Route 66

***

      — Это нормальная реакция, парень!       Напольный вентилятор гоняет жаркий послеполуденный воздух и раздувает пыль во все стороны — прохладнее от этого не становится. В стакан к растаявшему льду подливают виски. Хёнджин не сторонник прибухнуть до заката, но, как говорится, был бы повод.       Рыжая Борода, рассевшись в пыльном кресле, о чём-то праздно болтает с грымзой Молли, что расщедрилась на недешёвый алкоголь из личных запасов — исключительно ради благого дела. Ради Феликса! Точнее, чтобы загладить вину и скрасить их незапланированную задержку в этой Богом забытой дыре. Пешком отсюда не уйти так-то, знаете ли, а тачка как стояла в сервисе (одно название, обыкновенный гараж по соседству с мотелем), так и стоит…       Лобби мотеля забито как бочка сардинами. Пара старух из оккультного магазина распивают красное полусладкое. Усач-механик притащил свои поблядушные сладкие феромоны, нескладные объяснения /фильтры-шмильтры, Хван ничего не разобрал, Феликс понимающе кивал/ и канистру домашнего вина своей тётушки. Молодое красное с виноградников откуда-то из-под Альбукерке в качестве извинения за проёб с ремонтом машины не меняет того факта, что выехать они смогут только завтра. Что ж…       Зато выяснилось, что душ в мотеле всё же имеется — один общий на этаже, но Молли выдала им с Феликсом огромное пушистое полотенце и резиновые тапочки, а владелица магической лавки (которая на самом-то деле врач с сорокалетним стажем) выдаёт Хёнджину… инструкции и поучения.       Никто не спрашивал прямо, но халявный виски развязывает Хвану язык. И вот он уже шушукается с совершенно посторонним человеком, сидя на видавшей виды софе в мотельном вестибюле, больше напоминающем гостиную. А госпожа альфа-терапевт на пенсии (по совместительству реально потомственная ведьма) разбирает все признаки влияния феромонов энигмы на организм молодого альфы. На примере Хван Хёнджина, разумеется. Поток медицинских терминов финалится лаконичным:       — При желании ты от него не только трусы промочишь, но и понесёшь…       Это абсолютно точно не та информация, которую стоит озвучивать столь отчётливо громко ровно в тот момент, когда тесный холл погружается в молчание. Кажется, глупо захихикали даже старухи. Морщинистые лица набираются краски в цвет вина, а Рыжая Борода, который вообще бета и мог бы смолчать, ударяет себя пятернёй по лбу и выпаливает:       — То-то я и думаю, чего наша Молли вчера поплыла! Её такой даже после старины Джека никто не видел, а этот парень одной фразой заставил сменить гнев на милость. Полотенце-то ему ещё какое выделила, а! Новенькое!       — Ничего я не поплыла! Объясни-ка этому неучу, Джуди!       Возмущается чуть более «обученная» за прошедшие полдня грымза Молли, но её щёки тоже отчего-то краснеют. Из всех не краснеет только ведьма Джуди. И то лишь потому, что в её возрасте кровь уже совсем едва-едва по организму циркулирует. Она поправляет подол своего ситцевого платья в цветочек, подливает Хвану виски (сама не пьёт, кстати) и снова переключается в режим врачебной экспертизы:       — Энигмы явление редкое и не изученное до того, что даже в научных трудах о них упоминается лишь как об отклонении от нормы. Потому-то простым обывателям о них ничего не известно: кто-то судачит и приписывает им мистические способности, а многие терапевты по старой памяти идентифицируют всех «без запаха» бетами.       Рыжая Борода обиженно поджимает губы, но не перебивает. Обсуждать Феликса в его отсутствии Хёнджину определённо не нравится, как и в целом сам факт: они застряли в глуши, тачка не на ходу, а этот мальчишка внезапно стал звездой придорожного городка на три с половиной землекопа. Но любопытство берёт своё, а приятная свежесть после душа и алкоголь притупляют желание возмутиться, мол негоже за спиной толкать такие речи о его… его… додумать определение не успевается, потому что деревянные половицы поскрипывают под чужими шагами, а присутствие Феликса ощущается действительно не столько по запаху, сколько по изменившейся атмосфере.       На старуху Джуди это, впрочем, влияния не имеет никакого. Она похлопывает по зашарпанной диванной обивке и отодвигается, уступая своё место рядом с Хваном. Почему они вообще все до сих пор здесь?! Молли гремит витражным стеклом в дверцах допотопного серванта и достаёт ещё один бокал, пока все выжидательно глядят то на оккультистку, то не предмет её доклада.       