Слёзы фестралов

Абсолютная темнота больше не пугала Гермиону так, как в первые мгновения. Сначала ей вдруг показалось, что она окончательно перестала существовать. После бесконечной снежной равнины, после молчаливой процессии мертвых, после сотен неподвижных взглядов, устремленных только на нее, эта пустота воспринималась как продолжение кошмара. Здесь не было ничего, за что мог зацепиться взгляд или разум. Она не ощущала ни стен, ни пола, ни собственного тела. Пространство словно перестало существовать, растворившись в непроглядной темноте, где невозможно было определить даже направление собственного дыхания. Однако постепенно до нее начал доходить один-единственный звук. Голос. Сначала он казался очень далеким, будто доносился сквозь толщу воды. Она не различала слов, слышала лишь спокойную, ровную интонацию, которая почему-то не позволяла страху окончательно поглотить ее сознание. Постепенно звук становился все отчетливее, отдельные фразы начали складываться в смысл, и Гермиона наконец узнала говорившего. Малфой. Он был рядом. Именно это неожиданное осознание помогло ей впервые за долгое время сосредоточиться не на ужасе, который продолжал жить где-то глубоко внутри, а на чем-то реальном. Она медленно вдохнула. В голове по-прежнему царил беспорядок. Перед глазами вновь и вновь всплывала заснеженная равнина, неподвижные фигуры, Беллатриса с пустыми глазами, Нарцисса, Дамблдор, Римус, Тонкс, продолжавшая качать невидимого ребенка, и сотни других лиц, которые невозможно было забыть. Но самым страшным оставалось даже не это. Она снова чувствовала их взгляды. Будто память упорно не желала отпускать ощущение, что на нее одновременно смотрели сотни мертвых людей. Гермиона крепко зажмурилась. Ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы заставить себя сделать еще один глубокий вдох. Постепенно мысли начали становиться яснее. Она вновь увидела перед собой ослепительно белую фигуру, охваченную пламенем. Вспомнила жар, который невозможно было терпеть, собственное тело, переставшее ей подчиняться, отчаянные попытки хотя бы пошевелить рукой. Тогда ей казалось, что все происходящее никогда не закончится. Она боролась, пыталась сопротивляться, старалась заставить себя двигаться, но ничего не помогало. А потом… Потом все просто исчезло. Она ничего не сделала. Это произошло само. Воспоминание вспыхнуло в сознании настолько отчетливо, что Гермиона даже замерла. Она вдруг поняла, почему происходящее сейчас кажется ей таким знакомым. Ощущение было совершенно таким же. Она снова не управляла происходящим. Снова пыталась найти решение там, где его, возможно, вообще не существовало. И именно эта мысль неожиданно принесла ей странное спокойствие. — Кажется… я поняла… Собственный голос показался ей непривычно слабым. Она услышала, как Малфой сразу откликнулся: — Что именно? Гермиона некоторое время молчала. Она боялась ошибиться. Однако чем дольше размышляла, тем увереннее становилась. — Это уже происходило со мной. Она медленно подбирала слова. — Не здесь… не в этом месте… но ощущение было таким же. Тогда я тоже думала, что должна что-то сделать. Мне казалось, если найду правильное решение, все закончится. Но потом оказалось… что это вообще не зависело от меня. Она снова глубоко вдохнула. Теперь цепочка событий складывалась удивительно ясно. Сначала появилось видение. Потом пришел страх. Затем невозможность двигаться. После этого все исчезло само. Теперь происходило почти то же самое. Снежная равнина. Мертвые. Темнота. Каждый этап словно сменял предыдущий по каким-то неизвестным ей законам. — Мне кажется… это место живет по своим правилам. Мы не можем его изменить. Мы вообще ни на что здесь не влияем. Оно просто… доводит до конца то, что должно произойти. После этих слов внутри неожиданно стало удивительно спокойно. Это произошло настолько незаметно, что сначала она решила, будто ей показалось. Темнота не исчезла, но словно перестала быть бесконечной. Где-то очень далеко впереди возникло почти неразличимое светлое пятно, похожее скорее на воспоминание о свете, чем на настоящий источник освещения. Гермиона молча наблюдала за ним. Свет постепенно становился ярче. Через некоторое время Гермиона неожиданно почувствовала под ногами твердый пол. Еще через несколько секунд вернулся запах старых книг. Почти сразу после этого она различила тепло горящего камина, а затем услышала едва заметное потрескивание дров. Все происходило точно так же, как в прошлый раз. Неожиданно. Неотвратимо. Совершенно независимо от нее. Она открыла глаза. Перед ней вновь находился кабинет профессора Малфоя. Всё казалось настолько обычным, что Гермиона