Слёзы фестралов

К обеду Большой зал окончательно ожил. Первый учебный день всегда приносил с собой особенное настроение: первокурсники восторженно переговаривались между собой, старшие курсы обсуждали расписание и новых преподавателей, а за преподавательским столом уже завязались неторопливые беседы. За высокими окнами по-прежнему шел дождь. Домовые эльфы бесшумно обновляли блюда на столах, воздух был наполнен ароматом жаркого, свежего хлеба, специй и горячего чая. Гарри, Рон, Гермиона и Джинни заняли привычные места за столом. Некоторое время они просто ели. Рон, как всегда, успел положить себе внушительную порцию картофеля и мяса, Гарри неторопливо разламывал теплый хлеб, Джинни выбирала запеченную рыбу, а Гермиона налила себе крепкий чай, добавила немного молока и с удовольствием вдохнула знакомый аромат. После нескольких дней в Австралии эта простая привычка неожиданно вернула ощущение дома. Гарри первым нарушил молчание. — Ну… что скажете? Рон поднял голову и усмехнулся. — Если честно, я сейчас ужасно недоволен. Джинни удивленно посмотрела на брата. — Потому что урок был хорошим? — Именно. Он развел руками. — Это ужасно неудобно. Гарри рассмеялся. — Очень гриффиндорская проблема. — Нет, правда. Рон покачал головой. — Я всю дорогу до кабинета мысленно готовился к тому, что Малфой начнет строить из себя великого аристократа, будет язвить, снимать баллы с Гриффиндора за неправильное дыхание и вообще вести себя так, чтобы мы все поскорее пожалели о его назначении. — А вместо этого? — с улыбкой спросила Джинни. — А вместо этого он взял и провел отличный урок. Рон недовольно ткнул вилкой в картофель. — Ну почему все должно быть так сложно? Гермиона тихо рассмеялась. — Потому что жизнь редко бывает такой простой. — Видимо. Рон вздохнул, но почти сразу снова стал серьезным. — Только не подумайте, что я вдруг изменил свое мнение о нем. Он обвел друзей взглядом. — Я по-прежнему не доверяю Малфою. И дело даже не в том, что было год назад. Есть вещи, которые невозможно забыть по щелчку пальцев. Просто… — он на секунду замолчал, подбирая слова, — я не хочу быть несправедливым. Если человек хорошо делает свою работу, я не собираюсь утверждать обратное только потому, что мне не нравится его фамилия. Гарри медленно кивнул. — Мне кажется, именно поэтому все стало только запутаннее. — Потому что теперь приходится думать? — усмехнулся Рон. — Потому что я никак не могу понять, зачем он вообще согласился преподавать. Рон задумчиво потер подбородок. — Да… это странно. — Очень странно. Гарри немного помолчал. — Если бы я оказался на его месте, я бы уехал. Куда угодно. Начал бы новую жизнь там, где никто не знает, кто я такой. А он возвращается в Хогвартс. В школу, где почти каждый ученик помнит войну. — И где преподают люди, которые тоже все помнят, — добавила Гермиона. — Вот именно. Гарри машинально обнял Джинни за плечи. Она привычно придвинулась ближе, легко прислонившись к нему, и продолжила пить чай. — И еще мне показалось, что он действительно готовился к уроку, — продолжил Гарри. — Это невозможно было сделать спустя рукава. — Я тоже это заметил, — согласился Рон. — Если бы он просто хотел переждать год, все выглядело бы совсем иначе. Дал бы нам конспект писать, да и всё. Гермиона медленно размешала чай с молоком. — Когда он рассказывал о защите, складывалось впечатление, что он точно говорил не по учебнику. Некоторые вещи… звучали слишком лично. Она задумалась. — Особенно когда он сказал, что главная цель любого боя — не победить, а вернуться домой живым. Рон молча кивнул. — Да. Он произнес это неожиданно тихо. — Именно тогда я и подумал, что человек не станет говорить так убедительно, если сам не видел, к чему приводит обратное. Гермиона осторожно поставила чашку на стол. — И все равно мне тяжело. — Из-за мэнора? — мягко спросил Гарри. Она лишь кивнула. Рон сразу посерьезнел. — Гермиона, никто и не ждет, что ты вдруг забудешь. Он говорил спокойно, но в голосе появилась привычная для него искренность. — Честно говоря, я и сам не забуду. Наверное, никогда. Просто… мне кажется, мы обязаны разделять прошлое и настоящее. Иначе война вообще никогда не закончится. За столом на несколько секунд стало совсем тихо. Джинни задумчиво протянула. — А меня весь урок отвлекала одна мысль. Рон улыбнулся. — Ну давай. Судя по выражению твоего лица, сейчас будет что-то неожиданное. — Его костюм. Рон тихо фыркнул. — Я должен был догадаться. — Не смейся. Джинни улыбнулась в ответ. — Это действительно бросалось в глаза. Гермиона кивнула. — Мне тоже. Она задумчиво провела пальцем по ручке чашки. — Самое удивительное не то, что он был в маггловском костюме. Самое удивительное, что это выглядело совершенно естественно. Еще год назад я бы скорее представила Люциуса Малфоя в бальном платье, чем в хорошо сшитом деловом костюме. Для него подобная одежда была почти символом всего, что он презирал. Рон задумчиво покачал головой. — Забавно. Все посмотрели на него. — Знаете, что меня сейчас удивило? — Что? — Я поймал себя на мысли, что