Да, поводов на потрепаться они, конечно, жителям этого городка обеспечили на полгода вперёд. Но Феликс выглядит абсолютно расслабленным — свежий запах фиалок лишь слега щекочет ноздри, когда он усаживается рядом и жмётся теснее под бок. И это что-то на уровне инстинктов — ему не страшно, но лучше держаться ближе к «своим». От этой мысли у Хёнджина тепло между рёбер расплёскивается. Или это виски…       — Прости, милый, мы снова говорим о тебе… точнее… о таких, как ты.       В тоне Джуди нет ничего уничижительного — банальная констатация фактов, приправленная добродушием улыбки. Тонкие губы изламываются чуть заметной кривой на лице, морщинистая рука накрывает феликсовы скрещенные замком пальцы — старая ведьма Джуди будто разрешения спрашивает. Он лишь кивает, мол продолжай, и наблюдает, как янтарь напитка заполняет резной рокс на низком столике.       Поел бы хоть для начала!       Кто-то из бабулек принёс кукурузные лепёшки и сыр, едва заслышав новость о том, что приезжие остаются (сплетни тут расходятся как малярия в тропиках). Рыжая Борода приволок свежих овощей со своего крошечного клочка земли, именуемого местной фермой. Располовиненные томаты не лучшая закуска, но Хёнджин протягивает Феликсу лепёшку и укладывает поверх сыр и огромный кусок сочного помидора. Запах от них умопомрачительный… мог бы быть. Если бы не сидящий по левую руку Феликс.       — Энигмы устойчивы к феромонам других людей, и для большинства сам энигма ничем не пахнет, — лекция продолжается, а Хван усмехается, затягиваясь фиалковым ароматом с мокрых волос Феликса. Ну-ну, не пахнет! — При этом их феромоны ощущаются гораздо сильнее прочих, но действуют так же, как и феромоны альфы или омеги, только в том случае, если у партнёра есть хоть маломальский интерес. Так что, отвечая на твой вопрос, Бобби, наша Молли смогла бы потечь от энигмы, только будь он женщиной. Вторичный пол тут, знаешь, что шло что ехало!       У каждого свои вкусы — Хёнджин не осуждает, но…       — А как же…       Он пытается прикинуть хер к носу, пока Феликс звучно причмокивает и уплетает за обе щёки импровизированный сэндвич — словно не про него говорят. Хёнджин силится срастить вчерашнюю реакции грымзы Молли, волну феромона Феликса, которой самого Хвана чуть к порогу не припечатало. До кучи приплюсовывает собственные мокрые трусы, феликсово Я умею быть убедительным и… и всё равно не догоняет.       Не догоняет, почему сейчас из всех здесь собравшихся он один так явно ощущает на себе это лёгкое изменение — в аромат фиалок вплетается едва ощутимый дымок. Феликс волнуется? Если и так, то виду не подаёт.       Ведьма Джуди выглядывает из-за притихшего Феликса и ласково, почти по-матерински усмехается:       — Скажем так, если бы Молли не хотела сдавать вам номер, то никакие феромоновые трюки её не убедили бы. Именно из-за них она и не хотела вас пускать поначалу — его ж не почует только мертвец! Но нашу Молли убедила нужда в деньгах и любовь к хорошему виски, которое в этой дыре не найдёшь.       Звучит всё ещё не особо убедительно и на неозвученный вопрос Хёнджина никак не отвечает. Он отхлёбывает дорогущий виски, грымза Молли бубнит в ухо Фермеру Так-то, понял. А Джуди добивает совсем, знаете ли, не медицинским «диагнозом». Как гвоздик по шляпку в крышку хванового гроба вгоняет:       — Ну а ты, альфа, потёк от него, потому что он тебе с первого взгляда понравился.       Вот и весь фокус. И никакой магии! Но…       Но щёки Хёнджина краснее вина. Уши кстати тоже. Да и грудина под рубашкой едва ли не полыхает — наверняка по коже ползут уродливые багровые пятна, пока Феликс сидит рядом и закусывает изнутри губы, чтобы не лыбиться от уха до уха, словно только этого вердикта и ждал, позволяя разбирать себя на составляющие при незнакомцах. Хван глотает ртом воздух, запивает свой позор алкоголем из чужого бокала. Феликс к своему напитку так и не притронулся, но левую бочину аж печёт от жара его тела, а в ноздри забивается удушающий запах фиалок. Чистейший цветочный концентрат!       Кто-то здесь ну о-о-очень доволен собой.       И Хван честно завидует Феликсу — его аромат из всех присутствующих ощущает только он, тогда как шоколадное фондю с кайенским перцем буквально расплывается по небольшому пространству фойе, разгоняемое лопастями жужжащего вентилятора и окутывая всю разношёрстную компашку. Старушки тихонько посмеиваются в свои опустевшие бокалы, грымза Молли откровенно прыскает в кулак Кровать мне только не угрохайте ночью, а усач-механик как-то тоскливо вздыхает. Хёнджину, кажется, снова пора в душ: сыреют у него не только ладошки, но только они — от стыда.       И лишь Рыжая Борода недоумевающе потирает рябую щетину на щеке:       — А я думал, вы давно того… ну это… пара.

