Слёзы фестралов

Сентябрь растворился в череде одинаково длинных дней почти незаметно. Люциусу казалось, что с момента его появления в Хогвартсе прошло не больше недели, однако календарь неумолимо показывал начало октября. За окном окончательно воцарилась осень. Деревья вокруг Черного озера сменили густую летнюю зелень на глубокие оттенки золота, почти каждый день шел дождь, а старый замок все чаще наполнялся запахом сырого камня, влажной листвы и горящих в каминах поленьев. Малфой успел привыкнуть к этому ритму. Каждое утро начиналось одинаково. Проснувшись еще до рассвета, Люциус неторопливо собирался, неизменно отдавая предпочтение строгим магловским костюмам, которые неожиданно оказались куда удобнее привычных дорогих мантий. Конечно, он бы ни за что никому в этом не признался. Затем следовал завтрак в Большом зале, где преподаватели постепенно переставали воспринимать его как нежелательного гостя. Макгонагалл по-прежнему была холодна, однако в ее сдержанной вежливости уже не чувствовалось прежнего напряжения. Слизнорт с удовольствием обсуждал последние публикации по зельеварению, Флитвик время от времени заводил разговор о дуэльной магии. Самым молчаливым за преподавательским столом ожидаемо оставался Северус. Они виделись почти каждый день, иногда обменивались несколькими короткими репликами между уроками, иногда вместе ужинали, но чаще всего ограничивались понимающими взглядами. Преподавание постепенно перестало казаться Люциусу испытанием. Поначалу он ожидал постоянного сопротивления, открытой неприязни, попыток вывести его из себя, однако этого почти не случалось. Ученики наблюдали за ним внимательно, осторожно, временами недоверчиво, но они были слишком любопытны, чтобы долго удерживать предубеждение, если человек действительно умел преподавать. А преподавать Люциус сумел. Ему неожиданно понравилось объяснять сложные вещи простым языком, наблюдать, как в глазах учеников появляется понимание, спорить со старшими курсами, заставляя их мыслить шире привычных учебников. Даже проверка домашних работ перестала раздражать. Иногда, читая особенно удачные рассуждения, он невольно усмехался, хотя никогда не позволил бы себе сделать это на уроке. Седьмой курс вроде бы тоже изменился. Поттер больше не встречал его напряженным взглядом при каждом занятии. Осторожность никуда не исчезла, но теперь в ней чувствовалось скорее желание разобраться, чем ожидание подвоха. Уизли перестал демонстративно хмуриться и все чаще вступал в обсуждения, если речь заходила о практической стороне защиты. Грейнджер… Грейнджер оставалась самой собой. Она по-прежнему записывала почти каждое его слово, задавала сложные вопросы, иногда спорила так спокойно и аргументированно, что Люциус невольно испытывал к ней профессиональное уважение. Этого он тоже не произносил вслух. Даже в собственных мыслях подобные признания давались ему с трудом. Октябрьский вечер выдался особенно промозглым. Дождь шел с самого утра и только к сумеркам наконец прекратился, оставив после себя густой туман, который медленно поднимался от Черного озера. За окнами давно стемнело, факелы в коридорах уже зажглись, а замок постепенно погружался в привычную вечернюю тишину. Большинство учеников сидели в гостиных факультетов, заканчивая домашние задания, и лишь изредка где-то за стеной раздавались торопливые шаги запоздавших старост. Люциус сидел за письменным столом, перечитывая последнее эссе. Красные пометки аккуратно ложились на пергамент одна за другой. За месяц он настолько привык проверять работы по вечерам, что это превратилось почти в привычный ритуал. Негромкий стук в дверь заставил его поднять голову. — Входите. Северус вошел так же бесшумно, как всегда. Черная мантия почти сливалась с полумраком кабинета, лицо оставалось привычно непроницаемым, однако Люциус слишком давно его знал, чтобы не заметить усталость, скрывавшуюся за этим холодным выражением. Последние недели легли на плечи Северуса тяжелее, чем он был готов признать. Управление школой, преподавание, бесконечные письма из Министерства и необходимость ежедневно держать под контролем несколько сотен подростков постепенно вытягивали из него силы. Люциус молча отложил перо. — Что случилось? — Пока ничего. Северус скользнул взглядом по стопке пергаментов. — Работаешь? — Как видишь. — Заканчивай. Люциус вопросительно поднял бровь. — Это приказ директора? — Если тебе так проще его выполнить. На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание. Люциус позволил себе едва заметную усмешку. — Должно быть, произошло что-то действительно необычное, если ты добровольно отрываешь преподавателя от проверки домашних работ. — Не льсти себе. Северус подошел к окну и мельком посмотрел на темный школьный двор. — У меня есть огневиски. Люциус ждал продолжения. Его не последовало. — И? — Бутылка. Еще одна короткая пауза. — Полная. Люциус тихо рассмеялся. — Ты действительно умеешь убеждать. Северус бросил на него быстрый взгляд. — Ты идешь или собираешься заставить меня повторить приглашение? — Ты ведь знаешь, что никогда не повторяешься. — Именно. Люциус закрыл папку с проверенными работами, тщательно выровнял лежащие на столе пергаменты и поднялся. Эта привычка — оставлять рабочее место в безупречном порядке — не изменилась за долгие годы. — Признаться, я уже начал забывать, что мы когда-то встречались по такому поводу. Северус уже