violetă

      Себастьян стоит у колонны, сжимая в пальцах бокал с виски, который он даже не собирается пить — алкоголь был просто поводом занять руки, чтобы не сжимать их в кулаки от духоты в этом огромном павильоне, усеянном искусственными цветами. Он смотрит на Энтони через толпу: тот смеется, запрокинув голову, и хлопает какого-то продюсера по плечу с такой силой, что у того колышется плешь. Стэн почти улыбается — почти, потому что улыбка съеживается в уголке губ и сразу гаснет, как только Маки ловит его взгляд и поднимает бокал в безмолвном тосте.       Он не любит эти вечера — слишком много света, слишком много лиц, которые хотят что-то от него получить: автограф, селфи, номер агента или хотя бы неуместный брошенный взгляд, который можно продать таблоидам. Он чувствует чужое внимание кожей, как липкую паутину, и машинально поправляет воротник смокинга, хотя тот сидит идеально. Волосы по плечи, оставшиеся после съёмок, зализаны назад, но некоторые пряди всё равно умудряются упасть на лоб. Мужчина отбрасывает их назад резким движением, которое выдает его раздражение. В углу играет квартет, но музыка кажется ему фальшивой — как и большинство улыбок в этом зале. Он делает глоток виски — наконец-то — и чувствует, как обжигающий теплый яд растекается по груди, возвращая ему способность дышать ровно.       Кто-то из знакомых актрис его возраста пытается поймать его взгляд через плечо — Себастьян замечает это краем глаза, но не поворачивает головы, делая вид, что рассматривает люстру, потому что ему лень тратить слова на вежливый отказ. Его пальцы бездумно крутят край бокала, и он вспоминает, как час назад сидел за столиком перед сценой, слушая, как объявляют победителей разных актёрских номинаций, и думал:       — Маки, ты идиот, ты должен был выиграть. Ты же играл лучше всех…       А теперь он здесь, в этой толпе, потому что Энтони вытащил его прямо из зала после окончания церемонии, сказав, что друг похож на труп и ему нужно проветриться в компании красивых женщин и бесплатного бара. Себастьян тогда усмехнулся, но пошел.       Он смотрит в зал и видит море лиц, но ни одно не задерживается на сетчатке дольше секунды — все они сливаются в одно серое пятно, как кадры из собственных фильмов, которые он пересмотрел столько много раз, что уже перестал различать. Себастьян думает о завтрашнем рейсе обратно в Нью-Йорк, о пустой квартире, о том, что холодильник, скорее всего, снова пуст, а ещё о том, что надо бы позвонить Эвансу и договориться о встрече, но он отложит это на потом. Как всегда.       Плечи чуть напряжены под дорогой тканью, а пальцы сжимают стакан с излишней силой — привычка сдерживать себя, когда внутри ворочается что-то дикое. Он замечает, как несколько молодых актёров оборачиваются, узнав его, но никто не решается подойти, и это устраивает его больше, чем череда глупых вопросов о «Марвел». Себастьян выдыхает и на мгновение прикрывает глаза. Он открывает их через время, только картинка не меняется: снова видит зал и слышит смех и ложь, скрытую в каждой дежурной фразе. Здесь, среди блеска и мишуры, он чувствует себя неуязвимым именно потому, что ему нечего доказывать этим людям.       Стэн старается сдержать тяжёлый выдох, когда лавандовый свет софитов отражается в бокале с виски, ослепляя, и он не думая ставит полупустой бокал на поднос проходящего мимо официанта. Вечеринка продолжает течь своим чередом: звезды трутся локтями, делают селфи, пьют шампанское, а он стоит в тени колонны, ощущая себя статуей, которую забыли вынести из зала. Себастьян замечает, как одна из начинающих актрис бросает на него откровенно раздевающий взгляд, пооткровеннее той, что смотрела на него пару минут назад, и в ответ лишь приподнимает бровь, возвращаясь к созерцанию экстерьера вокруг — лень флиртовать, лень играть роль галантного кавалера, когда внутри зреет раздражение от пустых речей вокруг.       Он снова думает об Аннабель.       