***

      Остаток вечера Феликс развлекает собравшихся игрой на гитаре. И выглядит при этом абсолютно в своей тарелке — ему нравится внимание, нравится выступать для других, но ещё больше… ладно, Хван дурак и всё такое, но почему-то внутри заевшей пластинкой играет лишь одна мысль: Феликсу плевать и на эту заминку в планах, и на детальный разбор его природы, ему просто в кайф вот так сидеть, бренчать на гитаре, мурлыкать под нос свои песенки и ощущать на себе пожирающий взгляд Хёнджина… а оторваться у Хвана просто нет сил.       За вторую ночь Молли с них денег не взяла, но впрягла Хёнджина вместе с бородатым Бобби смотаться в единственный универмаг за подобием ужина. Компания Рыжей Бороде уж явно не столь сильно нужна, а вот проветрить помещение от хвановых феромонов не помешало. И он так торопился вернуться, что в корзину летело первое попавшееся с полок дерьмо. Бекон из полиэтиленовых упаковок, замороженная пицца, кукурузные чипсы и диетическая кола для Джуди. Феликсу он купил пончиков. С сахарной пудрой и шоколадной начинкой. Просто потому что захотелось.       В их отсутствие усач-механик свинтил в закат (Хван надеется, чинить его Корвет), оставив после себя только лёгкий флёр омежьего феромона — запах бабблгама быстро выветривается и сменяется тяжёлым табачным смогом владелицы мотеля. Грымза Молли, видать, молодость вспоминает: подпевает с одной из старух, пока вторая уже похрапывает, не попадая в такт. Феликс, занявший кресло Рыжей Бороды, наигрывает Like a Rolling Stone Боба Дилана и подмигивает зависшему в дверях Хёнджину.       На нём обыкновенная растянутая футболка и те самые джинсовые шорты, что были в день их знакомства. Подсохшие волосы чуть подкручиваются у кончиков, а последние солнечные лучи, прошмыгивающие в немытые окна фойе, золотят топорщащийся пушок на манер нимба. Воистину ангельское свечение.       Хван продолжает залипать, даже когда Бобби забирает мешки из его рук, чтобы выставить на стойку «администратора» скудный продуктовый набор и всучить ведьме Джуди её колу. Молли отвлекается от пения — так и норовит подлить вискаря местной оккультистке.       Феликс бренчит по струнам, выуживая разнообразие звуков из своей потёртой гитары, и напевает с присущей его глубокому голосу хрипотцой:       How does it feel to be on your own       With no direction home like a complete unknown       Like a rolling stone?       Последний припев Хёнджин, сам того не замечая, тянет вместе с ним. И всё также безотрывно глядит в глаза, постепенно утопая в запахе фиалок и непередаваемом чувстве тоски.       Тоски по тому, чего никогда не испытывал, но до жути скучаешь.