обсуждаю, насколько человеку идет костюм, хотя еще вчера был уверен, что единственное, о чем мы будем говорить после его уроков, — это как бы не прибить его по дороге в гостиную. Джинни прыснула со смеху. Даже Гермиона улыбнулась. Рон развел руками. — Вот об этом я и говорю. Он каким-то образом умудрился за один урок все перепутать. Не настолько, чтобы я ему поверил, даже близко нет. Но настолько, чтобы я перестал понимать, чего от него ждать. А это, если честно, раздражает сильнее всего. Гарри понимающе кивнул. — Потому что раньше все было проще. — Именно. Рон вздохнул. — Очень хочется, чтобы люди делились на хороших и плохих. Только жизнь почему-то упорно отказывается так работать. Гермиона сделала еще один глоток чая с молоком. Она была уверена, что Рон сказал именно то, о чем все они думали с самого окончания урока. После обеда их ждало последнее занятие — зельеварение. Программа выпускного курса была разделена. Те, кто планировал продолжить обучение в области колдомедицины, алхимии, исследований или получили высшие оценки по С.О.В., занимались с директором по углубленной программе. Остальные посещали базовый курс профессора Слизнорта. Гарри и Рон выбрали базу. Гермиона спустилась в подземелья с привычным чувством предвкушения. Джинни шла слегка напряженная. Кабинет зельеварения почти не изменился за прошедший год. Все те же ряды котлов, стеклянные шкафы с ингредиентами, тяжелый запах полыни и сушеных корней, прохладный каменный воздух и длинные рабочие столы, отполированные до блеска. Снейп уже был в кабинете. Он стоял возле своего стола, сложив руки за спиной, и, казалось, выглядел еще более худым, чем раньше. Напряжение ощущалось почти физически. Гермиона вспомнила слова Макгонагалл о бесконечной работе директора и неожиданно подумала, что Снейп, вероятно, почти не отдыхает. Звонок прозвучал, и дверь кабинета с глухим стуком закрылась. — Урок начинается с того момента, как звучит звонок, а не тогда, когда кто-то из вас соизволит достать перо, — холодно сказал Снейп. — Мисс Уизли, минус пять баллов Гриффиндору. Джинни только успела потянуться к сумке. В кабинете мгновенно воцарилась абсолютная тишина. — Так значительно лучше. Он не стал произносить длинных вступлений. Сразу перешел к теме занятия, словно каждая потерянная минута раздражала его. Он быстро писал формулы на доске, задавал вопросы неожиданно, не позволяя студентам расслабиться ни на секунду, и прерывал любой неточный ответ прежде, чем отвечающий успевал закончить предложение. — Нет. — Неверно. — Если вы не способны различить причину и следствие, вам следовало остаться на базовом курсе. Чернильное перо царапало пергамент с дикой скоростью, Гермионаа едва успевала записывать объяснения. Снейп говорил быстрее, чем прежде. Будто спешил. Будто его раздражала сама необходимость объяснять очевидные, с его точки зрения, вещи. Когда один из учеников слишком долго искал нужный ингредиент, Снейп молча подошел к его столу, переставил банку на десять сантиметров вправо и сухо произнес: — Если вы тратите полминуты на поиск корня валерианы, боюсь представить, сколько времени уйдет у вас на приготовление самого зелья. Минус пять баллов Гриффиндору. Атмосфера в кабинете становилась все напряженнее. Теодор Нотт безошибочно ответил на вопрос о взаимодействии стабилизаторов. — Десять баллов Слизерину, мистер Нотт. Хотя бы один человек в этой аудитории решил открыть учебник до начала семестра. Через несколько минут Гермиона подробно объяснила, почему предложенный способ нагрева может привести к разрушению состава. — Верно, мисс Грейнджер. Снейп сделал короткую паузу. — Два балла Гриффиндору. И постарайтесь впредь отвечать короче. Я задавал вопрос, а не просил прочитать доклад. Гермиона лишь опустила глаза в конспект. Все было как прежде. Полтора часа пролетели незаметно. К концу занятия у каждого был исписан почти целый свиток конспектов, домашнее задание занимало еще один, а ощущение, что учебный год действительно начался, стало абсолютно реальным. Когда студенты вышли в коридор, Теодор поравнялся с Гермионой и негромко сказал: — Кажется, директорство сделало его еще менее терпеливым. Гермиона тихо вздохнула. — Я подумала о том же. Такое ощущение, будто он одновременно проводит урок и мысленно занимается еще десятком других дел. — Возможно, так и есть. Они прошли несколько пролетов лестницы. — Кстати, сегодня вечером дежурю я, — сказал Теодор, взглянув в график старост. — Отдыхай спокойно. Если случится что-то серьезное, я сообщу. — Спасибо. Тогда завтра полностью моя очередь. Они обменялись короткими кивками и разошлись в разные стороны. Гермиона вскоре остановилась перед дверью своей комнаты и с легкой улыбкой повернула ручку. Спальня понравилась ей еще вчера вечером, но тогда она успела лишь бегло осмотреться. После долгой дороги, церемонии открытия учебного года и бесконечных впечатлений сил почти не осталось, поэтому она лишь отметила, насколько здесь уютно, и почти сразу легла спать. Теперь же можно было никуда не торопиться. Она закрыла за собой