стоял у двери. — Ностальгия тебе не идет. — А тебе? — Мне вообще мало что идет. Люциус негромко хмыкнул. Подъем к кабинету директора они преодолели почти молча. Горгулья, охранявшая вход, беззвучно отъехала в сторону, пропуская их внутрь. Винтовая лестница медленно подняла обоих наверх, и уже через несколько секунд Северус открыл дверь. Люциус переступил порог и невольно остановился. Он бывал здесь бесчисленное количество раз при Дамблдоре, и теперь особенно остро почувствовал, насколько изменилась эта комната. Кабинет сохранил прежнюю форму. Те же высокие стрельчатые окна, за которыми темнело небо, тот же круглый потолок с резными балками, те же шкафы, заставленные древними книгами и серебряными приборами непонятного назначения. На стенах по-прежнему висели портреты бывших директоров Хогвартса, хотя большинство из них теперь предпочитало делать вид, что дремлет. Даже Распределяющая шляпа по-прежнему лежала на своей полке. И все же дух комнаты изменился полностью. При Дамблдоре кабинет казался почти живым. Что-то постоянно жужжало и будто бы тихо переговаривалось. Здесь всегда горел теплый свет, на столе неизменно лежали лимонные дольки, в воздухе витал запах старого пергамента, чая и каких-то едва уловимых сладостей. Казалось, сама комната приглашала задержаться, сесть в одно из мягких кресел и неторопливо поговорить. Теперь она стала похожа на своего нового хозяина. Северус убрал почти все лишнее. На огромном письменном столе не осталось ни одной случайной вещи — только аккуратные стопки документов, несколько чернильниц и раскрытый ежедневник. Массивные кресла сохранились, но их переставили ближе к камину. Исчезли яркие ковры.Освещение стало приглушенным, а вместо сладковатого аромата теперь ощущался легкий запах огня, старой кожи переплетов и едва заметный — зелий. Люциус невольно отметил, что даже портрет Дамблдора над камином словно выглядит здесь иначе. Старый директор с привычной полуулыбкой наблюдал за вошедшими поверх очков, но не вмешивался, лишь слегка кивнул Северусу, будто молчаливо приветствуя его. — Рассматриваешь? — спокойно спросил Северус, снимая мантию. — Скорее сравниваю. — И к какому выводу пришел? Люциус медленно провел взглядом по комнате. — Здесь больше нет Дамблдора. Северус поставил на небольшой столик бутылку огневиски и два тяжелых стакана. — Именно этого я и добивался. Он разлил янтарную жидкость, пододвинул один стакан Люциусу и сам опустился в кресло у камина. Некоторое время оба молча слушали потрескивание поленьев. За окнами снова начинал моросить дождь, тихо постукивая по стеклам, а пламя мягко освещало кабинет теплым оранжевым светом. Северус сделал небольшой глоток. — До Хэллоуина осталось чуть больше двух недель. Люциус посмотрел на него поверх стакана. — Уже? — Время идет быстрее, чем хотелось бы. Несколько секунд Северус молчал, задумчиво рассматривая огонь в камине. — Замок уже начинает готовиться. Домовики обсуждают праздничный ужин так, словно речь идет о государственном событии. Флитвик требует украсить потолок зачарованными летучими мышами. Хагрид как обычно хочет притащить в Большой зал десяток гигантских тыкв. Слизнорт уже две недели пытается убедить меня добавить в меню какой-то нелепый десерт с карамелью. Люциус негромко усмехнулся. — Похоже, некоторые вещи в Хогвартсе действительно не меняются. — К сожалению. Ответ прозвучал сухо, но без привычительной язвительности. Северус снова сделал глоток и поставил стакан на подлокотник кресла. — Ученикам нужен праздник. Он произнес это спокойно, однако лицо его стало заметно жестче. — После всего, что произошло за последние годы, они заслужили хотя бы несколько дней, когда смогут чувствовать себя обычными подростками. Люциус внимательно посмотрел на друга. — Но тебя что-то беспокоит. Северус не ответил сразу. Он продолжал смотреть в огонь, и отблески пламени делали его лицо еще более усталым. — Хэллоуин никогда не был для этой школы просто праздником. Он произнес эти слова почти шепотом. — В разные годы именно в этот день происходило слишком многое. Родители Поттера погибли на Хэллоуин. В тот же вечер Волдеморт исчез впервые. Несколько лет спустя в Хэллоуин в замок проник горный тролль. Потом была Тайная комната. Потом война. Почему-то именно этот день Хогвартс никогда не проживал спокойно. Люциус медленно кивнул. Он тоже это помнил. В кабинете снова воцарилась тишина. За окнами дождь постепенно усиливался, потрескивали поленья в камине, а где-то над ними старые часы негромко отбили очередной час. — Надеюсь, — тихо произнес Северус, не отрывая взгляда от огня, — что хотя бы в этом году замок наконец позволит своим ученикам просто отпраздновать Хэллоуин. Люциус несколько секунд молчал, задумчиво покачивая в стакане огневиски. Янтарная жидкость отражала отблески камина. — И почему мне кажется, — наконец произнес он с едва заметной усмешкой, — что ты пригласил меня сюда вовсе не ради огневиски? Северус поднял на него взгляд. — Потому что ты слишком давно меня знаешь. Он поставил стакан на столик рядом с креслом и переплел пальцы. Этот жест Люциус помнил еще со школьных времен: Северус всегда делал так, когда переходил к разговору, которого было не избежать. — Мне нужна твоя помощь. — Продолжай. — Организацией Хэллоуина обычно занимается заместитель директора совместно с преподавателями. В этом году Минерва и без того загружена настолько, что