что приходится потереть между собой пальцы. Как двигаться дальше и что говорить — Адам не знает, поэтому просто опускает взгляд на чужую макушку и резко его отводит, когда Ширли поднимает глаза и две бутылки, сотрясая ими воздух.– А ты какое пьёшь? — вдруг спрашивает он, усиленно стараясь не смотреть на перчатки Моро. — Я взял сладкое и простое.       — Я уже говорил, что не пью, — выдыхая, Адам отходит слегка в сторону, присаживаясь на край своей кровати.       — Ну, тогда держи сладкое, — уверенно вытягивая руку, Кристофер ненадолго замирает и хмурится. — Или ты не будешь?       А Моро смотрит на протянутую бутылку со смесью отвращения и колючего любопытства, которое подначивает приподнять руку, неуверенно обхватывая пальцами горлышко. Прохладное, оно чувствуется кожей даже сквозь перчатки, пробираясь до самых костей. Молча соглашаясь и укрепляя хватку, Адам намечает глазами этикетку и собирается её изучить.       — Ой, — внезапно бормочет Кристофер, — а открывашка у тебя есть?       Обречённо выдыхая, Адам поднимает на него взгляд исподлобья, одним лишь выражением своего лица спрашивая: «ты серьёзно?». А Ширли, понимающе моргнув, вдруг подносит бутылку ближе к лицу. И Моро подсознательно понимает, чем он собирается её открыть, но не успевает почувствовать волну ледяного ужаса, ведь Крис, схмурившись, очень вовремя останавливается.       — Ну, не беда, — воодушевлённо заявляет он, слегка оборачиваясь и намечая взглядом поверхность стола.       Адам внимательно наблюдает за его движениями, но не может понять, о чём он думает несколько секунд. Почему его может заинтересовать стол и почему он замирает, поворачиваясь обратно.       — Об стол могу?       — Что? Нет.       — А если зубами — или ты умрёшь?       — Я сейчас выставлю тебя за дверь, — Адам морщится, представляя, какой это вред для эмали, и пытается пальцем содрать уголок этикетки, но никак не может её подцепить.       Кристофер в ответ цокает, но не раздражённо и зло, а потом ставит бутылку на пол, начиная бегло хлопать себя по карманам джинс. Секунда — и в его руках оказывается зажигалка, а бутылка — зажата между бёдер, и спустя минуту возни крышка поддаётся, оглушая комнату шипящим звуком.       — О. Теперь давай свою.       Вскинув брови, Адам неуверенно протягивает то, что просят, и снова наблюдает за повторяющейся картиной. В этот раз справившись гораздо быстрее, Кристофер вновь передаёт ему бутылку.       — Можешь подать тот стакан? — сжав пальцами стекло, покрывшееся конденсатом, Моро глазами указывает Ширли за спину, а сам думает над тем, как сильно хочется стереть эту влагу. — Тебе нужен?       — Да я по старинке.       Тихо угукнув и дождавшись выполнения просьбы, Адам аккуратно переливает половину содержимого в стакан, а бутылку ставит на прикроватную тумбу. Глядя на пенящуюся жидкость, его губы неловко поджимаются, а взгляд неуверенно скользит по пальцам, удерживающим стекло.       Нужно ли ему это? Не дурманит ли его Ширли, складывающий крышки в пакет и поднимающий с пола бутылку? Такой удивительно-внимательный, осторожный — эти качества никак не подвязываются к образу взбалмошного и дурного парня. Поднимая взгляд на Кристофера, Адам облизывает пересохшие губы.       — Странно это всё, — тихо выдыхая, признаётся Моро, так и не решаясь опрокинуть стакан.       — Что именно?       — Твоё поведение. Идти дружиться ко мне из-за помощи, как будто, слабый аргумент.       — А кто сказал, что я хочу с тобой дружить? — лицо Кристофера вмиг становится серьёзным — и оно ему не подходит.       — Ты сказал: отблагодарить. А для того, чтобы это сделать, знакомиться необязательно.       — Подловил, — скидывая с себя это неуместно выражение, Ширли усмехается и подносит бутылку к губам, делая один небольшой глоток. Нисколько не морщась, он откидывается на спинку стула, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику. — Не знаю, как объясниться. Ты мне вообще казался таким высокомерным и напыщенным, что хотелось обходить тебя стороной. И когда я тебя в окне увидел, то первая мысль была: «всё, теперь мне точно конец». А ты помог, ничего не потребовал и никому не рассказал.       — И всё же…       — Не будь таким подозрительным. Я люблю новые знакомства, без подтекстов, — перебивает Крис, — и логику в моих поступках искать не надо.       Усмехаясь, Адам, пусть и не получает твёрдого ответа, всё равно чувствует себя менее напряжённым.       — Это заметно.       Он снова переводит взгляд на стакан в своих руках и осторожно, на пробу, приподнимает его. Первым он вдыхает запах и хмурится, потому что не может понять составляющие напитка, а после немного отпивает. Вкус оказывается неплохим, но настолько сладким, что сводит скулы, вынуждая неприятно поморщиться.       Крис, наблюдавший за Адамом, приподнимает вверх брови и спрашивает:       — Ты что, реально никогда не пил?       — Пил, — потерев язык о верхнее нёбо, Адам на косится на свой стакан. — Просто не такую дрянь. Будто сахар с водой развели.       — Это моё любимое пиво, — возмущаясь, Ширли аж выпрямляется в спине, недовольно глядя на бутылку в своей руке. — Знал бы — отдал бы тебе это.       