***

      — Держи спину прямо, ты же альфа!       Ему тринадцать и с этих пор тыжеальфа становится причиной и оправданием для всего. Отец с облегчением выдыхает, из списка внеклассных активностей вычёркивается рисование и танцы. Отныне только спорт, занятия с репетиторами и подготовка к поступлению в один из лучших ВУЗов, чтобы…       — Там из тебя сделают достойную замену мне в нашем бизнесе.       Производство консервов и торги на бирже — не главное увлечение Хёнджина, но где-то на рубеже совершеннолетия теряется связь с тем кто я и чего я хочу. Остаётся отцовское надо и мамино почти оправдывающееся так принято.       Его однокурсник, Джошуа, родом из Нью-Мексико. Он мечтательно болтает о виноградниках и домашнем вине. Хёнджин представляет палящее солнце Среднего Запада и увитые лозами плантации. И совершенно не представляет себя в офисном костюме в кожаном кресле на сорок седьмом этаже World Trade Center.       Прыщавая Джиллиан из параллели пахнет карамельным сиропом и рассказывает, что её отец владеет половиной Манхеттена. Мать Хёнджина — рассказывает, что омегу лучше выбирать среди девушек. Мотивация они более покладистые не самая убедительная, и Хван впервые приводит в дом кого-то для знакомства с родителями. Джош снова болтает про те самые виноградники, а мать нервно постукивает ногой под столом, пока отец молча дожёвывает стейк.       Хёнджин не видел Джоша после выпуска. Зато он каждый день видит, как солнце вбивается изломами лучей между высоток на Нижнем Манхеттене. Он ничем не руководит, только учится — в основном у отца. Метод кнута и пряника, где кнут становится продолжением руки, а пряники в виде рождественского бонуса и дополнительных выходных на похороны и свадьбу достаются лишь тем, кто выполняет план.       Хван знает всё о бюджетном дефиците и повышении налоговых ставок и совершенно ничего о себе.       — Пора бы кого-то тебе подыскать…       Мама вербует в ряды порядочных семьянинов, сватает всем подружкиным дочкам, потихоньку начинает коситься в сторону омег-мужчин. Хёнджин косится в сторону люстры и думает, насколько у неё надёжное крепление? До восьмидесяти килограммов выдержит?       Он не жалуется на жизнь. Он покупает Корвет после первого повышения и не увольняет ту секретаршу-бету, которая допустила ошибку в отчёте и ещё одну, пострашнее — не дала его коллеге. Альфе.       — Тебе двадцать семь, ты руководитель и должен вести себя подобающе.       Говорит отец и увольняет ту бету после очередной жалобы кого-то из управляющего состава. Кого-то из альф… Хёнджин хочет уволиться следом, но вместо этого весь свой протест выражает в банальном На свадьбу к Билли я поеду сам, на машине.       Хёнджин не плохой и не хороший. Он — никакой.       Он понятия не имеет, чего он хочет и для чего он живёт. Но явно не для того, чтобы руководить поставками консервированного дерьма в Воллмарт. И ещё меньше он хочет вникать в причины обвала индекса Доу Джонса и почему теперь они, по словам отца, в жопе. Только консервы их и спасают.       Хёнджина вот, например, спасает от петли его Корвет, застрявшая в магнитоле кассета Рика Эстли и случайная ошибка в маршруте, что привела его на трассу 66.