вероятнее всего едва успевает спать. Подготовка расписаний, отчеты для Министерства, переписка с попечителями… Я не собираюсь добавлять ей еще одну обязанность. Люциус вопросительно посмотрел на него. — И ты решил поручить праздник… Северус ответил совершенно спокойно: — Я решил поручить его человеку, который умеет организовывать мероприятия такого уровня. Люциус тихо хмыкнул. — Звучит почти как комплимент. — Не привыкай. Между ними на мгновение повисла привычная тишина. — До войны, — продолжил Северус, — ты много лет устраивал приемы в Малфой-мэноре. На них собиралась половина аристократической Британии. Как бы я ни относился к этим вечерам, организованы они были безупречно. Люциус сделал небольшой глоток огневиски. — Ты только что признал, что в чем-то я был хорош. — Я признал лишь очевидный факт. — Это почти одно и то же. Уголок губ Северуса едва заметно дернулся, но он тут же вновь стал серьезным. Затем он сделал еще один небольшой глоток огневиски и спокойно произнес: — Есть еще одна причина, по которой я хочу поручить это именно тебе. Люциус сразу понял по интонации, что именно сейчас начинается настоящий разговор. — Слушаю. Северус ненадолго перевел взгляд на огонь. — Я уже отправил несколько приглашений. — Кому? — В редакции. Люциус медленно поставил стакан на столик. — Журналистам? — Да. Несколько секунд в кабинете было слышно только потрескивание поленьев. — Министерство об этом знает? — Разумеется. — Но это не их инициатива. Северус наконец посмотрел прямо на него. — Нет. Моя. Люциус слегка нахмурился. — Объясни. — Общественное мнение меняется гораздо медленнее, чем судебные приговоры. Для большинства волшебников ты до сих пор остаешься исключительно Люциусом Малфоем, бывшим Пожирателем смерти, который каким-то чудом избежал Азкабана. Они не видят человека, который ежедневно приходит на уроки раньше учеников, готовится к занятиям, проверяет свитки и уже больше месяца спокойно выполняет свою работу. Они видят лишь фамилию. Он сделал небольшую паузу. — И эта картина не изменится сама собой. Люциус внимательно слушал, не перебивая. — Я не собираюсь давать интервью, — спокойно заметил он. — И не нужно. — Тогда чего ты добиваешься? Северус поставил стакан рядом с собой и сцепил пальцы. — Люди гораздо охотнее верят тому, что видят собственными глазами, чем тому, что читают в официальных заявлениях Министерства. Большинство людей делает выводы не после одной статьи. Им необходимо увидеть одно и то же несколько раз. Сначала фотографию. Потом заметку. Потом еще одну фотографию через месяц. Затем кто-нибудь из родителей скажет, что его ребенок неожиданно хорошо отзывается о новом преподавателе. Постепенно фамилия «Малфой» перестанет вызывать исключительно негативные воспоминания. Люциус несколько секунд молчал. — Ты слишком хорошо все продумал. — Я был вынужден. Северус чуть заметно пожал плечами. — Если уж я взял на себя ответственность привести тебя в Хогвартс, было бы недальновидно оставить все остальное на волю случая. Визенгамот дал тебе свободу. Но общество подобных приговоров не выносит. Его приходится убеждать значительно дольше. Люциус задумчиво посмотрел в огонь. — И поэтому ты решил начать с Хэллоуина. — Именно. Это первый крупный праздник учебного года. В замке будут родители, представители Попечительского совета, несколько корреспондентов, фотографы. Они увидят полный Большой зал, спокойных учеников и преподавателей. Среди них будет преподаватель Защиты от темных искусств Люциус Малфой, который занимается тем, чем и должен заниматься преподаватель: следит, чтобы праздник прошел безупречно. Разговор затянулся гораздо дольше, чем предполагал Люциус. Бутылка огневиски постепенно пустела, однако ни один из них этого почти не замечал. Разговор давно перестал касаться исключительно Хэллоуина и несколько раз уходил в совершенно неожиданные стороны, чтобы затем вновь вернуться к празднику. Северус, как всегда, мыслил на несколько шагов вперед. Его интересовало не столько само торжество, сколько все, что могло произойти вокруг него. Они подробно обсуждали расположение преподавательского стола, список приглашенных представителей Попечительского совета, присутствие журналистов и то, какие помещения следует оставить закрытыми. Северус настаивал, чтобы репортерам позволили свободно находиться лишь в Большом зале и центральных коридорах, тогда как Люциус предложил провести для них короткую экскурсию по восстановленному после войны крылу замка. По его мнению, это лучше любых слов демонстрировало, что Хогвартс действительно возвращается к нормальной жизни. — Никаких интервью с учениками без разрешения, — сухо заметил Северус, делая очередную пометку на лежавшем перед ним пергаменте. — Думаешь, будут пытаться? — Не думаю. Северус поднял взгляд. — Я в этом уверен. Люциус понимающе кивнул. — Тогда стоит заранее предупредить и преподавателей. — Уже предупредил. — Даже Минерву? На лице Северуса мелькнуло что-то, напоминавшее иронию. — Особенно Минерву. Они обсудили оформление Большого зала, музыкальное сопровождение, праздничное меню и даже то, где лучше разместить фотографов, чтобы те не мешали ученикам. Люциус неожиданно поймал себя на том, что действительно увлекся этой работой. За долгие годы он привык организовывать приемы совершенно другого масштаба, однако школьный праздник требовал не меньшего внимания к деталям. Здесь было важно