дверь и медленно обвела комнату взглядом. Высокое окно занимало почти всю дальнюю стену. Дождь наконец закончился, и над Запретным лесом уже начинало светлеть. Темные верхушки деревьев еще поблескивали от влаги, кое-где между ветвями поднимался легкий туман, а последние капли неторопливо срывались с еловых лап. Лес выглядел спокойным и почти безмятежным. Комната оказалась небольшой. Широкая кровать с тяжелым бордовым пологом занимала один угол, у окна стояло глубокое кресло, рядом располагался письменный стол, достаточно большой. Книжный шкаф пока пустовал, ожидая, когда Гермиона заполнит его своими книгами, а в камине уже тихо потрескивал огонь, разгоняя вечернюю прохладу. Она сняла только мантию, небрежно бросила сумку возле стола и, даже не переодеваясь, с облегчением растянулась поперек кровати. Матрас оказался удивительно мягким. Гермиона прикрыла глаза и тихо выдохнула. Первый день оказался длиннее, чем она ожидала. Возвращение в Хогвартс, встреча со Снейпом, неожиданное появление Люциуса Малфоя, обязанности старосты, продвинутое зельеварение… Казалось, с момента, как утром она проснулась на площади Гриммо, прошла не одна неделя, а целый месяц. Несколько минут она просто лежала, глядя на темный балдахин над головой. Было удивительно тихо. Никто не разговаривал за соседней кроватью, никто не смеялся, не искал учебники и не спорил, кому первой идти в ванную. После семи лет в общей спальне Гриффиндора собственная комната казалась почти невероятной роскошью. Эта мысль была настолько приятной, что Гермиона едва не позволила себе задремать. Но уже через несколько секунд она тихо застонала и закрыла лицо ладонями. — Домашнее задание… Стоило только вспомнить Снейпа, как ощущение покоя мгновенно исчезло. На завтра требовалось подготовить объемный свиток по продвинутому зельеварению, закончить эссе для Малфоя о применении зелий в защитной магии, а еще предстояло просмотреть расписание старост и привести в порядок конспекты первого учебного дня. Гермиона обреченно вздохнула. Полежать хотелось еще хотя бы пять минут. Гермиона все-таки заставила себя подняться с кровати. Она зажгла настольную лампу, разложила на столе пергаменты и учебники и первым делом взялась за эссе для Малфоя. Тема оказалась неожиданно интересной: необходимо было подробно описать, каким образом различные зелья могут использоваться в боевой магии, но и в защите, эвакуации, сокрытии следов, спасении людей и выигрыше времени. Гермиона быстро увлеклась. Она вспомнила несколько эпизодов войны, когда правильно подобранное зелье оказывалось полезнее любого заклинания, привела примеры использования дымовых смесей, кровоостанавливающих настоев, укрепляющих эликсиров и зелий, временно затуманивающих боль. Несколько раз ей приходилось зачеркивать уже написанные предложения, потому что мысли уходили слишком далеко от темы, но постепенно эссе приобрело законченный вид. Поставив последнюю точку, Гермиона отложила перо и довольно потянулась. Работа заняла почти полтора часа. Она аккуратно свернула пергамент, отложила его в сторону и только собиралась открыть учебник по зельеварению, когда в дверь негромко постучали. — Войдите. Дверь медленно открылась. — Не помешаю? Рон стоял на пороге, сунув руки в карманы мантии. На его лице читалась легкая неуверенность, и Гермиона сразу поняла, что он пришел не случайно. — Конечно нет. Заходи. Он вошел в комнату и на мгновение остановился, с интересом рассматривая спальню. — Теперь понимаю, почему старостами хотят становиться даже те, кто терпеть не может дополнительные обязанности. Гермиона улыбнулась. — Раньше отдельных спален не было. Но правда, здесь очень хорошо. Рон подошел к окну. — Вид на лес потрясающий. Особенно сейчас. Они несколько секунд молча смотрели на темнеющие деревья. После дождя над верхушками елей поднимался легкий туман, а последние лучи солнца пробивались сквозь облака, окрашивая небо в теплые золотистые оттенки. — Красиво, — негромко сказал Рон. — Очень. Он сел в кресло возле окна, а Гермиона осталась за письменным столом. Некоторое время они обменивались совершенно обычными фразами. Рон поинтересовался, насколько сложным оказалось домашнее задание Малфоя, Гермиона спросила, как прошли остальные занятия, потом они оба посмеялись над тем, что Снейп, кажется, стал еще менее терпим к чужим ошибкам. Разговор шел легко, как бывало всегда. Именно поэтому наступившая затем пауза показалась особенно заметной. Рон задумчиво провел рукой по подлокотнику кресла. — Гермиона… вообще-то я хотел поговорить совсем не об уроках. Она посмотрела на него спокойно. — Я так и подумала. Он усмехнулся. — Это настолько заметно? — Немного. Рон несколько секунд собирался с мыслями. — Пока мы были в Австралии, мне казалось, что после возвращения все само собой встанет на свои места. Я почему-то был уверен, что нужно просто пережить войну, а дальше жизнь снова станет… нормальной. Он покачал головой. — Теперь понимаю, насколько это было наивно. Гермиона медленно кивнула. — Мы слишком сильно изменились. Он ненадолго