О том, как она ушла, даже не хлопнув дверью, просто растворившись в чужой жизни, и странное облегчение смешивается с глухой злостью на самого себя за то, что ему всё ещё не всё равно. Уоллис сделала свой выбор, предпочитая молодого ухажёра, с которым у неё должна была быть скоро свадьба, Стэну. Уоллис сделала свой выбор, как и Себастьян, отказавшийся от той, ради которой был готов поменять свои принципы и когда-нибудь жениться.       Только «когда-нибудь» Аннабель не устроило, и мужчина винить её в этом не мог, хотя задетая гордость внутри так и наровила сделать это.       Гул зала внезапно меняет тональность, и он замечает, как к нему подходит Маки. Товарищ склоняется к его уху и шепчет:       — Пойдем, Финчер хочет с тобой познакомиться.       Себастьян мотает головой, потому что не хочет сейчас быть чьим-то трофеем, который показывают на светских раутах. В конце концов, где-то здесь ходил Питт, которого Дэвид так любил.       Энтони не наседает и решает отойти, и Стэн знает, что тот вернётся через пару минут. Менее трезвый, более весёлый, но вернётся. Мужчина делает вздох и переводит взгляд на выход на балкон, на который он всегда выходил, когда был в этом зале. Стеклянные двери распахнуты, и оттуда тянет прохладным апрельским ветром с улицы, смешанным с запахом дождя и символом Луизианы — магнолией. В глубине души Себастьян знает, что уже давно не должен здесь находиться, что его место — в какой-нибудь грязной забегаловке, которые он стал посещать после расставания с Уоллис, но контракт есть контракт, и он платит за свою свободу ровно столько, сколько готов терпеть подобные сборища.       Маки возвращается без предупреждения и просто оказывается рядом, хлопая ладонью по плечу Стэна с такой силой, что тот едва заметно качается вперед. Удар по плечу какого-то продюсера некоторое время назад и рядом не стоял.       — Ты своей кислой мордой народ распугиваешь. — Голос Энтони как всегда громкий, а на его лице расплывается широкая улыбка. По нему и не скажешь, что он проиграл в номинации, о которой в своё время трезвонил не переставая. Хотя, наверное, в этом был весь Маки — не унывающий и умеющий радоваться мелочам.       Себастьян отвечает коротким и хриплым смешком и поворачивается к другу, чувствуя, как напряжение в плечах чуть спадает от одного только его присутствия.       — А ты, я смотрю, не унываешь, хоть статуэтка и уплыла к Шаламе, — парирует он, и в его голосе слышится та самая колючая, но теплая насмешка, которую он позволяет только самым близким.       Энтони закатывает глаза, жестом подзывая официанта, и берет с подноса два бокала с чем-то янтарным, вручая один Себастьяну. Даже такой опытный в алкоголе человек как Стэн не понимает, что за напиток ему вручили.       — Да ладно, какая теперь разница? Я всё равно сегодня в выигрыше, потому что могу позволить себе напиться и не думать о том, что у меня, как у некоторых, самолет в… Пол пятого, ты сказал?       Мужчины посмеиваются и одновременно делают по глотку. Когда бокалы оказываются на линии груди, Маки решает оглядеть толпу подобно тому, как это только что делал Стэн, пока тот сам осматривает друга. У того морщинки у глаз и легкая седина в бороде, которую Энтони пытается скрыть, и это почему-то заставляет Себастьяна осознать, что ближе этих самых морщинок он никого не знал. «Сокол» был с ним на съемках, был с ним, когда он названивал ему в три ночи в пьяных попытках рассказать о расставании с Уоллис. И точно также через какое-то время сам Стэн был с Маки: и когда тот развёлся с любовью всей своей жизни, и когда один из его сыновей невзначай назвал чужого мужчину папой.       — Ты звонил мне вчера, — кивает сам себе, вспоминая прошедший день. — Я слышал гудки, но был в душе, а потом забыл перезвонить. Извини. — Он говорит это почти небрежно, но в его тоне проскальзывает тень искреннего сожаления, потому что он знает, что Энтони волнуется, даже если не показывает это, и звонить просто так явно бы не стал.       