не произвести впечатление роскошью, а создать ощущение тепла и безопасности — того, чего Хогвартсу так долго не хватало. Когда разговор наконец подошел к концу, за окнами стояла уже глубокая ночь. Дождь давно прекратился, оставив после себя чистый прохладный воздух. В кабинете директора почти догорели поленья, и камин теперь лишь лениво потрескивал, отбрасывая на стены мягкие отблески. Северус поднялся первым. — Остальное обсудим через несколько дней. Люциус тоже встал, поправляя рукава. — Я составлю подробный план и пришлю тебе завтра вечером. — Хорошо. Попрощавшись, Люциус покинул кабинет. Коридоры Хогвартса были почти пусты. Лишь редкие факелы освещали длинные галереи теплым золотистым светом, который отражался на отполированном каменном полу. За высокими окнами медленно проплывали клочья тумана, а где-то далеко слышалось завывание ветра, гулявшего над Черным озером. Он шел неторопливо, погруженный в собственные мысли. В голове еще звучали слова Северуса о журналистах, о доверии общества, о том, что репутацию приходится строить годами. Люциус не был уверен, что все это действительно сработает, однако впервые за долгое время поймал себя на мысли, что ему небезразличен результат. Завернув за очередной угол, он неожиданно остановился. В глубокой нише между двумя высокими окнами кто-то стоял. Сначала он различил лишь темный силуэт, освещенный бледным лунным светом. Фигура стояла настолько неподвижно, что на мгновение показалась ему частью старой каменной стены. Подойдя ближе, Люциус узнал Гермиону Грейнджер. Она стояла вполоборота к коридору, почти вплотную к окну, и смотрела куда-то в сторону Запретного леса. Ее руки безвольно лежали вдоль тела, кудри свободно спадали на плечи, а лицо было совершенно неподвижным. Странным было не только то, что она находилась здесь в столь поздний час. Странным было другое. Она никак не отреагировала на его появление. Шаги Люциуса эхом разносились по пустому коридору, однако Гермиона даже не повернула головы. Когда расстояние между ними сократилось до нескольких ярдов, он отчетливо увидел ее лицо. Оно было бледнее обычного. Взгляд оставался устремленным за стекло, но казался совершенно отсутствующим, словно она смотрела не на лес, а сквозь него. — Мисс Грейнджер. Его голос прозвучал негромко, однако в пустом коридоре этого было более чем достаточно. Никакой реакции. Она даже не моргнула. Люциус нахмурился. Такое поведение не было похоже ни на обычную задумчивость, ни на попытку демонстративно его игнорировать. Создавалось впечатление, будто она попросту не слышала ничего вокруг. Он сделал еще несколько шагов, остановившись почти рядом. — Мисс Грейнджер. На этот раз голос прозвучал заметно тверже. Но она продолжала неподвижно смотреть в темноту за окном, словно в ночном лесу было нечто, полностью поглотившее ее внимание. В неподвижной фигуре Гермионы было что-то настолько неестественное, что Люциус почувствовал смутное, необъяснимое беспокойство. Люциус нахмурился и машинально перевел взгляд за окно. Запретный лес лежал внизу темной неподвижной массой. Луна то скрывалась за облаками, то вновь освещала верхушки деревьев серебристым светом. Ветер лениво покачивал ветви, по влажной земле стелился тонкий туман, а между стволами не происходило ровным счетом ничего необычного. Самый обыкновенный осенний лес. Он снова посмотрел на Гермиону. Она продолжала стоять в той же позе, словно время вокруг нее остановилось, не вздрагивала, не моргала, не реагировала ни на его присутствие, ни на голос. Ее взгляд был прикован к одному и тому же месту за стеклом с такой сосредоточенностью, что это мало походило на обычную задумчивость. Люциус внимательно присмотрелся к ее лицу. Дыхание было ровным. На виске едва заметно пульсировала жилка. Грейнджер выглядела человеком, погруженным в глубокий транс. — Мисс Грейнджер. Он произнес ее имя еще раз, громко. Никакого ответа. В груди шевельнулось неприятное чувство. Оно не имело ничего общего со страхом. Скорее, это было ощущение, что происходящее выходит за рамки его опыта. За свою жизнь Люциус видел последствия сильнейших проклятий, наблюдал воздействие темной магии, сталкивался с людьми, потерявшими рассудок после пыток, но сейчас не мог подобрать ни одного объяснения тому, что происходило перед ним. Первая мысль была совершенно очевидной. Нужно немедленно позвать Северуса. До его кабинета было всего несколько минут быстрым шагом, а Северус наверняка еще не успел лечь спать. Он лучше любого другого смог бы определить, столкнулась ли девушка с неизвестным заклинанием, ментальным воздействием или последствиями какой-то древней магии. Люциус уже собирался развернуться. Но вместо этого неожиданно для самого себя остался стоять. Он еще раз посмотрел на Гермиону. Оставить ее одну в пустом коридоре, пока он будет искать Северуса, казалось неправильным. Он не смог бы объяснить почему. Возможно, сказывалась многолетняя привычка сначала взять ситуацию под собственный контроль и лишь потом обращаться за помощью. — Прошу прощения. Он осторожно коснулся ее плеча. Никакой реакции. Тогда Люциус очень аккуратно развернул девушку к себе. Ее взгляд наконец оторвался от окна, однако в глазах по-прежнему не появилось осмысленного выражения. Она словно видела его и одновременно не видела вовсе. Это нравилось ему еще меньше. — Пойдем. Он произнес это спокойно, почти вполголоса. К его