Тряхнув в воздухе ладонью, он снова прилегает спиной к спинке стула, а Адам, решая не комментировать его вкусы, делает ещё один глоток, стараясь игнорировать излишнюю сладость.       Несмотря на то, что реплики становятся проще, а диалоги — легче, комната на время погружается в тишину. Она не кажется Адаму чужой, никак не действует на нервы, иначе — помогает собраться с мыслями и немного расслабиться, откладывая в сторону свою подозрительность.       Пусть мотивация Кристофера до сих пор не понятна, ему всё же трудно разглядеть в Ширли того, кто может намеренно нанести вред. Слишком уж он лёгкий и сам себе на уме: говорит, что вздумается, не очень смыслит в манерах, но старается быть внимательным. И, если обращаться к воспоминаниям и акцентам, Адам никогда не видел, чтобы Крис не смеялся в школьных коридорах или вёл себя агрессивно.       Так или иначе, это обнадёживает. И вместо яркого, кровоточащего бельма рассматривается что-то приземлённое и простое. Будто не так уж это и страшно — разделить свой досуг с другим человеком, соприкоснуться с чем-то абсолютно незнакомым, но привлекательным, и поговорить ни о чём.       Свыкаясь с липкой сладостью во рту, Адам делает ещё один глоток вслед за Кристофером, чувствуя тепло и слабое головокружение.       — А хочешь расскажу, почему я люблю именно это?       Подавая голос, Ширли пытается рассеять загустевшую тишину, которая скорее всего кажется ему неловкой. Он не похож на человека, способного долго молчать, и эта его нужда проглядывается в выжидающем взгляде, направленном на Адама.       — Она будет похожа на ту, которая привела тебя к моему дому той ночью?       — Частично, — заулыбавшись, Ширли кивает. — У меня таких историй куча, если честно. Я постоянно влезаю во всякое дерьмо.       — Ну, расскажи.       Адам отвечает без интереса, думая, что ничего забавного в этой истории не услышит. Будучи спокойным и непроблемным подростком, он полностью соответствует своей сути, всегда с пренебрежением наблюдая за теми, кто кичится смелостью и безалаберностью. Лёгкий адреналин, быть может, и звучит заманчиво, но когда ты к нему не прикасаешься, то и нужды в нём не испытываешь. А ещё не гребёшь руками проблемы и не получаешь наказания от родителей.       Но когда Крис начинает рассказывать, Адам медленно отвлекается от любования пузырьками на поверхности стакана, и переводит на него свой взгляд, медленно прилипая им к улыбке и смеху, время от времени слетающему с чужих губ.       Речь Кристофера оказывается красивой и складной: он описывает знойный день в середине лета, сжигающее кожу солнце и шлейки тяжёлого рюкзака, режущие плечи. Перечисляет по пальцам и именам своих друзей, восхищённо вздёргивая руками от того, сколько их собирается, и путь вдоль шоссе, насчитывающий больше пятнадцати километров.       Рассказывает, как они идут несколько часов к озеру, набирая с собой еды, дров и спальных мешков, но не учитывая погоду и время, где стоящее в зените солнце плавит макушки. Часто повторяя одно и то же имя — Линн — Крис говорит о девушке, которая «капает им всем на мозги» о том, как ей душно, плохо и как она жалеет, что не сдала на права, и сейчас не может всех отвезти на старом отцовском пикапе. Единственные пять литров воды они выпивают ещё на половине пути, а потом, умирающие от жажды, едва плетутся к месту назначения…       — …И вот представь: мы, абсолютно обезвоженные, приходим к этому озеру и первое, что делаем — бросаем рюкзак с пивом прямо в воду и закрепляем палкой за шлейки. Уже было не так жарко, но пить всё равно ужасно хотелось. Линн тогда достала одну бутылку, но, сделав глоток, назвала это горячим компотом, — рассмеявшись, Крис прикрывает рот рукой и наклоняет к плечу голову, мечтательно поднимая взгляд к потолку. — Поэтому мы решили потерпеть: распаковали оставшиеся рюкзаки, прикатили валежников, развели костёр. Тогда уже начинало вечереть и все от усталости зевали, да и мне казалось — к чёрту этот поход, лезем в палатки и спим. Но потом кто-то из ребят достал тот рюкзак из воды. Мы расселись вокруг костра, взяли по бутылке и выдохнули. Ты даже представить не можешь, какое это было облегчение! Я настолько вкусно никогда не пил — и силы появились, и смех, и мы до самого утра так сидели: кто-то плавал, кто-то разговаривал. Но было незабываемо — и теперь этот вкус для меня лучшее, что можно было придумать.       А Адам заслушивается, неосознанно, но улыбаясь особенным фразам и своим же мыслям. Ему кажется это таким волшебным и недосягаемым — горящие глаза Кристофера, эта история, эти люди. Вникая в каждое слово, Моро как будто слышит отголоски звонкого смеха, треск брёвен, всплеск воды и те бесконечные разговоры, висящие в воздухе до самого утра.       Иногда бывает сложно представить то, чего у тебя никогда не было, но сейчас картина перед его глазами яркая и живая, и, делая ещё один глоток из своего стакана, Адаму кажется, что вкус становится намного приятнее.       — Дорога назад, конечно, была не менее тяжёлой, — пожимая плечами, Крис очень тепло улыбается своим мыслями. — В моменте я думал: больше никогда на такое не пойду. А когда вспоминаешь…       — …то хочешь туда вернуться? — осторожно интересуется Адам.       — Да, на все сто.       — А не было страшно? Одни, далеко от города.       — Нет, конечно. Нас было много. Это мы могли кого угодно напугать.       Улыбаясь шире, до сеточки морщинок в уголках глаз, Адам понимающе кивает: они были не одни. И та мысль — тонкая, едва уловимая, тоской пробегается по рёбрам, вынуждая его опустить взгляд на стакан в своих руках.       — Спасибо, что рассказал. Было интересно послушать.       — А у тебя?       — М?       — Ну, расскажи что-то похоже или глупое, что с тобой случалось.       Обращаясь к своим воспоминаниям, Адам медленно поджимает губы, задумчиво начиная постукивать пальцем по стеклу стакана. И на ум не приходит ничего дурного, ничего, что способно воззвать к улыбке или мечтательному вздоху. Моро мог бы рассказать Кристоферу, как был рад узнать об отъезде родителей, но вряд ли это подойдёт. Потому, пожимая плечами, он без задней мысли отвечает:       — Разве что ситуация, когда ты влез ко мне в окно.       Голос Адама не становится тише — в нём не чувствуется сожаления и тоски. Он звучит абсолютно буднично и никак не отличается от того, каким был несколько минут назад, однако Кристофер всё равно перестаёт улыбаться.       Встрепетнувшись в плечах, его расслабленные глаза распахиваются шире, и Адам от этого напрягается.       — Ты шутишь?       — Нет?       — Да уж, — допивая остатки, Кристофер отставляет бутылку в сторону и весело вскидывает брови. — Значит, на меня выпала доля чуть-чуть раскрасить твою жизнь.       Подозрительно щурясь, Адам всматривается в Ширли, словно пытается считать его намерения:       — В каком смысле?       А в ответ ему загадочно улыбаются:       — Думаю, мы подружимся.       

***

      Это получается само собой. Неосознанно, как привычка дышать: ты о ней не задумываешься, но она всё равно рядом. Так и Кристофер из тени начинает обретать человеческие черты. Сначала непримечательные, как тот замыленный образ у окна, а затем всё более чёткие, от которых не получается отмахнуться.       Самой первой становится ладонь — простая, с чуть кривыми пальцами, но не несущая в себе никакой угрозы. Адам замечает её, когда они впервые за день сталкиваются в одном помещении. Кристофер, как ребёнок, вытягивает вверх руку и начинает ею махать, а Моро неопределённо сводит брови. На это приветствие Адам никогда не отвечает. Все те три дня после того вечера. За это время Ширли, видимо, начинает нервничать, и на четвёртый день не только машет, но ещё и подходит с своим нелепым: «привет, как дела?».       Тогда огранку приобретает голос — высокий и звонкий, но обретающий хрипотцу из-за частых перекуров.       Кристофер начинает клубиться вокруг головы Адама, почти неприятно прилипая к коже, жужжа у самого уха и настырно перенимая на себя внимание. Но его не получается отогнать взмахом руки. Даже колкими словами, которое он легко парирует и смеётся, играя такого дурачка, которого днём с огнём не сыскать.       Адам всегда отвечает однобоко и безразлично, пытаясь показать свою непреклонность к этой глупой затее. Одноразово поболтать — это не связать себя обязательствами и дружбой, ведь ничем они друг другу не обязаны. Моро говорит это Ширли в лицо, а тот пожимает плечами, но всё равно продолжает ходить с ним в коридорах между уроков.       Совсем скоро Кристофер начинает понимать, что Адам любит слушать, но не желает отвечать и делиться чем-то о себе взамен. И спустя неделю после приветствия он не спрашивает, как у него дела, а начинает вываливать свой багаж бесконечных историй. Нередко они вынуждают Адама улыбнуться, и через время он начинает ловить себя на привычке и интересе, время от времени комментируя ту или иную ситуацию.       Так безликий силуэт Кристофера обретает черты: глаза тёмные, кожа смуглая, бардак на голове и нередко — в ней — он как будто становится чем-то настолько самим собой разумеющимся, что, не видя его в школе пару дней, Адам начинает вытягивать шею и искать растрёпанную макушку в толпе.       По истечению шестого дня отсутствия он сдаётся, находя чужую страницу в соцсетях, и спрашивает, всё ли с ним в порядке, получая в ответ от Кристофера горстку сообщений о том, как и чем он заболел.       «А что, соскучился?)))»       Сжав руками телефон, Адам морщится и закатывает глаза.       «Хотел знать, сколько ещё продлится мой отдых».              В конце концов их взаимоотношения перестают казаться попытками вернуть долг — на это уходит чуть больше месяца и не меньше двадцати пяти глупых историй. Иногда, не вслушиваясь в обилие слов, бегущих из чужого рта, Адам думает: зачем Ширли всё это? Но от Кристофера пестрит интересом ко всему, что выбивается из привычного жизненного потока, и поэтому Моро всякий раз проглатывает этот вопрос.       Привыкши соблюдать дистанцию и никого не подпускать к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, Адам в последнее ощущает внутри себя диссонанс. Он мог обсудить с кем-то проект и работать в паре, мог скрасить время ничего незначащими диалогами в кругу одноклассников, но сам по себе он всегда старается быть немного дальше от остальных. Не глубже простых знакомых, не ближе хороших «помощников» — плотные социальные связи выворачивают его наизнанку, вынуждая долго восстанавливаться после.       