Маки усмехается и качает головой, делая еще один глоток, и его взгляд на мгновение становится серьезным, почти пронзительным.       — Забей. Уже неважно, раз я даже не помню. Главное, сейчас ты здесь, а не где-то в баре.       Стэн отводит взгляд в сторону, чувствуя укол вины и подтекст в чужих словах, попутно изучая отражение огней в гладком полу, и думает о том, как легко Энтони его читает.       — Я в порядке, правда. Просто устал как собака, — отвечает он, и его голос звучит ровно, хотя внутри что-то сжимается от понимания, что он не совсем честен сейчас даже с лучшим другом. Не то, что с самим собой.       Они стоят бок о бок, наблюдая за толпой, и Себастьян ловит себя на мысли, что в этом хаосе он чувствует себя почти защищенным, когда рядом есть кто-то, кто не пытается его использовать или разгадать. Энтони меняет тему и рассказывает о своем новом проекте, о какой-то драме, которую сейчас снимают в Атланте, и Себастьян слушает вполуха, кивая в нужных местах, хотя его мысли уже уносятся куда-то за пределы этого зала, к апрельским дождям, которые обещают завтра в Нью-Йорке.       — Может, ну его, твой рейс завтра? Останешься здесь на пару дней, отдохнем с тобой. Как раньше, — спрашивает Маки, и в его голосе слышится неподдельное любопытство, смешанное с привычной заботой, которую он никогда не показывает открыто. Стэн пожимает плечами, чувствуя, как смокинг чуть давит под подмышками, и думает о том, что, возможно, он действительно задержится.       — Я подумаю. Время ещё есть, — кратко отвечает он. Мужчина замечает, как товарищ смотрит на часы, и знает, что тот скоро уйдет к своим людям, оставив его одного снова, но сейчас этот момент тишины между ними ценен больше любых разговоров. Себастьян делает еще один глоток, чувствуя, как алкоголь согревает изнутри, и позволяет себе на секунду закрыть глаза, чтобы запомнить этот звук — голос друга, смех за спиной, звон бокалов.       Однако задерживать друга рядом, тем более стоя с кислой миной, Себастьян совершенно не хочет, поэтому уже через несколько секунд он передаёт ему свой бокал и выдыхает:       — Пойду проветрюсь, — смотрит на толпу. — Когда это закончится?       Энтони хмыкает:       — Можем уйти уже сейчас, если хочешь.       Стэн благодарно кивает и пробирается сквозь толпу к выходу на балкон.       Тишина на балконе оказывается тяжелее, чем он ожидал, — город внизу пульсирует огнями, но звуки доносятся приглушёнными, словно через вату, и это почти обманчиво успокаивает. Себастьян опирается ладонями на холодные каменные перила, чувствуя, как ветер играет с прядями волос, выбившимися из зализанной причёски, и наконец позволяет себе глубоко вдохнуть, наполняя лёгкие влажным апрельским воздухом. Он смотрит вниз на крошечные фигурки людей, спешащих по своим делам, и в этом отстранённом наблюдении есть что-то почти терапевтическое — они не знают о нём, не ждут от него улыбки или автографа, и это даёт ему иллюзию свободы, которую он так редко чувствует в последние месяцы. Пальцы машинально гладят шершавый камень перил, и он замечает, как на его коже выступают мурашки от вечерней прохлады, но внутри всё ещё согревает виски, смешанный с усталостью и ещё каким-то алкоголем.       Он почти закрывает глаза, чтобы насладиться этой минутой одиночества, когда слышит звук открывающейся двери — лёгкий щелчок и шорох, который пробивается сквозь приглушённый гул вечеринки из зала.       Стэн не оборачивается сразу, давая себе время додумать, что это очередной загулявший продюсер или скучающий блогер, ищущий спасения от духоты, но шаги слишком лёгкие, почти неслышные, и это заставляет его всё же скосить взгляд через плечо.       Она появляется в проёме двери, и первое, что мужчина замечает — это цвет её платья, размытый лавандовым пятном в жёлтом свете из павильона, и этот оттенок почему-то режет глаза, вызывая мгновенную ассоциацию с полем цветов, которое он всегда обходил стороной.       