удивлению, Гермиона подчинилась. Медленно, без единого слова, она сделала шаг вперед. Еще один. Двигалась она удивительно ровно, но в этой походке не было ничего естественного. Так идут люди, которые выполняют чье-то указание, не задумываясь о собственных действиях. Плечи оставались напряженными, руки неподвижно висели вдоль тела, а лицо сохраняло то же отсутствующее выражение. Люциус шел рядом, придерживая ее локоть и внимательно наблюдая за каждым движением. Где-то глубоко внутри неприятно шевельнулось старое раздражение. За многие годы определенные привычки мышления въелись слишком глубоко, чтобы исчезнуть за несколько месяцев, и сейчас он с неожиданной ясностью поймал себя на том, что сама необходимость касаться Грейнджер вызывает внутреннее сопротивление. Эта мысль агрессивно вспыхнула и тут же была безжалостно подавлена. Он поморщился уже из-за самого себя. Прошлое слишком долго определяло его поступки. На сегодняшний день оно уже не имело права вмешиваться. Люциус лишь крепче придержал Гермиону, чтобы она случайно не оступилась на лестнице, и быстрым шагом повел ее к кабинету Защиты от темных искусств, решив уже оттуда вызвать Северуса. Сейчас важнее всего было понять, что с ней произошло. Все остальное могло подождать. До кабинета Защиты от темных искусств они добрались без единого слова. Всю дорогу Гермиона шла рядом с Люциусом с той же пугающей механической покорностью, которую он заметил еще в коридоре. Она не оглядывалась по сторонам, не задавала вопросов и, казалось, совершенно не осознавала, куда именно он ее ведет. Ее шаги были ровными, дыхание оставалось спокойным, однако в каждом движении ощущалось что-то неестественное, словно тело продолжало двигаться лишь по привычке, тогда как разум находился где-то бесконечно далеко. Оказавшись внутри, Люциус закрыл за собой тяжелую дверь и коротким взмахом палочки зажег настенные светильники. Кабинет мгновенно наполнился теплым светом. Ровные ряды парт, шкафы с книгами, артефакты и тренировочные манекены выглядели настолько привычно, что на мгновение ему стало легче. После странной тишины коридоров и необъяснимого состояния Гермионы эта обстановка казалась островком здравого смысла. Он подвел Грейнджер к креслу возле камина. — Присядь. Она молча опустилась на сиденье плавно и так же неподвижно застыла, положив руки на подлокотники. Взгляд был устремлен прямо перед собой, но было очевидно, что она ничего не видит. Люциус несколько секунд внимательно наблюдал за ней, затем негромко произнес: — Грейнджер, ты меня слышишь? Никакого ответа не последовало. Он повторил вопрос чуть громче, однако выражение ее лица осталось прежним. Тогда Люциус медленно провел ладонью перед ее глазами, рассчитывая хотя бы на инстинктивную реакцию. Не произошло ничего. В груди неприятно сжалось. Теперь он окончательно убедился, что сам не справится с тем, что происходило с девушкой. Единственным человеком, которого следовало немедленно позвать, был Северус. Люциус быстро подошел к камину. На каминной полке стояла небольшая серебряная шкатулка с летучим порохом. Он открыл крышку, зачерпнул пальцами щепоть зеленоватого порошка и уже собирался бросить его в тлеющие угли, когда за спиной послышался едва различимый шелест ткани. Он едва успел начать поворачиваться. В следующее мгновение тонкие пальцы неожиданно крепко сомкнулись на его запястье. От неожиданности порох высыпался из ладони и рассыпался по каменной плите перед камином. Люциус резко обернулся. Гермиона стояла почти вплотную к нему. Он не услышал, как она поднялась с кресла. Ее пальцы впились в его руку с такой силой, что он отчетливо почувствовал давление даже сквозь ткань. Инстинктивно он попытался осторожно высвободить запястье, однако хватка оказалась неожиданно крепкой. Совсем не такой, какой ожидаешь от человека ее комплекции. Но сильнее его поразило лицо Гермионы. Она смотрела прямо на него широко раскрытыми глазами, и в них застыл такой всепоглощающий, такой животный ужас, какого Люциусу прежде не доводилось видеть ни у одного человека. Это был не испуг, который возникает при неожиданной опасности, и не паника, которая толкает людей на необдуманные поступки. Страх словно полностью подчинил себе каждую черту ее лица, каждую мышцу, каждый вдох. Казалось, перед ним стоял человек, увидевший нечто настолько страшное, что человеческий разум оказался не способен этого принять. При этом взгляд Гермионы был совершенно расфокусирован. Она смотрела в его сторону, но словно не видела самого Люциуса. Ее глаза были устремлены куда-то гораздо дальше, за него, будто прямо за его спиной происходило нечто настолько ужасающее, что она не могла отвести взгляд. Губы едва заметно дрожали. Она словно пыталась что-то сказать, однако не могла выдавить ни звука. Лишь дыхание стало прерывистым и поверхностным, а пальцы на его запястье продолжали судорожно сжиматься, словно только эта хватка удерживала ее на грани окончательного падения в бездну собственного ужаса. Люциус почувствовал, как по спине медленно пробежал холод. За свою жизнь он видел множество испуганных людей. Он видел пленников, ожидавших допроса, свидетелей Темного Лорда, жертв непростительных заклятий. Он прекрасно знал, как выглядит человеческий страх. Но то, что сейчас отражалось в глазах Гермионы Грейнджер, было чем-то иным. Свободной рукой Люциус быстро выхватил палочку. Камин отпадал. Летучий порох был