***

      И Феликс…

***

      У него снова сахарная пудра в уголке рта, а пиздёж из серии Сладкое я вообще-то люблю на завтрак теряется в липких причмокивающих звуках и слизывается языком с измазанных шоколадной начинкой губ. Хёнджин в этих звуках вязнет, залипает на губы и абсолютно теряет контроль — ведьма Джуди шумно пыхает носом и просит Молли открыть все окна, пока они тут не задохнулись.       Гитара в чехле подпирает сервант. Рыжая Борода тащит из подсобки разогретую в микроволновке пиццу и опять не вдупляет, почему все смеются. Понимает только, что над Хваном.       Честно? Максимально плевать!       Ему наливают ещё виски, но пьянеет он и без порции горячительного. У него под боком Феликс стирает белую пудру из уголков подушечкой большого и… матерь божья святые угодники… он реально облизывает свой палец! Хёнджин сейчас чокнется.       — Да прекрати ты его изводить! За химчистку дивана сам платить будешь!       Грымза Молли бросает строгий взгляд на Феликса и вытаскивает своё грузное тело с одного из кресел, чтобы пойти проводить старушек. Как выяснилось, это её тётушки. Обе омеги, и нет, они не сёстры. Видимо, гомосексуальность по первичному или вторичному полу передаётся наследственно. Хёнджин делает пометку на полях — спросить об этом оккультистку Джуди, пока и она не ушла, но тут же забывает.       Потому что… Феликс.       Он так сладко зевает, потягивается, оголяя полоску живота над поясом шортов, и расслабленно мурчит под ухом:       — Я устал. Пойдём спать?       Аж крахмалом с простыней запахло.       Бобби кивает на пиццу, но Хёнджин уже поднимается на ноги. Допивает остатки виски одним большим глотком и подаёт руку разморённому Феликсу. От тепла его пальцев, от запаха фиалок с лёгким отголоском лесного костра в голове плывёт, а бельё… чёрт, кажется, скоро это войдёт в привычку… в общем, диван не залил — уже хорошо.       Скрип половиц, за спинами остаётся тихий шелест смеха и улюлюкающее Будьте потише (это Молли, она всё ещё грымза, но в целом даже забавная). Лестница на второй этаж, к номерам. В голове набатом бьёт осознание — этой ночью они снова будут спать вдвоём, только теперь Феликс знает, что…       — Ты мне действительно нравишься. Просто хочу уточнить.       Это глупо и совершенно по-детски. Хёнджин не оборачивается и бурчит скорее в темноту коридора, нежели ему. Но Феликс слышит — он покрепче перехватывает его пальцы и тянет к себе. Бодает лбом в зашеек и опаляет горячим шёпотом кожу, прожигая до позвонков:       — Ты мне тоже. Просто хочу уточнить…       Дразнится.       Хван оборачивается, ловит тепло чужого тела в плен объятий и накрывает губы Феликса своими, даже не дойдя до…       — Хоть бы до номера дошли, а!       Доносится откуда-то с первого, но Хёнджин едва ли может расслышать. Феликс целует его — сам, напористо, с языком и совершенно дико. И это восхитительно настолько, что аж уши закладывает.       В голове салюты похлеще, чем на День Независимости. Внутренняя псина устраивает родео — носится в клети из рёбер и нетерпеливо рычит. Под ладонь ложится металл дверной ручки. Хван утягивает их двоих в тесноту мотельного номера и отрезает одним хлопком двери от всего внешнего.       Между висков перекати поле, между булок — откровенно хлюпает. Его валят лопатками в постель, и альфа не противится. Не потому что ему в плечи упираются небольшие ладони, коленки бестактно расталкивают в стороны, а комнатушка полнится запахом выжженной до пепелища земли и распускающихся на ней фиалок. Запахом энигмы.       Нет, не поэтому, а потому что…       — Фели-и-икс…