Разглядеть больше Себастьян не пытается, потому что почти сразу он возвращает взгляд вперёд, делая вид, что не заметил её — ему совсем не хочется начинать вежливый разговор с незнакомкой, которая, скорее всего, узнает его и попросит сфотографироваться. Он слышит, как она останавливается в нескольких метрах от него, у самого края балкона, и в воздухе повисает пауза, наполненная только шумом города и далёкими аккордами квартета, которые доносятся из зала. Ветер снова шевелит его волосы, и он сдержанно отбрасывает упавшую прядь, чувствуя лёгкое раздражение от того, что его уединение нарушено, но в этой эмоции нет ни возникшей злости, ни настоящей досады — только привычное желание остаться невидимым.       Он краем глаза замечает, как девушка опирается на перила, и её платье слегка колышется от ветра, но он не смотрит прямо, упорно изучая огни внизу, словно они скрывают ответ на какой-то важный вопрос. Её волосы, каштановые, почти сливаются с темнотой, а бледная кожа выделяется в тусклом свете. Угадать её возраст тяжело, но Себастьян и без того отмечает, что она очень и очень молода.       — Ещё одна, которая надеется на случайное знакомство, — думает он.       Но она молчит, и это молчание — неловкое или осознанное — заставляет его на мгновение задержать дыхание, потому что Стэн не привык к тому, чтобы его оставляли в покое и не трогали просто потому что потому. Себастьян чувствует на себе её присутствие — не как взгляд, а как тень, которая занимает место в его периферийном восприятии, и это настораживает его больше, чем возможная открытая попытка флирта. Он медленно поворачивает голову, чтобы бегло посмотреть на неё холодным, почти безразличным взглядом, который скользит по её лицу и фигуре, не задерживаясь дольше секунды.       Мужчина понимает, что она действительно не смотрит на него. Всё её внимание сосредоточено на городе, и в этом есть что-то странное, почти неправильное — обычно все смотрят на него, а не вокруг, и это сбивает с привычного восприятия, заставляя его нахмуриться. Он отворачивается, решая, что лучше просто проигнорировать её, потому что у него нет ни сил, ни желания выяснять, кто она и что здесь делает, но воздух вокруг неё пахнет чем-то цветочным и сладким, и этот запах, смешиваясь с магнолиями, начинает раздражать слизистую — он чувствует, как внутри носа зарождается лёгкий зуд, предвестник аллергии, от которой он так и не нашёл спасения. Себастьян подавляет желание чихнуть, сжимая челюсти, и крепче опирается на перила, думая о том, что этот вечер становится с каждой минутой всё более невыносимым.       Он уже почти решает вернуться в зал, чтобы избежать этого цветочного соседства, но что-то в её неподвижности — в том, как она просто стоит и дышит, не пытаясь заговорить, — удерживает его на месте, как необъяснимая сила.       Себастьян видит боковым зрением, как она наконец чуть поворачивает голову в его сторону, и её волосы слегка касаются плеча, но она всё ещё не произносит ни слова, и это молчание становится тяжёлым, почти осязаемым, как тонкая струна между ними, которую никто не хочет трогать. Себастьян краем глаза замечает, как её пальцы сжимают перила — тонкие, с ухоженными ногтями, без единого кольца, — и это вызывает в нём мимолётную мысль, что она, возможно, так же ищет спасения от шума и фальши, как и он сам, но он тут же отбрасывает эту мысль, считая её слишком поэтичной и глупой.       Мужчина выдыхает, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло, и решает, что если она не заговорит в ближайшие секунды, он просто уйдёт, не сказав ни слова, — в конце концов, он не обязан быть вежливым с каждой случайной посетительницей балкона. Однако она по-прежнему молчит, и этот выбор — остаться в тишине или нарушить её — висит в воздухе, и Себастьян понимает, что она даёт ему возможность уйти без последствий, и это странным образом украшает её больше, чем любой светский трёп, который он слышал в зале за последний час.       И Стэн раздражается, когда ведомый непонятными силами, решается заговорить сам.       