безнадежно рассыпан по каменной плите, смешавшись с золой, и времени собирать его уже не оставалось. Оставался лишь один способ немедленно позвать Северуса. Он крепче сжал палочку. На мгновение в памяти всплыли давние уроки, серебристое сияние, уверенное чувство магии, которое когда-то сопровождало это заклинание. Люциус почти невольно усмехнулся. Он и сам не понимал, зачем вообще пытается. — Экспекто Патронум. С конца палочки сорвалось несколько серебристых искр. Они на мгновение вспыхнули в полумраке кабинета, сложились в бесформенное облако и почти сразу растаяли, словно их никогда не существовало. Люциус не испытал разочарования. Если быть честным с самим собой, он и не рассчитывал на успех. Когда-то много лет назад он действительно владел этим заклинанием. Тогда воспоминаний, способных породить Патронуса, у него было достаточно. Потом пришла война. Один компромисс сменялся другим, решения становились все тяжелее, а жизнь постепенно превратилась в бесконечную цепь страха, лжи и потерь. После смерти Нарциссы он пытался вызвать Патронуса лишь однажды и почти сразу понял, что больше не способен этого сделать. Не существовало воспоминания, которое оказалось бы сильнее всего остального. Не осталось чувства, за которое могла бы зацепиться магия. Он давно перестал даже пробовать. То, что произошло сейчас, лишь подтвердило уже известную истину. Люциус медленно опустил палочку и перевел взгляд на камин. Зеленоватый летучий порох тонким слоем лежал перед очагом. Несколько секунд назад достаточно было одного точного движения, чтобы связаться с директорским кабинетом, однако теперь большая часть порошка смешалась с золой, а оставшиеся крупинки были слишком рассыпаны, чтобы воспользоваться ими. Он коротко выдохнул, чувствуя нарастающее раздражение. Люциус еще несколько секунд безуспешно пытался освободить запястье, после чего наконец перестал сопротивляться и тяжело вздохнул. — Грейнджер… — произнес он с нескрываемым раздражением. — Ты удивительно проблемная ведьма. Всегда была такой. Даже когда находишься в состоянии, которому я не могу подобрать объяснения, умудряешься создать неприятности окружающим. Разумеется, никакого ответа не последовало. Она продолжала смотреть куда-то сквозь него. Люциус недовольно поморщился. — Великолепно. Просто великолепно. Именно этого мне не хватало в конце дня. Он прекрасно понимал, что разговаривает скорее с самим собой, однако привычка озвучивать мысли помогала сосредоточиться. Раздражение медленно нарастало. Еще час назад он спокойно обсуждал со Северусом организацию школьного праздника, а теперь среди ночи стоял в собственном кабинете, не имея возможности ни вызвать директора, ни понять, что именно произошло с одной из учениц. И, разумеется, этой ученицей оказалась именно Гермиона Грейнджер — ведь если в Хогвартсе существовал человек, вокруг которого с завидной регулярностью происходили самые необъяснимые события, то она неизменно входила в число первых. Люциус заставил себя отбросить эту мысль. Раздражение раздражением, но сейчас оно ничем не могло помочь. Он быстро перебрал в памяти все возможные варианты. Патронус отпадал. Каминная сеть тоже. Оглушающее заклинание он исключил сразу. Никто не мог предсказать, как оно подействует на человека в подобном состоянии. Попытка силой разжать ее пальцы казалась не менее сомнительной. Оставить ее одну и отправиться за Северусом тоже было невозможно — достаточно было одного взгляда на лицо Гермионы, чтобы понять: стоит ему выйти за дверь, и последствия могут оказаться совершенно непредсказуемыми. Люциус недовольно провел ладонью по лицу. Выбор оставался только один. Легилименция. Он никогда не считал себя выдающимся легилиментом. Северус в этой области был недосягаем — годы практики, природный талант и постоянная необходимость защищать собственный разум. Сам Люциус владел этой магией достаточно уверенно, чтобы провести осторожное ментальное касание, распознать простейшие эмоциональные состояния или заметить чужое вмешательство, но прекрасно понимал собственные ограничения. Именно поэтому он никогда не использовал легилименцию без крайней необходимости. Сегодня, похоже, был именно такой случай. — Если ты сейчас каким-то чудом меня слышишь, Грейнджер, — тихо сказал он, — то можешь потом сколько угодно возмущаться нарушением личных границ. Я с удовольствием выслушаю. Ее лицо осталось неподвижным. Люциус глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. В легилименции любое проявление эмоций становилось помехой. Раздражение, тревога, спешка — все это неизбежно передавалось сознанию человека, с которым устанавливался контакт. Он дождался, пока мысли окончательно придут в порядок, затем медленно поднял палочку и направил ее к виску Гермионы. — Надеюсь, Северус никогда не узнает, что мне пришлось заниматься этим без него, — едва слышно пробормотал он. — Иначе ближайшие десять лет будет напоминать, насколько посредственный из меня легилимент. Люциус медленно коснулся палочкой виска Гермионы. — Легилименс. Он ожидал привычного ощущения. Обычно легилименция начиналась почти незаметно. Сознание другого человека открывалось постепенно, словно дверь, которую сначала осторожно приоткрывали, а уже потом решали, стоит ли входить дальше. Возникали отдельные образы, обрывки мыслей, воспоминания, эмоции. Опытный легилимент всегда чувствовал границу между собственным разумом