Но Крис багровеет гематомой на полотне его жизни, вплетаясь сосудистыми ниточками в рутину, когда некоторый досуг становится совместным, а прогулки от школы до дома занимают целые вечера. Время начинает течь быстрее, просыпаясь сквозь пальцы. И нередко, заговорившись, Адам возвращается в реальность от звонка Арлин, интересующейся, где он может быть так поздно.       Но родители словно и рады тому, что он меньше времени проводит дома. Они не задают лишних вопросов, не делают вид, что им когда-то был интересен его досуг. А Адаму нередко хочется поделиться с ними тем, что он, возможно, совсем скоро обретёт друга. Стараясь не концентрироваться на этой мысли, на желании им рассказать, как становится легче дышать, когда они с Ширли идут витиеватыми путями между кварталами и домами, обсуждая будущее и прошлое, Адам просто живёт.       Ему нравится чаще бывать на улице. Нравится, как она может пахнуть в разное время дня. Нравится, что у Кристофера язык без костей, опыт в мелком хулиганстве, на котором основываются почти все его истории, и длинный список оправданий.       — …давай притормозим.       Останавливаясь у моста, чтобы перевести дыхание, Адам морщится потоку ветра, щекочущему лицо. У воды оказывается прохладнее, но его кожа будто бы горит, потому что прогулочный шаг Кристофера — это почти бег трусцой. Привыкший к размеренному и медленному шагу, Моро много времени тратит на то, чтобы к этому привыкнуть.       — Да, — вовлечённо кивая, Ширли стягивает со своего пояса толстовку, которую до этого завязывает за рукава, и подаёт её Адаму. — Самое время для перекура.       Вздёрнув вверх бровь, Моро смотрит на вещь непонимающе, но пальцами подхватывает.       — Заче…       Не успевая договорить, Адам смотрит, как Кристофер садится на бордюр и вытягивает ноги, словно и не боится редко проезжающих машин. Потягиваясь, он расслабленно выдыхает и хитро щурится.       — Это, — хлопая по месту рядом с собой, Ширли улыбается, — антисептиком не протрёшь.       Усмехаясь, Адам покрепче перехватывает ткань, чтобы она не выскользнула из-за перчаток.       — Не жалко?       — Да ей сто лет.       — И всё же — воздержусь, — глянув себе за плечо на перила, спасающие от падения в воду, Адам подходит к ним и накидывает чужую толстовку.       Опираясь на ограждение, Моро складывает руки на груди и медленно поднимает взгляд выше, глядя на клубящиеся грозовые облака. Думая о том, как скоро нужно будет свернуть назад, чтобы не попасть под ливень, он переводит глаза на Кристофера, когда слышит щелчок зажигалки.       Ширли, откидываясь назад и опираясь на локти, почти ложиться на грязный и пыльный асфальт, хмурясь от дыма сигареты между зубов так, словно жмурится от яркого солнца. Он делает это без труда, не боясь испачкать одежду, не боясь, что мелкие камушки вопьются в голую кожу на предплечьях и что едкий, пахучий дым взрастит что-то новое в его лёгких.       Склоняя голову набок, Адаму хочется понять, что у него в голове.       — Какие у тебя планы вообще?       — М, — выдыхая, Кристофер выворачивает шею так, чтобы взглянуть на Моро. — В смысле?       — После школы, — уточняет Адам. — Куда пойдёшь учиться?       — А, — смахивая пепел, Ширли ненадолго задумывается, словно до сих пор не успевает определиться. — Никуда. Пойду на полный рабочий день. А то этот «гибкий график» одни копейки приносит.       Поджимая губы, Адам хмурится, пытаясь связать эту информацию с чем-то логичным: плохими оценками, например, или вынужденным положением, и в конце концов приходит к выводу, что на самом деле он ничего о Кристофере не знает. Только эти нелепые истории, которые о самом человеке рассказывают очень малую часть.       — А почему не пойдёшь учиться дальше? Ты же хорошист. Не хочешь?       — Может быть и хочу, — поднося фильтр к губам, Ширли жмурится уже от выглянувшего солнца, — но надо работать. Маме помогать. У меня же брат болеет.       — Ты мне не рассказывал.       Обычно первым, чем спешат поделиться люди — это свои проблемы. Многим, так или иначе, становится легче, когда их слушают, или когда они понимают, что не одни. Улавливая краем уха будничные разговоры родителей, Адам никогда не слышит от отца, что его день прошёл хорошо. Обычно он начинает рассказ с трудностей, а заканчивает их решением. Разговоры одноклассников тоже похожие: какая тяжёлая контрольная предстоит, как кто-то не высыпается уже неделю, как тяжёл выбор из двух университетов. И редко в них мелькает нечто рутинное и спокойное.       Кристофер же всегда делится забавными историями из своей жизни. А сейчас говорит, что время от времени работает и отказывается от себя во благо кого-то другого, и Адам путается в своих представлениях: может, не такой уж Ширли и разгильдяй?       — А что голову грузить? — усмехается Крис, отщёлкивая пальцами бычок в сторону дороги, — ну поучусь, а потом всё равно работать. Зато время сэкономлю.       — Ну да, — не найдя ничего подходящего для ответа, Адам кивает, отталкиваясь поясницей от перил. — Пойдём?       