несколько секунд просто молча смотрела вперед, не в силах поверить, что действительно вернулась. Лишь потом она почувствовала, что все еще крепко держится за его рукав. Она медленно разжала ладонь, словно только сейчас окончательно убедилась, что твердый пол под ногами, тепло комнаты и знакомый кабинет больше не исчезнут. Несколько долгих секунд в кабинете стояла тишина. Гермиона по-прежнему не могла заставить себя посмотреть на Малфоя. Она медленно опустилась на ближайший стул, чувствуя, как силы, удерживавшие ее все это время, стремительно покидают тело. Пальцы все еще мелко дрожали, сердце билось неровно, а в памяти с пугающей отчетливостью продолжали всплывать лица тех, кого она совсем недавно видела на заснеженной равнине. Она прекрасно понимала, что теперь уже не сможет сделать вид, будто ничего не произошло. — Что… это… было? Голос Люциуса прозвучал неожиданно тихо. Гермиона медленно подняла голову. Малфой стоял возле письменного стола, упершись ладонями в темное дерево. Внешне он выглядел почти таким же спокойным, как всегда, однако за годы общения с преподавателями Гермиона научилась замечать подобные вещи. Его плечи были напряжены значительно сильнее обычного, а взгляд оставался настолько тяжелым, что становилось очевидно: он из последних сил удерживает самообладание. — Я не знаю… — тихо произнесла она. Люциус медленно покачал головой. — Нет, мисс Грейнджер. Этот ответ меня не устраивает. Он выпрямился. — Я только что оказался в месте, существование которого не способен объяснить ни один известный мне раздел магии. Я видел людей, которые давно умерли. Один из них… — он на мгновение осекся, — …неважно. Он сделал глубокий вдох. — Все это произошло после того, как я попытался проникнуть в ваше сознание. Поэтому повторю вопрос еще раз. Он смотрел ей прямо в глаза. — Что происходит? Гермиона почувствовала, как внутри вновь поднимается знакомая тревога. Она столько недель сознательно избегала этого разговора. Не потому, что никому не доверяла. Все было гораздо сложнее. Сначала ей самой казалось, что происходящее можно объяснить обычным переутомлением. Последние месяцы были слишком тяжелыми, она почти не спала, постоянно думала о родителях, о войне, о людях, которых уже невозможно было вернуть. Затем появились первые видения, и вместе с ними пришел страх, что все это — лишь последствия пережитого. Гермиона слишком хорошо помнила рассказы о волшебниках, которые после войны так и не смогли оправиться. Она боялась услышать, что становится одной из них. Именно поэтому молчала. Если бы она рассказала Гарри, он немедленно бросил бы все силы на поиски причины. Рон перестал бы оставлять ее одну хотя бы на несколько часов. Джинни наверняка настояла бы на визите в больницу Святого Мунго. Профессор Макгонагалл сняла бы ее с занятий. А если бы никто так и не нашел объяснения? Если бы целители только развели руками? Тогда ей пришлось бы признать самое страшное. Что проблема не в неизвестной магии. А в ней самой. Поэтому она снова и снова убеждала себя немного подождать. Еще один день. Еще одну неделю. До следующей попытки найти хоть какое-нибудь разумное объяснение. Она искренне верила, что рано или поздно все прекратится так же неожиданно, как началось. Но сегодня все изменилось. Сегодня рядом оказался другой человек, и он видел то же самое. Это означало только одно. Она не сходила с ума. Осознание принесло не облегчение, а какое-то странное, почти болезненное спокойствие. Люциус терпеливо ждал ответа. Наконец Гермиона тихо произнесла: — Я никому не рассказывала. — Почему? — Потому что очень долго надеялась, что проблема во мне. Ничего не повторялось. В кабинете стало совсем тихо. — Я думала, что это последствия войны. Что я слишком устала. Гермиона медленно выдохнула. — Все началось около месяца назад. У меня было два, назовем это видения. Каждый раз они начинались одинаково. Я видела, как из Запретного леса выходят фестралы. Их становилось все больше, потом среди них появлялся один — совершенно белый. Через несколько минут он начинал гореть, а я переставала чувствовать собственное тело. Я не могла пошевелиться, не могла позвать на помощь и только ждала, пока все закончится. Она ненадолго прикрыла глаза. — Сегодня произошло то же самое. Только потом… вы решили воспользоваться легилименцией. Гермиона медленно покачала головой. — И каким-то образом оказались в этом месте вместе со мной. Раньше я не видела это поле. Она замолчала.