и чужим. На этот раз не произошло ничего из того, к чему он привык. Едва заклинание сорвалось с его губ, как кабинет исчез. У Люциуса возникло короткое, почти болезненное ощущение, будто земля ушла из-под ног. На долю секунды пропало чувство собственного тела, исчезли пол, стены, тепло камина, даже звук собственного дыхания. Пространство вокруг словно сложилось само в себя, превратившись в бесконечную пустоту. Он не успел даже оборвать заклинание. В следующее мгновение под ногами снова появилась твердая поверхность. Люциус резко вдохнул холодный воздух. Перед ним простиралась бескрайняя снежная равнина. Он медленно огляделся. Насколько хватало взгляда, вокруг лежал снег. Не было ни деревьев. Ни холмов. Ни замка. Ни горизонта, за который можно было бы зацепиться взглядом. Только ослепительно белое поле, уходившее во все стороны под тяжелым свинцовым небом. Это не могло быть обычной легилименцией. Сознание человека действительно было способно принимать самые причудливые формы. Опытные окклюменты иногда выстраивали целые воображаемые пространства, скрывая за ними воспоминания, однако легилимент никогда не становился частью подобных образов. Он наблюдал их словно со стороны. Сейчас же все происходящее ощущалось пугающе реальным. Мороз чувствовался кожей, холод постепенно проникал сквозь одежду, а каждый вдох обжигал легкие ледяным воздухом. Все выглядело слишком настоящим. Именно это тревожило сильнее всего. Люциус медленно повернулся. В нескольких шагах от него неподвижно стояла Гермиона. Она выглядела точно так же, как несколько секунд назад в кабинете. Ее лицо оставалось неестественно бледным, плечи были напряжены, а глаза широко раскрыты. Страх никуда не исчез. Он по-прежнему полностью владел каждой чертой ее лица, однако теперь это выглядело еще страшнее, потому что окружающая бесконечная белизна лишь подчеркивала выражение неподдельного ужаса. Люциус медленно подошел ближе, внимательно наблюдая за каждым ее движением, но ничего не изменилось. Гермиона продолжала смотреть куда-то вперед, будто перед ней находилось нечто, чего он был не способен увидеть. — Грейнджер. Его голос прозвучал неожиданно глухо. Слова словно сразу растворились в окружающей белой пустоте, не породив даже слабого эха. Люциус не знал, сколько времени они простояли посреди этой бесконечной снежной пустоты. Здесь само время словно перестало существовать. Не было солнца, по которому можно было определить час, не было ветра, способного изменить направление снегопада, не было даже ощущения, что окружающий мир хоть как-то меняется. Лишь тяжелое серое небо медленно роняло крупные хлопья снега, а Гермиона продолжала неподвижно смотреть в пустоту перед собой, будто ждала чего-то, известного лишь ей одной. И тогда тишина изменилась. Люциус не услышал шагов. Он просто почувствовал, что они больше не одни. Далеко впереди появились темные силуэты. Сначала один. Потом второй. Затем третий. Казалось, они просто появлялись внутри снегопада, медленно становясь все отчетливее, словно сама белая пустота постепенно отпускала их наружу. Люциус невольно сделал шаг вперед. Фигуры приближались неспешно. Никто из них не разговаривал. Никто не оглядывался. Все они просто шли. Когда расстояние сократилось настолько, что можно было различить лица, сердце Люциуса тяжело ударилось о грудную клетку. Первой он узнал Беллатрису. Она выглядела почти такой, какой он видел ее в последний раз. Черные спутанные волосы беспорядочно падали на плечи, бледное лицо казалось болезненно худым, а на губах застыла та самая едва заметная улыбка, от которой когда-то становилось не по себе даже тем, кто сражался рядом с ней. Однако сейчас эта улыбка была пустой. Без безумного восторга. Без жестокости. Без привычного огня в глазах. Беллатриса смотрела прямо перед собой, словно не замечая ни его, ни Гермионы, ни самого снега вокруг. Она просто шла вперед размеренным, почти спокойным шагом, и это спокойствие пугало куда сильнее, чем ее прежнее безумие. Люциус инстинктивно задержал дыхание, пока она проходила совсем рядом. Она не повернула головы. Даже не замедлила шаг. Через несколько секунд следом появилась Нарцисса. От неожиданности Люциус почувствовал, как внутри все болезненно сжалось. Она выглядела такой, какой он запомнил ее задолго до войны. Светлые волосы были безупречно уложены, темно-зеленая мантия мягко покачивалась при каждом шаге, а лицо оставалось спокойным и удивительно красивым. Она шла медленно, с той самой врожденной грацией, которая всегда отличала ее от остальных Блэков. На губах Нарциссы застыла едва заметная улыбка, какой она улыбалась Драко, когда тот был еще совсем маленьким. Люциус невольно сделал движение навстречу. — Нарцисса… Имя сорвалось почти шепотом. Она не услышала. Даже не посмотрела в его сторону, прошла мимо него так близко, что ему показалось, будто он различает знакомый аромат ее духов. Через мгновение она растворилась в падающем снеге. Люциус долго смотрел ей вслед. Следом появился Альбус Дамблдор. Высокий, чуть сутулый, с длинной серебристой бородой. Его руки были спокойно сложены за спиной, а лицо сохраняло привычное выражение задумчивой доброжелательности. Казалось, он просто прогуливается по территории школы, размышляя о чем-то своем. Даже теперь Дамблдор выглядел человеком, который знает значительно больше остальных. Но и он не замечал никого вокруг. Чуть позади