замолчал. — И знаешь… я долго думал, как вообще начать этот разговор. Наверное, еще несколько месяцев назад я бы просто выпалил все, что пришло в голову. Сейчас почему-то не хочется говорить сгоряча. Она внимательно слушала его. — Понимаешь, когда мы были младше, мне казалось совершенно очевидным, что однажды мы будем вместе? После войны эта мысль вообще превратилась почти в уверенность. Наверное, потому что, когда человек каждый день рискует жизнью, он начинает цепляться за самые простые вещи. Мне очень хотелось верить, что впереди нас ждет что-то спокойное и понятное. Он улыбнулся, но в улыбке было больше грусти, чем веселья. — Только вот оказалось, что война закончилась, а мы вернулись совсем другими людьми. Гермиона тихо ответила: — Я думала о том же. Рон поднял на нее взгляд. — Правда? — Очень часто. Она сложила руки на коленях. — Когда мы начали встречаться, мне казалось, что это совершенно естественно. Мы столько лет были рядом, столько пережили вместе… Наверное, было невозможно хотя бы не попытаться. Рон кивнул. — Да. — Но чем больше проходило времени, тем чаще я ловила себя на мысли, что наши отношения почти ничем не отличаются от того, какими они были раньше. Он улыбнулся. — Кроме того, что теперь мы иногда держались за руки. Гермиона тихо рассмеялась. — Именно. Она посмотрела на него с привычной теплотой. — И я вдруг поняла, что больше всего боюсь не потерять любимого человека… а потерять лучшего друга. Рон долго молчал. Потом негромко сказал: — Вот поэтому я сюда и пришел. Он тяжело вздохнул. — Последние несколько дней я пытался разобраться в себе и неожиданно понял одну вещь. Когда я думаю о нашем будущем, мне совсем не страшно, что мы можем перестать быть парнем и девушкой. Мне страшно представить, что мы можем перестать быть Роном и Гермионой. Она почувствовала, как к глазам подступили слезы. — Не перестанем. — Я тоже так думаю. Он улыбнулся уже увереннее. — Знаешь, многие говорят, что настоящая любовь обязательно начинается с дружбы. — Да. — А мне кажется, бывает и наоборот. Иногда люди принимают очень глубокую дружбу за любовь просто потому, что она настолько сильная, что кажется чем-то большим. Гермиона задумалась. — Возможно… особенно после всего, что мы пережили. — Мы ведь почти выросли вместе. Рон говорил спокойно, без прежней мальчишеской горячности. — Первый курс, тролль, философский камень, Тайная комната, Сириус, Турнир, Министерство, крестражи… Я уже не могу представить свою жизнь без тебя. Но сегодня я вдруг понял, что дело вовсе не в романтике. Он улыбнулся. — Просто ты — моя семья. Гермиона почувствовала, как внутри становится удивительно спокойно. — Знаешь… я, кажется, впервые за долгое время перестала чувствовать вину. — Вину? — Мне все казалось, что если наши отношения не складываются так, как мы оба ожидали, значит, я делаю что-то неправильно. Что должна стараться сильнее. Рон решительно покачал головой. — Нет, Гермиона. Он сказал это очень мягко. — Любовь вообще не должна быть похожа на домашнее задание, которое можно выполнить лучше или хуже. Она невольно рассмеялась. — Очень неожиданная мысль от человека, который всегда списывал у меня эссе. — Вот видишь, даже я иногда говорю что-то умное. Они оба засмеялись, и напряжение, незаметно державшееся весь разговор, наконец исчезло. Рон поднялся с кресла. — Мне кажется, мы сейчас приняли самое взрослое решение в своей жизни. Гермиона тоже встала. — Возможно. Он подошел ближе и крепко обнял ее. Это объятие было спокойным, долгим и удивительно родным. Без смущения. Без неловкости. Без ощущения, что что-то заканчивается. Скорее наоборот — будто они наконец перестали пытаться быть кем-то, кем никогда не были. Когда они отстранились друг от друга, Рон улыбнулся той самой открытой улыбкой, которую Гермиона знала с одиннадцати лет. — Значит, договорились? — О чем? — О том, что никто и никогда не испортит нашу дружбу. Даже мы сами. Гермиона почувствовала, как по щекам все-таки скатились две слезинки, и рассмеялась сквозь них. — Договорились. И в этот момент она с удивлением поняла, что ничего не потеряла. Напротив, они только что сумели сохранить самое ценное, что было между ними все эти годы. Когда за Роном закрылась дверь, Гермиона еще некоторое время стояла посреди комнаты. Разговор оставил после себя странное чувство спокойствия. Она ожидала, что будет грустно, что внутри останется ощущение утраты или хотя бы легкой неловкости, но вместо этого испытывала почти благодарность. Им удалось честно сказать друг другу то, о чем оба давно думали, и при этом не потерять самого главного. Она была уверена, что завтра все останется по-прежнему. Рон по-прежнему будет спорить с ней на занятиях, ворчать из-за количества домашних заданий и обязательно попросит списать конспекты, если не успеет что-то записать. И именно это казалось правильным. Из коридора донесся приглушенный звук колокола. Начинался ужин. Гермиона взглянула на часы, потом на стопку учебников и негромко улыбнулась. — Прости, Хогвартс, но сегодня не получится. Есть совсем не