Только собираясь подхватить толстовку, Моро чувствует, как пальцы проходят сквозь воздух. Поворачивая голову к перилам, он только и успевает, что увидеть, как рукав сползает вниз и одежда падает куда-то в воду.       — Чёрт.       Тушуясь, Адам одним шагом подходит к перилам, обхватывая их пальцами, и смотрит вниз.       — Что такое?       Поднимаясь с бордюра и стряхивая мелкие камни с предплечий, Крис следует за Адамом и его взглядом.       Уже у в воде, толстовка Ширли покачивается на слабых волнах, нагоняемых усиливающимся ветром. Они глупо стоят и смотрят на неё минуту, две, а Моро начинает ощущать внутри себя вину и волнение. Они слабые, но, скрещиваясь между собой, порождают чувство стыда, который набегает на мельтешащие по воде глаза.       — Боже, извини.       — Вот дерьмо, — Крис щурится и смотрит по сторонам, будто намечает дальнейший план действий. — Мне она нужна.       — Давай я, может, куплю тебе новую или возмещу стоимость, — начиная перебирать варианты, Адам отходит немного в сторону, пытаясь разглядеть в лице Кристофера злость или негодование.       — Не, успокойся, — неожиданно рассмеявшись, Ширли отмахивается рукой. — Ща достанем. Пошли, пока не унесло дальше.       За «пошли» подразумевается бег. Моро не успевает толком сообразить, когда поворачивает голову и видит удаляющуюся в сторону спину Кристофера.       Проще действительно купить новую. Но Адам бежит следом против потока ветра, брезгливо жмурясь, когда начинает моросить. Поравняться с Кристофером сложно: наученный бегать из-за своей же дурной головы, он оказывается куда быстрее и выносливее Моро.       Добегая до другого конца раньше, Ширли ловко перепрыгивает ограждение и спускается вниз к небольшому «побережью» и опорам моста. Становясь на носки и вытягивая шею, чтобы разглядеть толстовку, он указывает на неё пальцем со звонким «вижу!».       Адам нагоняет его только через пару минут, упираясь руками в свои колени и чуть сгибаясь, чтобы отдышаться. Погода становится всё гаже и гаже, раскачивая воду, которая начинает плескаться у подножья. Подняв взгляд вверх, а потом оглядевшись по сторонам, Адам пытается выискать хоть что-то, чем можно будет подцепить толстовку.       — Тут нет ни палок, ничего.       — Ну какие палки? Она во-он как далеко, — весело вскидывая брови, Крис привычно наступает себе на пятки, вылезая из перепачканных кроссовок.       — Ты в воду полезешь?       — А что? Ты хочешь?       Игнорируя и без того глупый вопрос, Адам только и может, что свести вместе брови, указывая кивком головы на клубящиеся грозовые тучи. Шквалистый ветер уже забирается под рукава, вынуждая его мёрзло повести плечами. А от представления того, насколько холодная там вода, Моро весь покрывается мурашками.       — Это идиотизм. Если ты не потонешь, то промёрзнешь и сляжешь с пневмонией.       — Ой, — снимая носки и на землю скидывая свой телефон, Крис качает головой. — Не нуди, а то следом поплывёшь. Всё равно через пять минут и сам промокнешь.       Намекая на погоду, Ширли подходит ближе к воде и трогает её пальцами ног. Морщась, он так быстро собирается с духом, что Адам даже не успевает схватить его за футболку. Проходит всего одно мгновение, как всплеск воды заглушает все остальные звуки.       Глаза Адама округляются в ту же секунду под чужое визгливое «бля!», а после неприятно щурятся из-за капель воды, окатывающих перчатки и одежду. Отшатываясь в сторону, Адам только и может, что наблюдать, как Ширли гребёт руками и отплывает на четверть от берега.       — Только не начни тонуть, а!       Выкрикивая это, Адам думает наперёд, что ему делать. Если Кристофер начнёт барахтаться, уходя под воду, у Моро сердце в пятки уйдёт. Потому что, когда он поплывёт следом, то либо поцелует дно реки, либо словит сердечный приступ от холода и «чистоты» этой лужи.       Суетливо ходя из стороны в сторону и не сводя взгляда с макушки Ширли, он облегчённо выдыхает, когда тот хватает толстовку и начинает плыть обратно. В голову, кучкуясь, лезут самые страшные мысли: начиная от судороги, которую можно схватить от ледяной воды, заканчивая ударом молнии.       Перетирая между собой подушечки большего и среднего пальцев, Адам, в конце концов, подходит ближе к берегу, чтобы подать подплывающему Ширли руку. Это желание через мгновение рассеивается сущей глупостью, потому что берег ровный, и вскоре Кристофер встаёт на ноги, шагая к суше.       Промокший, он держит в руке потяжелевшую толстовку, а другой стирает воду с лица и посмеивается. Но, полностью выходя из воды, от взгляда Адама не скрывается крупная дрожь, которая пробивает чужое тело.       — Идиотизм, — повторяет Моро, наблюдая, как Крис выжимает толстовку и шмыгает носом.       — Будешь причитать, я начну говорить, что это всё из-за тебя.       Ширли звучит шутливо, и в тоне его голоса нет никакой подковырки и желания задеть за живое, но Адам всё равно мрачнеет, неловко ведя плечом.       — Пошли, тебе нужно домой.       Они едва успевают подняться к мосту и пройти порядка десяти метров, как на город обрушивается ливень, который через пять минут поиска убежища делает Адама Кристоферу под стать.       