***

      — Чего ты хочешь, Хёнджин?       Слова — кленовый сироп, с одной лишь разницей… Под ним не мамины блинчики, а обещание вечного-бесконечного и звенящая сталь скрытой угрозы. Впервые открыться кому-то по-настоящему — страшно, а Хван всегда был на шаг позади своей истинной природы, сдерживая зверя за метафорический поводок. Так учили, так принято…       — Тебя.       Короткое, ёмкое. Два слога, что падают камешком в пустоту ночи. Напротив чужое лицо и глаза — две кармические бездны. Феликс нависает сверху, придавливая своим весом к мотельной койке. Хёнджин хочет на ней примерно сдохнуть. В груди клокочет и пульсирует, под ним всё плывёт. И это уже нихрена не метафорически. Возбуждение нарастает и заполняет всё тело до краёв, того и гляди расплещется. В ушах гул самолётной турбины, и сдерживать себя — Феликс предательски шумно тянет воздух с кромки волос и поддевает носом мочку уха — невыносимо.       Он издевается!       Хёнджин кусает губы, сжирает миллиметры кипяточного воздуха между ними своими попытками в дыхание. Правда выходит наружу сиплыми выдохами:       — Хочу, чтобы ты перестал сдерживаться. Просто… будь собой.       Будь со мной… сегодня… всегда… проглатывается с липкой слюной и привкусом односолодового виски. Озвучивать нет нужды, потому что Феликс это чувствует — в непроглядной тьме чужих глаз вспыхивают звёзды.       Да, вот так просто, пацан, тебя выбирают не за запах или мягкую хрипотцу в голосе, и даже не за разнобой пестрящих веснушек на миловидном лице. Хёнджин выбирает эгоистично — ту свободу, которая течёт по собственным венам рядом с ним, с Феликсом. Выбирая другого, он выбирает себя. И ему нужна ответная честность.       Феликс разводить его ноги шире, вклинивается между, потираясь о член Хёнджина собственным откровенным стояком через слои одежды, и мурлычет куда-то в зашеек. Оставляет на коже поцелуи и намёк на просьбу, в которой от просьбы лишь сладость растянутых гласных:       — Тогда я попрошу тебя о том же — не сопротивляйся себе.       Между строк угадывается отчётливое — сдайся мне, давай пойдём ко дну или взлетим вместе.       Альфа внутри покорно склоняет морду, готовый выполнить любую команду. Фантомный поводок натянут до предела, а Феликс покусывает мочку, слюнявит ухо и жарко шепчет:       — Можно я тебя поцелую?       И тут же отстраняется после короткого Угу.       Вес чужого тела пропадает, Хёнджин готовится возмущаться, но слышит, как вжикает молния джинсов. Отсыревшая тряпка вместе с непривычно пропитанным смазкой бельём ползёт по ляжкам. Член шлёпается о низ живота, а его ноги снова расталкивают, стоит только одежде приземлиться за периметром кровати.       Феликс подхватывает под коленями, впивается ногтями в кожу, приподнимает бёдра Хёнджина и щекочет чувствительную кожу на внутренней стороне кончиками волос. Склоняется всё ниже и ниже… и…       Какой же… позор? восторг? Это просто разрыв шаблонов в башке и звенящее, вибрирующее во всём теле, предвкушение от того, как восхитительно горячо Феликс дышит рядом с его раскрытой промежностью, целует покрывшуюся мурашками кожу и выдыхает совсем близко столь внезапное и откровенное:       — Хотел попробовать тебя на вкус с той ночи в кабаке, когда ты впервые потёк. Твой запах сводит меня с ума.       Бля-я-ять…