хотелось. После такого дня шум Большого зала казался скорее испытанием, чем отдыхом, поэтому она решила воспользоваться неожиданной привилегией собственной комнаты и провести вечер в тишине. Она снова села за письменный стол и придвинула к себе учебник по продвинутому зельеварению. Домашнее задание Снейпа выглядело именно так, как и следовало ожидать от Снейпа. Недостаточно было просто перечислить способы стабилизации сложных зелий — требовалось объяснить механизм действия каждого из них, привести примеры несовместимых ингредиентов, описать влияние температуры на структуру готового состава и сослаться как минимум на три исследования последнего десятилетия. Гермиона только довольно улыбнулась. Подобные задания никогда не пугали ее. Она работала медленно, время от времени сверяясь сразу с двумя книгами, перечитывала собственные записи, исправляла отдельные формулировки и лишь спустя полтора часа поставила аккуратную точку в конце последнего предложения. Рука немного устала. Она сложила пергаменты в ровную стопку, закрыла тяжелый учебник и с удовольствием потянулась. В комнате становилось темнее. Огонь в камине почти догорел, и лишь настольная лампа продолжала заливать письменный стол теплым золотистым светом. Гермиона поднялась и подошла к окну. После дождя воздух казался удивительно прозрачным. Над Запретным лесом уже зажигались первые звезды, а между деревьями медленно расползался молочно-белый туман. Ветер почти стих, и темные кроны едва заметно покачивались, словно лес наконец успокоился после непогоды. Она любила смотреть на лес. Даже зная, сколько опасных существ скрывается под его кронами, Гермиона никогда не могла назвать его по-настоящему страшным. В нем было что-то древнее, величественное. Она долго стояла, опершись ладонями о прохладный подоконник, позволяя мыслям постепенно растворяться в вечерней тишине. Именно поэтому движение среди деревьев она заметила не сразу. Сначала ей показалось, что это всего лишь игра теней. Она прищурилась, пытаясь рассмотреть происходящее лучше, но расстояние было слишком большим, а сумерки уже почти полностью опустились на лес. Что-то изменилось. Гермиона не сразу поняла, что именно заставило ее сердце пропустить удар. Она невольно сделала шаг ближе к стеклу. По коже медленно побежали мурашки. Сначала ей показалось, что причиной всему усталость. День был слишком длинным, вечер — слишком тихим, а сумерки всегда любили превращать обычные тени в нечто тревожное. После дождя между деревьями клубился туман, влажный воздух искажал очертания стволов, и она почти убедила себя, что странное движение ей просто почудилось. Но уже через мгновение стало ясно, что ошиблась. Из леса действительно кто-то выходил. Первый фестрал появился настолько бесшумно, словно не вышел из-за деревьев, а медленно соткался из самой темноты. Его длинное иссохшее тело, туго обтянутое черной кожей, почти сливалось с лесом, и лишь молочно-белые глаза выделялись на фоне сумерек. Гермиона видела фестралов множество раз. После войны они уже не казались ей жуткими созданиями — скорее печальными существами, которые сопровождали смерть, но не приносили ее. Она привыкла к ним настолько, что почти перестала испытывать прежний страх. Однако сейчас внутри что-то тревожно сжалось. Этот фестрал двигался как-то иначе. В этом существе не было привычного спокойствия. За первым фестралом появился второй. Потом третий. Еще один. Потом сразу несколько. Они выходили один за другим с пугающей размеренностью, не издавая ни единого звука. Не слышно было ни перестука копыт по влажной земле, ни шелеста огромных кожистых крыльев, ни тяжелого дыхания. Постепенно Гермиона поняла, что исчезли вообще все звуки. Замолчали птицы, перестал шевелиться лес, даже ветер словно внезапно стих. Вся поляна погрузилась в такую неестественную тишину, что собственное сердцебиение казалось ей оглушительным. Фестралов становилось все больше. Очень быстро Гермиона перестала пытаться считать их. Она никогда прежде не видела такого количества одновременно, даже Хагрид, посвятивший этим существам годы жизни, вряд ли мог бы собрать их всех в одном месте. Тем не менее они не напоминали стадо. Ни одно животное не толкнуло другое, не изменило направление случайно, не остановилось в нерешительности. Каждый занимал строго определенное место, словно следовал безмолвному приказу. Лишь спустя несколько долгих минут Гермиона поняла, что наблюдает вовсе не случайное скопление животных. Фестралы выстраивались в огромную фигуру. Она невольно прижалась ближе к стеклу, стараясь охватить взглядом всю поляну, и почувствовала, как по позвоночнику медленно пополз холод. Перед ней возникал символ. Его линии были настолько правильными, что в них не оставалось места случайности. Живые черные силуэты складывались в сложный рисунок, слишком древний и слишком совершенный, чтобы принадлежать чему-то знакомому. Гермиона отчаянно пыталась вспомнить хотя бы отдаленно похожий знак. За годы учебы она изучила десятки магических алфавитов, древние руны, забытые письмена, защитные