Холодный ветер заостряет крупные гроздья капель, что без разбора падают на волосы, одежду и лица. Моро всё время морщится, пытаясь скрыться за своими руками и не выдавать напряжения и дрожи, которые окутывают его тело. Тревога в груди бьётся раненой птицей: о прутья рёбер, мягкую лёгочную ткань и колотящееся сердце. Пыль, прибитая к асфальту, пачкает обувь; вода, бесконечным потоком льющаяся с неба, застилает глаза, попадая на слизистую. Адам в мгновение ока начинает чувствовать себя грязным, не отвечая, но соглашаясь с Кристофером, который на протяжении всего пути замещает бранью запятые.       Чуть не запутавшись в своих ногах, Ширли роняет носок и кроссовок в лужу, прося Адама притормозить, и тот нехотя останавливается. Наблюдая, как Крис влезает в свою обувь просто так, без носков, Моро кивает на какое-то здание с отчётливо виднеющимся козырьком.       До него они добегают по лужам, в конце концов опираясь спинами о стену и облегчённо выдыхая. От ветра и дождя это полностью не спасает, но всё же облегчает их положение, и Адам, скидывая со лба мокрые пряди волос, сжимает зубы и качает головой.       — Лучше бы я просто отдал тебе за неё деньги…       Цедит Адам, тяжело сглатывая и переводя взгляд на Кристофера, который держится за эту толстовку, как за последний оплот надежды. И Моро тут же прикусывает язык, понимая, что не может знать ей цену и что, быть может, она для Ширли куда дороже новой и непоношенной тряпки.       — Тебе так холодно?       — Да я… — понимая намёк Кристофера, Адам опускает взгляд на свои руки и раскрывает ладони с дрожащими пальцами. Его трясёт так, словно он оказывается на пороге смерти, а тело не чувствует ничего, кроме удушающего жара. Скрипя зубами, Моро прикрывает глаза и качает головой. — Я… у меня такое ощущение, что меня искупали в грязи. Мне нужно чуть-чуть перевести дух.       Понимающе кивая, Кристофер похлопывает Адама по плечу, но тот резко его одёргивает, задрожав только сильнее.       — Чёрт! Извини, я… — поджав пальцы на руках, Ширли отходит на пол шага назад, начиная осматриваться по сторонам. — До моего дома десять минут. Пошли, я дам тебе переодеться или душ там примешь…       — Нет, — обрывает его Адам. — Мне нужно домой. К себе.       — Никто тебя даже в такси таким мокрым не возьмёт, — настаивает Ширли, хватая его за предплечье. — Пошли, а то осядешь тут. Идём.       Стараясь не вырывать свою руку слишком резко, Моро чувствует, что от мелких камушков на ладони Криса его кожу начинает покалывать. Но, найдя в себе остатки сил, он молча кивает, возвращаясь обратно в этот хаос, состоящий из потока дождя, ледяного ветра и жгучего прикосновения, плавящего кожу.       Дорога к дому Кристофера вся порастает туманом, обрывками холода и путающимся ногами. Адам спотыкается о все мелкие камушки, попадающиеся ему на пути, и в конце концов сам хватается за край чужой футболки, чтобы не упасть и не заблудиться.       И только на пороге дома Адам приходит в себя, промокший до нитки и дрожащий вместе с Кристофером. Он медленно моргает, глядя на незнакомую дверь, и следит за тем, как Ширли пытается достать ключи из промокших карманов. Замок щёлкает раз, другой, а Адам только на третий понимает, где находится. И нервоз, который должен сойти от возможности обсохнуть и согреться, накатывает только сильнее.       — Я не…       — Крис?       Адама обрывает женский голос, вынуждая его замереть прямо на пороге. Поджимая губы, он скашивает на Ширли взгляд, испуганно подняв брови.       — Привет, мам! — Кристофер звучит радушно и звонко, подталкивая Адама вперёд и заходя вовнутрь. Дверь тихо щёлкает, а Крис, снимая обувь в своей привычной манере, перекладывает промокшую толстовку в другую руку. — Там всё залило, ужас.       — Я пойду, — бормочет Адам, собираясь разворачиваться.       — Куда ты пойдёшь? — Ширли покачивает головой. — Снимай обувь.       — Всё хорошо, там дождь почти закончился.       — Прикалываешься? — бросая взгляд в окно, Крис изгибает бровь.       Собираясь вставить своё против, Адам едва успевает открыть рот, как в глаза бросается заглянувший к ним женский силуэт.       — Так ты не один, — улыбаясь, женщина вытирает руки о кухонное полотенце, рассматривая промокшего гостя.       — Здравствуйте, — забегав глазами по матери Криса, Адам чувствует себя неловко и чуждо. Его восприятие искажается, разбиваясь о незнакомую улыбку, потому что в доме Моро царит одно безукоризненное правило: никаких посторонних людей.       — Это Адам, мой друг, — подхватывая неловкое молчание, Кристофер представляет Адама за него самого. — Мы вот отогреться решили.       — А я Дебора, мама Кристофера, — улыбнувшись только шире, она кивает, с ног до головы осматривая сначала сына, а затем его гостя. Насквозь промокшие, они, на удивление, не вызывают на её лице отвращения. Даже та небольшая лужа, которую создаёт злосчастная толстовка Ширли, не делает её лицо менее приветливым, и Адам теряется, не зная, как себя вести.       — Приятно познакомиться, — это единственное, что он может из себя выдавить.       — И мне, — будто опомнившись, Дебора взмахивает руками. — Ну что вы, снимайте обувь и заходите, я принесу полотенца и заварю чай. Крис, давай, всё в стирку и дай Адаму сменную одежду.       — Оке-ей, — тянет Ширли, делая шаг вглубь коридора.       — Мне не нужно, спасибо, — отказываясь, Моро качает головой.       — Не хватало ещё простыть, — отрезает женщина, махнув рукой. — Не стесняйся и чувствуй себя как дома.       Не дай бог.       — Всё хорошо, мам, я сам всё сделаю, — встревает Кристофер и жестом просит Адама пройти за собой.       Вылезая из насквозь промокшей обуви, Моро повинуется и молча идёт следом, изредка осматриваясь по сторонам. Простой, ничем не примечательный интерьер цепляет глаз только своей скромностью, чистотой и размерами. Дом совсем небольшой, на вид даже ветхий, но атмосфера в нём — приятная и мягкая, она согревает после того ужасающего уличного холода.       Глянув себе за спину, Адам замечает, что оставляет за собой мокрые следы от ног, и первая застилающая сознание мысль: как бы скорее это затереть, чтобы никто не заметил.       Сначала Крис ведёт его в ванную комнату, подавая чистое, приятно пахнущее полотенце. Себе он берёт такое же, накидывая на голову.       — Помнишь, мы шутили про мою комнату? — весело бормочет он, ероша волосы полотенцем. — Ты морально подготовься.       — Не хочу умирать, — несерьёзно покачивая головой, Адам сглатывает, сжимая пальцами ткань. Ладони под перчатками становятся влажными от пота, а небольшие ранки начинают жечь.       Но всё оказывается не так плохо. Когда они проходят внутрь комнаты, которую Крис шутливо зовёт берлогой, взгляд Моро цепляется за стул, увешанный бесконечным количеством одежды, а затем на стол, заваленный безделушками и различным хламом. Чем угодно, но не учебниками и тетрадями. Перемещая своё внимание на не заправленную кровать, Адам так и застывает среди чужой комнаты, начиная, наконец, чувствовать, как неприятно к коже липнет промокшая одежда.       Так и оставшись с полотенцем на голове, Кристофер распахивает свой шкаф, выискивая хоть что-то, что можно было бы одолжить Адаму. А тот, повторяя за Ширли, начинает вытирать сначала лицо, а затем волосы полотенцем.       Растрёпанные и мокрые пряди неприятно спадают на лоб, вынуждая поморщиться, и Адам прикрывает глаза, медленно выдыхая. Он чувствует себя потерянным. Не собой. И может только молча наблюдать, как мельтешит Крис, вытягивая из шкафа чёрную толстовку и простые спортивные штаны.       — Держи, — подавая Адаму одежду, голова Ширли склоняется набок. — Ты как?       — Спасибо, — оставляя полотенце висеть на плече, Моро берёт всё в руки. — Нормально. Наверное.       — Сейчас согреешь и будет отлично.       — Надеюсь.       Адам становится крайне молчаливым. Неуют, пробравшийся под самую кожу, вызывает в нём одно единственное желание — вымочить себя в кипятке. И Кристофер видит это, принимая очень верное решение: помолчать вместе какое-то время.       Кое-как перебарывая себя и переодеваясь, Адам вот-вот пальцами словит паническую атаку. Он хочет сесть куда-то в угол, забившись в нём и обняв голову руками, но вместо этого наблюдает, как Ширли мельтешит по комнате, собирая мелкий мусор и разгружая стул, на который предлагает Адаму присесть.       — Я в стирку закину всё. Как подсохнет, так и дождь уже закончится.       — Хорошо.       Не торопясь уходить, Ширли то и дело, что сжимает и разжимает пальцы, держащие их одежду, и смотрит на Адама несколько виновато.       — Слушай, ты извини.       — Это из-за меня. Я же уронил твою толстовку.       — Ну, я мог согласиться и на новую, — криво улыбнувшись, Крис перебирает плечами. — В общем, херня получилась.       — Всё нормально, — опустив взгляд на свои руки, лежащие на коленях, Адам хмурится. — Ситуация-то обычная. Это я у меня просто… не всё в порядке.       — Пф, — Кристофер закатывает глаза, — перегрузился маленько, с кем не бывает. Я сейчас по-быстрому вещи закину и пойдём чай пить, окей?       Но Адам только кивает, глянув на Ширли исподлобья. Они смотрят друг на друга несколько секунд, а после Крис щурится и скрывается за дверным косяком, оставляя Моро одного. Но и этого оказывается очень мало для того, чтобы прийти в себя и выровнять беспокойное дыхание.       Тяжело выдыхая, Адам переводит взгляд к окну, наблюдая за дробью капель, бьющихся о стекло. Погода, кажется, даже не думает о том, чтобы вернуться к своему прежнему удовлетворению, угрожая возможностью задержаться в чужом доме надолго. Но Адам всё же надеется, что вскоре сможет уйти.       Дискомфорт становится почти осязаемым, он ощущается в чужой одежде, которая ни с того, ни с сего начинает покалывать кожу; в неудобном стуле, на котором хочется поёрзать; в ощущении страха прямого контакта с чужой жизнью.       Так и не успев придумать весомой причины, чтобы отказаться от чая, Адама от своих мыслей отвлекает быстрый топот и восторженный вскрик:       — Крис! Смотри! — запыханный, в дверном проёме появляется мальчик, тут же прячущий за спину безделушку. — Ой…       Отвлекаясь от любования окна, Адам переводит взгляд к источнику шума, и видит перед собой Кристофера, который уменьшается раза в три. Нездорово худой и бледный, без единой ресницы и волос в целом, мальчик всё равно оказывается очень на него похож.       