Он резко поворачивается к девушке всем телом, и в его движении читается вызов, который он сам до конца не осознаёт.       — Ну и долго вы собираетесь стоять здесь, будто меня здесь нет? — вопрос вылетает быстрее, чем он успевает его обдумать, и он почти сразу жалеет о нём, потому что звучит он слишком остро и грубо. В голове сразу же поселяется сожаление за нарушенное молчание, но отступать в любом случае поздно.       Она поворачивает голову, и его взгляд встречается с её зелеными глазами — спокойными, без тени наигранного восторга, и это на секунду сбивает его с толку, потому что он привык, что люди либо таращатся на него, либо нарочито отводят глаза без какой-либо золотой середины       — А что, здесь есть какой-то регламент с кем можно стоять, а с кем нет? — её голос с едва заметным акцентом звучит мягко, но с ноткой иронии, которая заставляет его нахмуриться, потому что он не привык к тому, чтобы его слова возвращали ему же с такой лёгкостью. Себастьян чувствует, как внутри него закипает глухое раздражение — не на неё, а на себя и на то, что он вообще ввязался в этот диалог, который обещает быть таким же пустым, как и все остальные разговоры в этом зале.       Он хмурится, чувствуя, как в носу снова начинает свербеть от запаха, который исходит от неё, и от этого цветочного облака, которое заполняет всё пространство вокруг, и он почти слышит, как внутри него закипает раздражение, которое он пытается подавить.       — Вы одна из тех, кто пришёл сюда, чтобы делать вид, что не знает, кто я? — Он говорит это с усмешкой, но в его глазах нет тепла, только холодное любопытство, смешанное с усталостью, которая делает его резче, чем он хотел бы. Она смотрит на него с лёгким наклоном головы, и в её взгляде мелькает тень насмешки, которая не задевает его, но заставляет напрячься — он не привык, чтобы его не боялись или не восхищались им, и эта обыденная реакция раздражает его до глубины души.       — Я знаю, кто вы, мистер Стэн, — говорит она скучающе. — Но это не значит, что я должна таять от одного вашего взгляда. Не переоценивайте себя.       Мужчина чувствует, как внутри всё сжимается от этой двусмысленности, потому что она признаёт его знаменитость, но отказывается падать на колени — буквально или нет, — и это вызывает в нём смешанное чувство досады и странного интереса, который он тут же давит в зародыше.       Он отворачивается обратно к городу, сжимая перила так, что костяшки пальцев белеют, и его мысли начинают метаться в привычных рамках цинизма — конечно, она не реагирует на него как на облупленного, потому что сама такая же. Наверняка, какая-то выстрелившая актриса, у которой фанатов за один фильм стало больше, чем у него за все двадцать лет насыщенных съёмок. Он представляет её на обложках глянца, на красных дорожках, с точно такой же отстранённой улыбкой, которую она демонстрирует сейчас, и это представление вызывает в нём горький вкус во рту, который он запивает ещё одним несуществующим глотком виски.       — Забавно, — произносит он вслух, не глядя на неё, но прекрасно видя боковым зрением, как она заинтересованно прищурилась.       — Что?       — Что вы выбрали именно этот балкон, чтобы спрятаться от толпы. Здесь обычно стою я, и это моё единственное убежище, но, видимо, сегодня вечером оно стало общественным достоянием.       Стэн старается, чтобы его голос звучал легко, почти шутливо, но внутри него бурлит злость на себя за то, что он вообще начал этот разговор, и на неё — за то, что она не вписывается в его привычную схему взаимодействия с людьми.       Она не отвечает сразу, и этот короткий промежуток тишины кажется ему бесконечным, как пауза перед дублем, который может пойти не по сценарию, и он почти слышит её мысли, хотя не знает их.       — Мое появление здесь абсолютно случайно. — Девичий голос становится немного мягче, хотя всё ещё сохраняет ту же ровную интонацию. — Решила просто развеяться, и «ваш» балкон оказался ближайшим местом, где никто не просит автограф.       