символы и алхимические схемы, но ничего подобного никогда не встречала. И все же в этом символе было что-то пугающе знакомое. Чему-то гораздо глубже жалкого человеческого разума. Казалось, сознание сопротивляется попытке рассмотреть его полностью. Чем дольше Гермиона смотрела, тем сильнее становилось ощущение, что этого делать нельзя. Возникало почти физическое желание отвернуться, закрыть глаза, сделать шаг назад, однако тело словно перестало ей подчиняться. Она продолжала стоять неподвижно, не в силах даже моргнуть, будто рисунок на поляне удерживал ее взгляд какой-то неизвестной магией. Воздух в комнате неожиданно стал холоднее. Гермиона не заметила, в какой именно момент перестала чувствовать тепло камина, но теперь его словно вовсе не существовало. Она машинально вдохнула глубже и поняла, что даже воздух изменился. Он стал неподвижным, тяжелым, словно время вокруг башни остановилось вместе с ветром. На коже выступили мурашки еще до того, как произошло следующее. Все фестралы одновременно подняли головы. Не было ни малейшего запоздания, ни единой ошибки. Десятки длинных костлявых шей вытянулись вверх абсолютно синхронно, словно всеми существами управляла одна воля. Именно эта невозможная согласованность испугала Гермиону сильнее всего. Она слишком хорошо знала: живые существа так не двигаются. Потом лес снова изменился. Темнота между деревьями словно стала глубже. Она не сгущалась постепенно — она будто приобрела плотность, и из этой плотной, почти осязаемой черноты медленно выступила новая фигура. Сначала Гермиона различила лишь силуэт, затем длинную шею, огромные крылья, непривычно высокий рост. Существо двигалось неторопливо, и в каждом его шаге чувствовалось нечто почти величественное. Оно не спешило, потому что словно знало: весь остальной мир будет ждать столько, сколько потребуется. Когда оно полностью вышло на поляну, Гермиона почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Это тоже был фестрал. И одновременно не был. Он был значительно выше остальных, его тело казалось еще более худым и вытянутым, огромные крылья в сложенном виде касались земли, а каждая кость проступала под кожей так отчетливо, что создавалось впечатление, будто перед ней оживший скелет. Но самым страшным оказался не его размер. Он был белым. Абсолютно белым. Такого белого Гермиона никогда не видела. Этот цвет не напоминал ни снег, ни облака, ни мрамор. Он казался чужим самому миру, словно перед ней стояло существо, которое не отражало свет, а существовало по каким-то иным законам. На фоне остальных черных фестралов оно выглядело настолько невозможным, что разум отчаянно пытался убедить себя в ошибке. Белоснежный фестрал медленно вошел в центр символа и остановился. Остальные не шелохнулись. Никто не повернул головы, никто не расправил крылья. На несколько бесконечно долгих секунд наступила такая тишина, что Гермионе показалось, будто она перестала слышать даже собственное сердце. А затем все произошло одновременно. Все фестралы повернули головы к замку. Нет… не к замку. К башне. К ее окну. Гермиона почти сразу попыталась найти хоть какое-то разумное объяснение. Это было невозможно. Она находилась слишком высоко, вечерний полумрак давно скрыл окно, свет в комнате почти не горел, а стекло отражало темное небо. Ни одно живое существо не смогло бы различить человека на таком расстоянии. Но они не просто различили. Они смотрели прямо на нее. Десятки неподвижных белых глаз были устремлены только в одну точку, и Гермиона с ужасающей ясностью поняла, что этой точкой является она сама. Белоснежный фестрал поднял голову последним. Его движение было медленным, почти торжественным. Когда его пустые молочные глаза встретились с глазами Гермионы, она почувствовала не страх, а нечто гораздо хуже. Это было ощущение, будто сама ткань мира на мгновение разошлась, открывая существование чего-то бесконечно древнего, чужого и непостижимого. Словно существо, которое не должно было знать о людях вообще, внезапно заметило именно ее. В то же мгновение ледяной холод прокатился по всему телу. Мурашки вспыхнули одновременно на руках, шее и спине, дыхание сбилось, а пальцы с такой силой вцепились в подоконник, что побелели костяшки. Гермиона не могла сделать ни шага назад. Гермиона не знала, сколько времени прошло с того момента, как белоснежный фестрал поднял голову. Возможно, минута, возможно, всего несколько ударов сердца. Ощущение времени исчезло так же бесследно, как исчезли звуки вокруг замка. Она продолжала стоять, вцепившись пальцами в подоконник, и с каждой секундой все отчетливее понимала, что не способна заставить себя отвести взгляд. Это не было похоже на обычный страх, когда хочется убежать или спрятаться. Напротив, ее сознание словно оказалось приковано к происходящему за окном невидимой силой. Какая-то часть Гермионы отчаянно кричала, что нужно отойти, закрыть шторы, выбежать из комнаты, позвать Макгонагалл или Снейпа, но тело оставалось совершенно неподвижным, будто перестало принадлежать ей. Белоснежный фестрал продолжал