Глупо моргнув, Моро старается улыбнуться:       — Привет.       — Здравствуйте, — всё ещё не отдышавшись, ребёнок смотрит на Адама так внимательно, словно видит всю его подноготную. — А вы кто?       — А всё тебе нужно знать, — бог знает откуда появившийся, Кристофер с лёгкостью подхватывает мальчика на руки. — Что у тебя тут?       Всё ещё не сводя с Адама взгляда, мальчик смеётся, наконец показывая брату то, что прятал за спиной.       — Я починил, — перекручивая в руках небольшие настольные часы, он тычет циферблат Ширли в лицо.       Сощуриваясь, тот внимательно наблюдает за стрелками, а потом снисходительно улыбается.       — А чего они в обратную сторону идут?       — Это машина времени, — бурчит ребёнок, пристыженно покосившись на Моро, а потом начинает ёрзать у Кристофера на руках, намекая на то, что хочется спуститься.       — Вот оно что, — Ширли удивлённо вскидывает брови, опуская его, — верни-ка нас с Адамом на час назад, чтоб мы не промокли.       Моро чуть усмехается в ответ, наблюдая, как мальчик ставит часы Кристоферу на стол, недовольно покачав головой.       — Она ещё в разработке, — поворачиваясь к Моро, он кивает. — А я Матс.       — Приятно познакомиться, Матс.       — А там дождь, что ли, из канализации?       — В каком смысле? — Крис хмурится, улыбаясь.       — Ну, — зажимая пальцами нос, Матс морщится, — воняет.       — Ну и вали отсюда, раз воняет, — закатывая глаза, Кристофер ловит свой шутливый манер, начиная мягко выпроваживать брата за двери. — Умник.       — А кто тебе ещё правду скажет! — возмущаясь, Матс весь надувается, явно не понимая, что Ширли шутит, и разворачивается, уходя в коридор. — Мам! А Крис меня прогоняет при гостях, он вообще…       По мере отдаления негодующий детский голос становится всё тише и тише, а концовку и вовсе не удаётся разобрать, но Адам тихо посмеивается, опуская уголки губ.       — Смешной.       — Учится у лучших, — паясничает Ширли, садясь на край своего стола, и Адам кивает их очевидному сходству.       Ненадолго замолкая, Моро чувствует себя инородным телом в чужой системе. Такая шумная, хаотичная среда выбивает его из колеи, но притягивает проснувшееся любопытство. Ему вдруг становится интересно, чем и как давно болеет Матс, почему Кристофер о нём не рассказывал и прячет ли он печаль за своей улыбкой. Но, так и не решаясь озвучить свои же мысли, Адам облокачивается о спинку стула, расслабленно выдыхая.       — А сколько ему лет?       — Этой ябеде? Восемь, — беря со стола часы, оставленные Матсом, Крис начинает их рассматривать. — Смотри, через минуту мама придёт «ругаться».       И правда: не проходит и пары минут, как дверном проёме появляется Дебора, поговаривая себе под нос: «в кого ты такой ворчливый». Её мягкий взгляд и улыбка как будто открывают Адаму другой мир, и он волей-неволей вспоминает о своей матери, от которой веяло такой же теплотой.       — Я заварила чай. Может быть, вы голодные?       Крис переводит взгляд на Адама, а тот медленно покачивает головой:       — Я — нет, спасибо.       — А я — да, — спрыгивая со стола, Ширли потягивается и кладёт ладонь на свой живот. — После водных-то процедур.       — Кто бы сомневался, — покачивая головой, Дебора улыбается. — Пойдёмте.       В конце концов, Адам не находит в себе сил отказаться от предложенного чая. Сначала он долго греет о кружку руки, то и дело ловля внимательный взгляд Деборы, направленный на его перчатки. Но она не задаёт вопросов, принимая это как данность, и, сидя с ними за одним столом, интересуется о базовых и незначительных вещах.       Со временем Адама обнимает чувство комфорта, и ему больше не кажется, что он сможет отравиться от одной кружки чая в чужом доме. В основном он слушает и наблюдает.       Когда Кристофер начинает рассказывать о приключении с толстовкой, Дебора внимательно его слушает, даже не возмущаясь этому глупому поступку со стороны сына. Привыкшая к его характеру, она только улыбается, время от времени отвлекаясь на Матса, который обиженно не соглашается садиться с ними за один стол, но то и дело заглядывает в кухню.       Позже выясняется, что эта толстовка — подарок от Линн. Девушки, о которой Кристофер уже упоминал. И она бы наверняка убила его и Адама заодно, узнай, что та осталась на дне реки и её даже не попытались спасти. Сворачивая диалог в это русло, Крис обязуется познакомить Адама со всеми своими друзьями, а тот лишь жмёт плечами, подпирая рукой подбородок.       Позволяя себе расслабиться за разговорами, Моро не замечает, как распогоживается на улице. Но ему больше не хочется торопиться домой, не хочется, чтобы его одежда скорее высохла. Кажется, что мир вокруг застывает, а он продолжает жить в тепле и уюте, которые ощущаются в замечаниях Деборы, просящей Кристофера не разговаривать с набитым ртом; даже в бесконечных вопросах подсевшего к ним Матса, который то и дело разглядывает его перчатки.       И Адаму вмиг становится странно от ощущения того, что такая шумная и чужая среда кажется ему в разы уютнее его тихих, холодных стен.       Странно, что именно здесь я почувствовал, каким на самом деле должен быть дом.