Она поворачивается к нему полностью, облокачиваясь боком на каменные перила, и Себастьян чувствует, как её взгляд — оценивающий и спокойный — скользит по его профилю, и это вызывает в нём желание либо уйти, либо сказать что-то такое, что вернёт ему контроль над ситуацией. Он поворачивает голову, смотря на собеседницу сверху вниз, и в его глазах мелькает тень опасности, которую он так хорошо умеет демонстрировать на экране — холодную, безразличную, но с искрой, которая говорит о том, что он не прочь поиграть.       — Значит, вы ищете убежища от славы, — говорит он медленно, и в его устах слышится лёгкая насмешка. — Но находитесь на вечеринке, где каждый второй хочет стать следующим тобой. Иронично, не находите?       Она улыбается, и в этой улыбке есть что-то неуловимое — не насмешка, не кокетство, а просто признание того, что он прав, но она не собирается признавать это вслух, и это заставляет его на мгновение задуматься о том, что, возможно, он ошибся в своих предположениях. Однако он быстро отбрасывает эту мысль, потому что ему удобнее считать её одной из многих, и он чувствует, как прохладный ветер снова шевелит его волосы, принося с собой запах магнолий и её духов, которые уже начали вызывать в нём лёгкое раздражение в глазах.       Себастьян подмечает, как она слегка водит плечом, будто замёрзла, и это движение, почти неуловимое, вызывает в нём странное желание предложить ей свой пиджак, но он тут же подавляет его, потому что это было бы слишком по-джентльменски для человека, который не хочет связываться с незнакомками. Вместо этого он просто смотрит на неё ещё секунду, а затем переводит взгляд на дверь, ведущую в зал, где слышен смех и звон бокалов, и думает о том, что этот вечер становится всё более странным с каждой минутой, и, возможно, ему стоит просто уйти, оставив её одну на этом балконе.       Но он остаётся, сам не зная почему, и в этой нерешительности есть что-то почти юношеское, что он давно не чувствовал, и это раздражает его ещё больше, потому что Стэн не хочет признавать, что её спокойствие и отсутствие попыток понравиться ему зацепили его сильнее, чем любые уловки, которые он видел сотни тысяч раз.       — Ладно, — говорит он наконец. — Оставайтесь здесь, если хотите. Я не собираюсь уходить только потому, что вам вздумалось подышать воздухом.       Себастьян произносит это с лёгкой усмешкой, которая скрывает его внутреннюю борьбу, и снова поворачивается к городу. Ветер вновь дует в лицо, и мужчина прикрывает глаза на мгновение, позволяя себе просто дышать, надеясь, что этот день, полный фальши и раздражения, скоро закончится, а он сам сможет вернуться в свою пустую квартиру завтра с утра, где никто не будет смотреть на него с той странной смесью признания и отстранённости, которую он сейчас наблюдает.       — Я ведь не прогоняю вас, мистер Стэн.       По-хорошему бы, Себастьяну нужно уйти. Он чувствует это всем телом, начиная от кончиков пальцев и заканчивая знобящим носом, однако сделать это почему-то не получается.       — Знаете… — продолжает девушка. — Иногда мне кажется, что люди вроде вас слишком привыкли быть центром вселенной, и когда кто-то не вращается вокруг вас, это вызывает почти физический дискомфорт.       Она произносит это без злобы, скорее как констатацию факта, и от этого его раздражение становится почти осязаемым, потому что она попала в точку — именно это он и чувствует, и ненавидит себя за это. Он резко поворачивается к ней, и его глаза сверкают в тусклом свете, но она не отводит взгляда, и в этой секунде между ними пробегает искра чего-то невысказанного, что он тут же давит в себе.       — Ты даже не знаешь меня. Ты видишь только обложку, которую продают таблоиды, и делаешь выводы, как все остальные.       