стоять в самом центре странного символа, образованного десятками черных силуэтов. Его поза не изменилась, однако вокруг него начало происходить нечто почти неуловимое. Сначала Гермиона решила, что причина в изменившемся свете луны, выглянувшей из-за облаков, потому что белая шкура животного стала казаться ярче, словно ее поверхность начала отражать больше света. Однако уже через несколько мгновений стало очевидно, что луна не имеет к этому никакого отношения. Свечение рождалось не снаружи, а внутри самого существа. Оно медленно разливалось под тонкой кожей, проходило вдоль длинной шеи, расходилось по ребрам и крыльям тончайшими золотистыми нитями, напоминавшими раскаленные прожилки в куске белого мрамора. Эти линии становились все ярче, соединялись между собой и постепенно охватывали все тело фестрала, пока он не превратился в источник мягкого, но необычайно насыщенного света. Гермиона никогда не видела подобной магии. Она знала, как выглядят защитные чары, боевые заклинания, трансфигурация, даже Адское пламя, свидетелем которого ей довелось стать в Выручай-комнате. Но сейчас перед ней происходило нечто совершенно иное. В этом свете присутствовало нечто настолько древнее и непостижимое, что разум отказывался искать ему объяснение. Казалось, будто она наблюдает явление, существовавшее задолго до появления первых волшебников, задолго до основания Хогвартса, задолго до того, как люди вообще стали говорить о магии. Свечение усиливалось и в какой-то момент стало настолько ярким, что белый силуэт начал терять привычные очертания. Казалось, сама материя его тела растворяется в этом сиянии. А затем без единого звука по длинной шее фестрала скользнул первый язык белого пламени. За ним вспыхнул второй, третий, и уже через несколько мгновений все тело существа оказалось окутано огнем. Этот огонь не был похож ни на один из тех, что ей доводилось видеть прежде. Он не ревел, не трещал, не выбрасывал искр. Его языки двигались медленно и плавно, словно жили собственной жизнью. Основной цвет пламени оставался ослепительно белым, но на самых кончиках проступали золотистые и бледно-голубые оттенки, отчего казалось, будто огонь соткан не из жара, а из самого света. Он не обугливал кожу фестрала, не оставлял ожогов, не причинял ему никакого вреда. Напротив, животное выглядело величественным и совершенно невозмутимым, словно именно таким и должно было быть всегда. В тот же миг Гермиона почувствовала тепло. Сначала оно едва коснулось ее лица, как легкое дыхание от открытого камина, и она машинально решила, что огонь в очаге за ее спиной разгорелся сильнее. Однако уже через несколько секунд это объяснение рассыпалось. Тепло стремительно превращалось в настоящий жар. Он исходил не из комнаты, а от окна. Казалось невозможным, чтобы пламя, горевшее далеко за пределами замка, могло ощущаться настолько отчетливо, но именно это и происходило. Воздух вокруг нее становился тяжелее, суше, горячее. Дышать было все труднее. Она попыталась отступить хотя бы на шаг, но не смогла. Ноги словно приросли к полу, пальцы с такой силой сжимали подоконник, что начали болеть суставы, однако разжать их Гермиона тоже не могла. На лбу выступили мелкие капли пота, по виску медленно скатилась одна из них, а ворот рубашки показался слишком тесным. Горячий воздух касался лица все сильнее, и ей казалось, что стекло окна вот-вот должно раскалиться докрасна. Однако, бросив короткий взгляд на раму, она увидела, что та остается совершенно обычной. Не было ни копоти, ни дыма, ни малейших следов настоящего огня. Только ее собственное тело ощущало этот необъяснимый жар. За окном ничего не менялось. Черные фестралы продолжали неподвижно стоять, сохраняя идеальную форму странного символа, словно были не живыми существами, а высеченными из обсидиана статуями. Белоснежный фестрал оставался в центре, окруженный ровным сияющим пламенем, которое не отклонялось под ветром и не становилось слабее. В какой-то момент Гермиона с ужасом поняла, что больше не пытается понять происходящее. Все ее знания, все книги оказались бесполезны перед этой картиной. Она просто смотрела в молочно-белые глаза существа и чувствовала, как с каждой секундой жар становится сильнее, а вместе с ним крепнет и страшная уверенность, что между ней и этим созданием существует связь, которой не должно было возникнуть никогда. Следующее мгновение принесло боль. Она появилась настолько внезапно, что Гермиона даже не успела испугаться. Казалось, кто-то невидимый одним движением сжал все ее тело, и горячая волна прокатилась от груди к самым кончикам пальцев. Это не было похоже ни на одно проклятие, которое ей доводилось видеть или изучать. Боль не сосредоточилась в каком-то одном месте — она существовала сразу везде. Каждая мышца словно натянулась до предела, суставы налились свинцовой тяжестью, а в груди возникло ощущение, будто прямо под сердцем раскалили докрасна кусок металла. Она попыталась сделать вдох, но воздух обжег легкие. На несколько долгих секунд Гермионе показалось, что она больше вообще