***

      Он не на вкус пробует — он словно сожрать пытается. Внутри всё горит и переплавляется по третьему кругу, между стенок вклиниваются пальцы, растягивая и подготавливая (Хёнджин дальше думать не может, потому что вот-вот кончит только от ласк), между пальцами — юркий язык. Феликс рычит и чавкает, и совсем непонятно, кто из них двоих оголодавшая псина.       Простыни под ними мокрые — слюни, смазка, пот… воздух в комнатёнке спёртый и такой густой, что хоть на куски нарезай да на хлеб намазывай. Хван вскидывает бёдра и рвёт зубами угол наволочки — клыки давно прорезались, а во рту уже нет живого места и привкус железа горчит на корне языка. Но Феликс продолжает над ним издеваться.       Пальцы утыкаются до упора, чуть подгибаются внутри — Хёнджина простреливает вдоль хребта и выгибает дугой над матрасом. Ступни сводит судорогой, колени дрожат, правая нога вот-вот откажет, а Феликс…       — Какой же ты дикий и вкусный!       Жарит дыханием его промежность и снова припадает своим жадным ртом. Хёнджин сипло хрипит и глотает крупицы кислорода. Голову давно затянуло, по телу разливается волнами тепло и третий оргазм он не вывезет. Феликс слизывает смазку, кончиком языка щекочет мошонку, поднимаясь выше, и касается своими огромными губами у основания члена.       — Феликс, пожалуйста…       Хван впивается руками в плечи, пытается притянуть к себе и, хвала всевышнему, Феликс почти не сопротивляется. Он мажет поцелуями по всей длине, чуть задерживается у головки — Хёнджин жалостливо всхлипывает и душит их двоих запахом топлёного шоколада, пока язык Феликса играется с уздечкой и обводит по кругу чувствительную головку, слизывая капли семени от прошлого оргазма и новые… Хван течёт со всех сторон, ему за это совершенно не стыдно.       Ещё один невесомый поцелуй — током аж до яиц пробивает. Хочется нетерпеливо толкнуться между губ и кончить в этот умопомрачительный рот — позорно и самозабвенно. Но…       — Феликс, я хочу тебя… внутри…       Он никогда не думал, что скажет это, но вот они здесь. Феликс сбрасывает с себя одежду и стягивает рубаху с Хёнджина. Собственное тело — уставшее и разморённое, как подтаявший парафин свечи, прямо так бери и лепи что вздумается — растекается по кровати. А входная дверь мотеля гремела витражами, кажется, уже дважды (если Молли ушла спать в гараж к усачу, то в этом нет их вины).       Когда груди касается чужая словно наэлектризованная кожа, и собственные соски ощущают лёгкое прикосновение феликсовых — крошечные бусины так ювелирно точно прокатываются и замирают аккурат над его затвердевшими и такими чувствительными — у Хёнджина последние извилины отрубаются. Остаётся только лапать за плечи, впиваться в лопатки, прижимая к себе, и оплетать ногами вокруг талии.       И скулить… скулить получается лучше всего.       Он звучит слишком отчаянно и нуждающеся, но на это плевать — Феликс протяжно рычит над ухом, клацает челюстью и пытается вклиниться рукой между их тел, чтобы направить себя. Головка его члена утыкается в растянутое колечко мышц — Хёнджин готовится отъехать прямо так. Просто Феликс… он невозможный!       — Хёнджинни… потерпи. Я…       Ох ты ж блять! Это вам не пальцы, однако!       По ощущениям Хвана сейчас разорвёт. Он закусывает губы, пыхтит и пытается расслабиться, но Феликс… чуть больше, чем ожидалось. Стенки растягиваются под давлением. Феликс сосредоточен до кривого излома между бровей и флёра лёгкой гари в тонком фиалковом аромате. От его феромона, от чувства заполненности, от этой сокрушительной близости Хёнджин не сдерживается.       Из уголков глаз скатываются горячие слёзы, чертят полоски к вискам и затекают в уши. Феликс глядит на него со смесью страха и возбуждения — зрачки расширены до аномального, во взгляде столько тревоги и заботы, что хоть ложкой её жри. Какой же он…       — Сильно больно?       Шёпот дребезжит волнением. Хёнджин улыбается через слёзы и тянет его к себе. Целует в щёки, в нос, тычется слепо в губы. Приглушённо мурчит:       — Сильно приятно…       Феликс впивается кусачим поцелуем, толкает бёдра вперёд. Мокрый шлепок — из лёгких будто весь кислород выбивают. Хёнджин охает и проваливается в собственную бездну.