Она медленно кивает, и на её губах появляется та самая загадочная улыбка, которая не касается глаз, и он чувствует, как внутри него уже в миллионный раз поднимается волна раздражения на самого себя — за то, что он позволяет этому диалогу зайти так далеко и за то, что он вообще начал его.       — Возможно, — тихо отвечает младшая. — Но по-одному вашему взгляду видно, что вы уже решили, что я такая же как все. Хотя вы меня тоже не знаете. Разве это не делает нас равными в нашей предвзятости?       — Думаешь, особенная?       Ему бы стоит закрыть рот. Как минимум, из-за человеческого уважения к незнакомке и как максимум — из-за нежелания разгребать последствия, которые могут возникнуть из-за его длинного языка. Да только не получается.       — Думаю, что вы грубиян, перешедший на «ты», даже не спросив моего имени.       Она отталкивается от перил в сторону двери, и мужчина понимает, что она собирается уйти. И, казалось бы, это должно было успокоить его душу, но вместо этого он чувствует странную пустоту, которая разливается в груди, когда её платье перестаёт колыхаться на ветру.       Её каштановые волосы скользят по спине, и он замечает, как она не оборачивается — ни разу. Он смотрит ей вслед, и в его голове проносятся десятки мыслей, но ни одна не успевает закрепиться, потому что дверь закрывается за ней, и мужчина снова остаётся один на балконе, окружённый тишиной и запахом магнолий, который теперь смешивается с её цветочным ароматом.       Себастьян выдыхает, чувствуя, как в груди отпускает напряжение, но вместе с ним приходит и лёгкое разочарование — он не может понять, откуда оно берётся, и это злит его сильнее, чем её слова. Стэн проводит рукой по лицу, ощущая щетину под пальцами, и думает о том, что этот вечер окончательно выбил его из колеи, хоть он и не хочет этого признавать. Через мгновение дверь снова открывается, и он ожидает увидеть её возвращение, но вместо этого на балкон выходит Энтони — его широкая фигура заполняет проём, и на его лице сияет улыбка, которая кажется слишком яркой после только что прошедшей тишины.       — Надышался? — бодро спрашивает Маки. — Я видел, как та девушка ушла — она что, тоже не оценила твою кислую мину?       Себастьян усмехается, но в его усмешке нет веселья. Только усталое признание того, что друг всё видит, даже когда он молчит.       — Она просто дышала воздухом, — раздраженно отвечает он. — А я, как обычно, испортил всё своей колкостью.       Маки подходит к нему и встаёт рядом, опираясь на перила, и на мгновение они оба смотрят вниз, на город, который уже начинает затихать, готовясь к ночи.       — Слушай, — говорит Энтони, и в его голосе появляется та особенная нотка, которую Себастьян знает с тех пор, как они познакомились. — Давай свалим отсюда? У меня дома есть виски, который я берегу для особых случаев, а сегодня — он особенный, потому что я не выиграл, но я жив, и ты тоже жив, а это уже, на секундочку, повод!       Стэн поворачивает голову, смотря на улыбающегося друга, и видит в его глазах не просто предложение, а приглашение — в ту безопасную гавань, где можно просто забыться.       Он молчит пару секунд, чувствуя, как ветер шевелит его волосы, и думает о том, что мог бы отказаться, сесть в такси и уехать в свой отель, где его ждёт пустая комната и мысли, которые не дадут уснуть. Но внутри него что-то щёлкает — может быть, усталость от этого дня, а может, желание не оставаться одному с тем странным разговором, который только что произошёл.       — Чёрт с тобой, — говорит он наконец, и его голос звучит хрипловато. — Но если я опоздаю на самолёт — ты мне всё оплатишь.       Энтони усмехается, и его улыбка становится шире, когда он хлопает Себастьяна по плечу с той же силой, что и в зале.       — Не переживай, Стэн, у меня есть такое, что заставит тебя забыть обо всех этих дурацких премиях, — говорит он почти заговорщицки. — Пойдём, я покажу тебе, как напиваются в Луизиане.       Себастьян отталкивается от перил и чувствует, как мышцы понемногу расслабляются — не полностью, но достаточно, чтобы он мог сделать шаг вперёд, следуя за другом.