него шагали Римус Люпин и Нимфадора Тонкс. Они были рядом. Как и при жизни. Люпин шел немного впереди, опустив голову, с тем же спокойным, немного усталым выражением лица, которое Люциус слишком хорошо помнил еще по школьным годам. Тонкс двигалась совсем рядом. Она бережно держала руки так, словно прижимала к груди младенца. Ее ладони медленно покачивались в знакомом ритме, каким матери обычно убаюкивают детей. При этом на руках у нее не было никого. Но она продолжала осторожно качать невидимого ребенка, время от времени чуть склоняя голову, будто прислушиваясь к его дыханию. От этого зрелища по спине Люциуса медленно пополз холод. Они проходили мимо. Один за другим. Все новые лица появлялись из белого снегопада. Люди, погибшие во время войны. Те, чьи имена он знал. И те, кого никогда прежде не видел. Некоторые были совсем молоды. Другие выглядели глубокими стариками. Все они двигались в одном направлении. Все сохраняли одинаково пустые лица. Все смотрели только вперед. Никто не произносил ни слова. Никто не замечал ни его самого, ни Гермиону. В какой-то момент Люциус поймал себя на мысли, что начинает медленно отступать назад. Он никогда не считал себя боязливым человеком. Но происходящее становилось все менее похожим на магию, которую он понимал. Именно тогда среди бесконечной процессии он увидел еще одну фигуру. Высокий мужчина с идеально прямой осанкой шел так же спокойно, как остальные. Его серебристо-седые волосы были аккуратно зачесаны назад, темная мантия сидела без единой складки, а тонкие черты лица оставались холодными и надменными даже теперь. Люциус почувствовал, как кровь медленно отхлынула от лица. Он узнал его сразу. Абраксас Малфой. Его отец. Люциус еще несколько долгих секунд стоял неподвижно, пытаясь заставить себя мыслить так же холодно и рассудительно, как привык делать всю жизнь. Однако с каждым мгновением становилось все очевиднее, что происходящее не поддается никакому известному ему объяснению. Повсюду, насколько хватало взгляда, стояли люди, которых уже давно не существовало среди живых. Десятки мертвых ведьм и волшебников . Никто из них больше не двигался. Все они одновременно остановились, и эта внезапная неподвижность оказалась гораздо страшнее самой процессии. Сначала Люциусу показалось, что они наконец заметили его присутствие, однако уже в следующее мгновение он понял, насколько ошибался. Ни один взгляд не был обращен к нему. Сотни глаз были устремлены исключительно на Гермиону. Он медленно повернул голову. Грейнджер стояла рядом, не замечая ни снегопада, ни людей вокруг, ни самого Люциуса. Он понял, что больше не имеет права медлить. Люциус быстро подошел к Гермионе, крепко обнял ее одной рукой за плечи, прижимая к себе, и сосредоточился на аппарации. За долгие годы подобная магия стала для него почти инстинктивной, поэтому сознание само начало искать точку выхода из этого невозможного пространства. В тот самый миг, когда окружающий мир начал привычно сжиматься перед аппарацией, по правому запястью внезапно полоснула резкая боль. Она возникла настолько неожиданно, что Люциус едва не потерял концентрацию. Холодные пальцы впились прямо в кожу запястья с такой силой, что он отчетливо почувствовал, как ногти вдавливаются в плоть. Прикосновение было ледяным, однако этот холод не просто обжигал кожу. Он словно проникал внутрь руки, проходил сквозь мышцы и сухожилия, добираясь до самых костей. Боль оказалась неожиданно сильной, почти нестерпимой, и Люциусу пришлось до крови прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не ослабить контроль над заклинанием. Это был Абраксас. На одно короткое мгновение ему показалось, что аппарация действительно сорвется. Магия уже пришла в движение, пространство вокруг стремительно сворачивалось, однако ледяная хватка продолжала удерживать его с такой силой, будто по ту сторону существовала воля, способная противостоять самой аппарации. Затем давление начало медленно ослабевать. Пальцы не разжались сразу. Они словно нехотя соскользнули с его запястья, оставляя после себя пульсирующую боль и ощущение ледяного ожога, которое не исчезло даже тогда, когда окружающий мир окончательно рассыпался на тысячи ослепительно белых осколков. В следующее мгновение снег, мертвые, бескрайняя равнина и тяжелое серое небо исчезли. Люциус открыл глаза, ожидая увидеть стены собственного кабинета, однако вместо этого их окружала абсолютная темнота. Она была настолько плотной, что казалась почти осязаемой. В ней не существовало ни малейшего источника света, не ощущалось ни пространства, ни расстояния, ни даже привычного чувства пола под ногами. Люциус не видел собственных рук, хотя продолжал крепко удерживать Гермиону, и лишь спустя несколько секунд понял, что слышит ее тихое, неровное дыхание. Именно тогда он неожиданно почувствовал тонкий аромат, совершенно неуместный среди этой невозможной пустоты. От волос Гермионы едва заметно пахло вишней. — Грейнджер. Темнота не вернула даже слабого эха. — Грейнджер, если ты меня слышишь… ответь. Тишина продолжалась так долго, что Люциус уже начал убеждать себя в бессмысленности собственных попыток. Именно в этот момент он почувствовал, как Гермиона едва заметно вздрогнула. Совсем слегка. Настолько слабо, что он мог бы принять это за собственное воображение. Затем где-то совсем рядом прозвучал едва различимый, охрипший голос. — …профессор Малфой?