***

      Он барахтается где-то на краю бессознательного. Феликс вколачивает его во влагу простыней, душит феромонами (фиалки уже в башке проросли, ей-богу) и требовательностью поцелуев. Держит крепко, не давая провалиться в нирвану, обхватывает бесполезно набухший узел правой, а левой фиксирует под коленом. Хёнджин уже не ощущает ни пространства, ни времени — только томящее чувство, что разливается внутри: третий оргазм маячит морковкой у носа, а шевелиться, чтобы его хоть как-то приблизить, нет сил.       Феликс его затрахал. В самом прямом смысле этого слова.       — Устал?       Небрежность шёпота и лёгкость насмешки. Между ними разница лет шесть, не больше, откуда в нём столько энергии и прыти? Хёнджин жмурит веки — под ними звёзды веснушек на самодовольном лице, словно на изнанке отпечатались. Хочется сохранить эту картинку навсегда.       Феликс замирает. Поцелуи-бабочки, губы порхают у лица, язык слизывает испарину пота и подсохшую соль у висков. Хван ощущает, как внутри пульсирует крепкий член, собственный сжат в чужой ладони у основания. Подушечка большого дотягивается до головки, ленивое прикосновение — стенки сокращаются непроизвольно, а Феликс взрыкивает и толкается со всей силы.       Глубоко, резко. До хлёсткого шлепка и несдержанного стона, что сцеловывают с хвановых губ, алчно присваивая себе.       — Джинни, ты… я… блять!       Он обрушивается сверху. Толчки короче, шлепки звонче. Нутро горит, будто кипячёным оловом заливаемое. Хёнджина раскатывает по матрасу с каждым движением — не физически.       Феромоны Феликса сходят с ума, они проникают под кожу, словно в каждую клетку забиться пытаются. Запах гари, пепел костровища — Феликс роняет голову ему на плечо и мелко трясётся — и между этим всем цветут цветы. Феликс счастлив, а его природа термитами въедается до костей, но Хван не противится. Принимает…       Принимает всё до последней капли, пока Феликс изливается в него и впивается зубами миллиметрами ниже брачной железы.       Мазила!       Хёнджин отчаянно скулит, сжимается на его члене, выпускает ответно бушующую волну феромона (Феликс реагирует слишком ярко: рычит и клацает зубами, словно сожрать силится) и кончает следом.       Мир погружается во тьму и только смешанные запахи окутывают словно плюшевым покрывалом, пока Хван тонет — в ощущениях безграничного счастья, в созвучии рваного, на двоих поделённого пульса… в любви?.. в чём-то, что ширится и ломает изнутри рёбра, заставляя крепче сжимать мальчишку в своих объятиях и выстанывать его имя как мольбу.       — Фели-и-икс…

***

      Уже засыпая, Феликс обвивает руками поперёк грудины, жмётся ближе, тычется носом в покоцанную шею и неразборчиво бормочет:       — Хёнджин?       — М?       — Спасибо, что нашёл меня.       Тогда на трассе 66, в этой дерьмовой жизни, в желании сбежать от себя — Хван не уточняет. Он только вплавляет в себя измотанное горячее тело энигмы и трётся щекой о макушку, путая между собой их запахи.       Кто кого нашёл — непонятно…