никогда не сможет дышать. Ногти с тихим скрипом царапнули полированную поверхность. Все внимание оказалось приковано к этому необъяснимому внутреннему жару, который становился сильнее с каждой секундой. Сердце билось так быстро, что его удары отдавались болезненной пульсацией в ушах, а перед глазами начали плавать темные пятна. Именно в этот момент белоснежный фестрал впервые нарушил свою неподвижность. До этого он казался статуей, высеченной из неизвестного светящегося камня, но теперь его длинная шея плавно вытянулась вверх, а огромные крылья начали медленно раскрываться. Движение было настолько неторопливым и величественным, что больше походило на течение времени, чем на движение живого существа. Белое пламя, окутывавшее его тело, не усилилось резко и не вспыхнуло, а словно глубоко вдохнуло вместе с ним. Оно стало выше, чище и ярче, превращаясь в ослепительное сияние, от которого начинали болеть глаза. Гермиона не могла отвернуться. Она чувствовала, как по щекам текут горячие слезы от слишком яркого света, но продолжала смотреть. В какой-то момент ей показалось, что контуры самого существа начинают терять четкость. Сначала исчезли мелкие детали: складки тонкой кожи, очертания ребер, линии перепончатых крыльев. Затем словно растворились сами границы его тела. Белоснежный фестрал больше не выглядел существом из плоти и крови. Он превращался в чистый свет, медленно теряя материальную форму. А затем произошло нечто еще более странное.Тело фестрала начало медленно рассыпаться на бесчисленные мельчайшие частицы. Это не напоминало обычный пепел, который остается после огня. Каждая крупинка была ослепительно белой и продолжала светиться собственным мягким светом. Их становилось все больше, пока силуэт существа буквально не распался на тысячи сияющих искр. Гермиона завороженно наблюдала, как этот странный пепел не падает вниз. Он поднимался. Медленно, спокойно, словно его подхватывал невидимый поток воздуха, которого не существовало. Светящиеся частицы плавно устремлялись к ночному небу, растворяясь среди звезд одна за другой. Последними исчезли огромные крылья, а затем и вытянутый череп. Только глаза продолжали существовать еще несколько секунд. Две молочно-белые точки неподвижно висели в воздухе, продолжая смотреть прямо на Гермиону, даже когда все остальное уже исчезло. Лишь после этого они медленно погасли. В ту же секунду боль исчезла. Просто перестала существовать, словно ее никогда и не было. Гермиона резко втянула воздух, согнувшись почти пополам. Первый полноценный вдох оказался настолько глубоким, что легкие заболели еще сильнее, но теперь это была обычная, человеческая боль. Колени дрожали так сильно, что она едва удержалась на ногах. Ей пришлось обеими руками опереться на подоконник, чтобы не упасть, а сердце продолжало колотиться с такой силой, будто пыталось вырваться из груди. Она подняла взгляд. Черные фестралы по-прежнему стояли вокруг центра поляны. Мир словно снова пришел в движение. Где-то далеко зашелестели листья. Ветер осторожно качнул верхушки сосен. Из глубины леса донесся крик ночной птицы. Эти самые обычные звуки показались Гермионе почти оглушительными после той невозможной тишины, которая царила всего несколько мгновений назад. Она отшатнулась от окна и только теперь поняла, что вся дрожит. Страх оказался настолько сильным, что оставаться одной в комнате стало совершенно невозможно. Не заботясь ни о мантии, ни о палочке, ни о том, как нелепо выглядит, Гермиона почти выбежала в коридор. Дверь с глухим стуком ударилась о стену. Она успела сделать всего несколько шагов, когда навстречу из дальнего конца коридора появился Теодор Нотт. Он явно возвращался после вечернего обхода. Увидев Гермиону, Теодор сразу остановился. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы привычная легкая улыбка исчезла с его лица. — Грейнджер… что случилось? Она открыла рот, собираясь ответить, но поняла, что слова не складываются в предложения. Сердце все еще билось слишком быстро, дыхание оставалось сбивчивым, а перед глазами продолжали вспыхивать белые отблески странного пламени. Не говоря ни слова, Гермиона схватила его за рукав мантии. — Идем со мной… пожалуйста. Нотт больше ничего не спрашивал. Он лишь коротко кивнул и быстрым шагом последовал за ней. Они почти бегом добрались до комнаты старосты. Гермиона распахнула дверь, пересекла спальню и сразу подошла к окну, жестом показывая Теодору смотреть туда, где всего несколько минут назад происходило невозможное. Поляна была пуста. Лунный свет спокойно ложился на мокрую траву. Над землей по-прежнему клубился тонкий туман, деревья тихо покачивались под слабым ветром, а между их стволами лежала самая обычная ночная тень. Не осталось ни одного фестрала. Не было странного символа.Создавалось впечатление, будто лес вообще никогда не покидала ни одна живая душа. Гермиона долго молчала, продолжая смотреть в окно. Она не сомневалась в том, что видела. Но отсутствие любых следов напугало гораздо сильнее, чем сама картина несколькими минутами раньше.