Она опустила взгляд на собственные руки. Люциус еще некоторое время молчал. Он медленно прошелся взглядом по кабинету, словно пытался разложить услышанное по привычным полочкам, однако было очевидно, что ни одна из них не подходила. Наконец он снова посмотрел на Гермиону. — Вы пытались сами найти ответ? Гермиона едва заметно кивнула. — С первого же дня. Она провела ладонями по лицу, пытаясь окончательно прийти в себя. — Сначала я перечитала все, что смогла найти о фестралах. Мне казалось, что причина должна быть связана именно с ними. Потом начала искать сведения о пророческих видениях, ментальной магии, проклятиях, последствиях сильного эмоционального потрясения… Даже просмотрела несколько очень старых книг в Запретной секции. Но ничего… Люциус еще некоторое время молча смотрел на Гермиону, словно сопоставляя услышанное с тем немногим, что ему было известно о природе темной магии. Затем он неожиданно задал вопрос, который заставил ее поднять голову. — Хорошо. Допустим, вы не хотели тревожить Поттера и Уизли. Это я еще способен понять, хотя и с сомнениями. Но почему вы не обратились к кому-нибудь другому? Гермиона непонимающе нахмурилась. — К кому? — К человеку, который не станет носиться вокруг вас, как перепуганная наседка, и не побежит немедленно в Святого Мунго. Он говорил спокойно, будто обсуждал очевидную вещь. — В школе достаточно взрослых волшебников, умеющих держать язык за зубами. Если уж вы настолько не хотели посвящать друзей в происходящее, можно было найти человека, который посмотрел бы на проблему исключительно с профессиональной точки зрения. Он сделал небольшую паузу. — Хотя бы меня. Несколько секунд Гермиона просто смотрела на него. Потом тихо, почти недоверчиво переспросила: — Вас? Люциус слегка приподнял бровь. — Именно. Она неожиданно коротко рассмеялась. В этом смехе не было ни веселья, ни облегчения — только усталость и горечь. — Вы это сейчас серьезно? — Более чем. Гермиона медленно поднялась с кресла. — Простите, профессор, но, кажется, вы забыли одну очень важную деталь. Ее голос оставался спокойным, однако в нем появились звенящие нотки. — Я ничего не забыла. Я не забыла, кто вы такой. Эти слова повисли в воздухе. — Вы действительно считаете, что после всего, что произошло за последние годы, моей первой мыслью должно было стать: «Нужно обязательно рассказать обо всем Люциусу Малфою»? Она покачала головой. — Человеку, который добровольно служил Волдеморту. Человеку, который присутствовал при пытках, поддерживал режим чистокровного превосходства и еще совсем недавно считал таких, как я, недостойными даже произносить их фамилию без презрения. Гермиона сделала неглубокий вдох. — Да, вы больше не на той стороне. Да, вы преподаете в Хогвартсе. Да, Министерство с чего-то вдруг решило дать вам второй шанс. И я пытаюсь это принять и смотреть беспристрастно. Хотя дается это не слишком-то легко. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но все это произошло несколько месяцев назад. В кабинете стало удивительно тихо. — А мои воспоминания, профессор, гораздо старше этих нескольких месяцев. Люциус не отвел взгляда. — Справедливо. Он произнес это без раздражения. Просто констатировал факт. — Однако вы все равно ошиблись. Гермиона нахмурилась. — В чем именно? — В одном очень простом предположении. Он медленно подошел к окну и несколько секунд смотрел в темноту за стеклом. — Вы были уверены, что я прежде всего бывший Пожиратель смерти. Между тем именно поэтому вам и следовало прийти ко мне. Гермиона подняла на него удивленный взгляд. Он продолжил спокойно, почти размеренно: — За последние тридцать лет я изучил больше разновидностей темной магии, чем большинство волшебников успевают увидеть за всю жизнь. Я знаю десятки проклятий, существование которых Министерство официально предпочитает отрицать. Я умею отличать последствия ментального воздействия от последствий артефактов, знаю, как ведут себя древние заклинания, и прекрасно представляю, насколько странными могут быть проявления магии, если речь идет о вещах, давно вышедших из употребления. Он слегка развел руками. — Кроме того, в моем распоряжении находится библиотека семьи Малфоев, которая собиралась несколько столетий. Поверьте, в ней есть книги, о существовании которых не подозревают даже в отделе тайн. Если ответа не нашлось бы там, я мог бы обратиться к людям, для которых подобные вопросы являются профессией. Люциус посмотрел на нее внимательно. — Я долгое время поддерживал переписку с несколькими специалистами по древней магии во Франции, Германии и Италии. Если бы потребовалось, я нашел бы повод проконсультироваться, не называя вашего имени. Он ненадолго замолчал. — Поэтому нет, мисс Грейнджер. Вы ошибаетесь. Вы не были одиноки. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения. — Простите, но вы рассуждаете так, словно последних лет десяти вообще не существовало. Люциус слегка наклонил голову. — Неужели? — Да. Она поднялась с кресла. — Вы сейчас перечисляете свои знания, свою библиотеку, свои связи, людей, которым можете написать письмо… а я должна была прийти к вам и сказать: «Здравствуйте, мистер Малфой. Мне снятся кошмары. Не могли бы вы помочь?» Она невесело усмехнулась. — Вы правда считаете, что это звучит естественно? — Более естественно, чем молчать месяц. — Для вас — возможно. Она уже не скрывала раздражения. — Но я повторюсь, что прекрасно помню, кто вы такой. И прекрасно помню, кем были ваши друзья. Вы можете сколько угодно говорить о своей библиотеке и научных знакомствах, но это не отменяет того факта, что еще совсем недавно вы называли меня грязнокровкой. В кабинете вновь повисла тишина. Люциус несколько секунд внимательно смотрел на Гермиону. Затем уголки его губ едва заметно дрогнули. — Вот оно. Она нахмурилась. — Что? — Знаменитое гриффиндорское упрямство. Я только что объяснил вам, почему с практической точки зрения именно я был одним из лучших кандидатов для подобного разговора. Вместо того чтобы возразить по существу, вы снова вернулись к моральной стороне вопроса. Он спокойно выдержал ее взгляд. — Не поймите меня неправильно. Я не говорю, что ваши чувства необоснованны. На вашем месте я, вероятно, испытывал бы те же самые. Но вы позволили этим чувствам принять решение вместо разума. Гермиона уже собиралась ответить, однако он мягко поднял ладонь, останавливая ее. — И прежде чем вы начнете спорить, позвольте заметить одну любопытную вещь. Сегодня, оказавшись в ситуации, которую не могли объяснить ни вы, ни я, вы все-таки рассказали обо всем именно мне. Люциус выдержал недолгую паузу, словно давая Гермионе возможность возразить, однако она продолжала молча смотреть на него, скрестив руки на груди. — Есть еще одна причина, по которой я считаю ваше решение ошибкой, — наконец произнес он. — За годы я усвоил одну вещь. Личные симпатии и антипатии — слишком дорогое удовольствие, когда речь идет о действительно серьезной угрозе. Если рядом находится человек, способный принести пользу, нужно воспользоваться его знаниями, его опытом или его связями, независимо от того, насколько он вам неприятен. Люциус пожал плечами. — Это не вопрос доверия. Это вопрос здравого смысла. Гермиона почти сразу ответила: — Очень… слизеринский подход. На ее губах появилась тонкая, усталая усмешка. — Я даже не удивлена, что именно вы это сказали. Люциус неожиданно кивнул. — Разумеется, слизеринский. Он произнес это без тени обиды. — Более того, именно так нас и учили. Он медленно прошелся вдоль шкафов. — Нас учили не выбрасывать полезный инструмент только потому, что он нам не нравится. Если человек способен решить проблему, было бы глупо отказаться от его помощи исключительно из-за собственных эмоций. Он остановился и посмотрел на Гермиону. — Вы называете это слизеринским подходом. Я называю это выживанием. Гермиона тихо фыркнула. — Очень характерно. — Не сомневаюсь, что для львов подобная логика звучит почти кощунственно. — Не кощунственно. Она покачала головой. — Просто… холодно. — Возможно. Люциус не стал спорить. — Зато эффективно. Гермиона задумчиво посмотрела на него. — Знаете, в этом и заключается разница между нашими факультетами. Малфой вопросительно приподнял бровь. — Для вас человек — это прежде всего ресурс. Источник информации, связей, возможностей. Вы способны сотрудничать практически с кем угодно, если считаете, что это приблизит вас к цели. Она перевела взгляд на Люциуса. — А для меня сначала всегда был сам человек. Люциус некоторое время молча смотрел на Гермиону, после чего спокойно произнес: — Хорошо. Допустим, мне вы по-прежнему не доверяете. Это ваше право. Он ненадолго замолчал. — Тогда остается Северус Снейп. Гермиона вскинула голову почти мгновенно. — Нет. Ответ прозвучал настолько резко, что Люциус невольно прищурился. — Почему? Она отвернулась к окну. Некоторое время за стеклом было слышно только негромкое шуршание дождя, который снова начинал накрапывать. Гермиона долго молчала. Ей было гораздо легче спорить с Люциусом, чем произнести вслух то, в чем она никогда не признавалась даже самой себе. — Потому что… Она запнулась. — Я боюсь к нему идти. Люциус посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. — Боитесь? Она невесело улыбнулась. — Да. Несколько секунд он ничего не говорил. Этого ответа он ожидал меньше всего. Гермиона глубоко вдохнула. — Я очень уважаю профессора… директора Снейпа. Она произнесла это без малейшего сомнения. — После войны… наверное, даже больше, чем кого-либо из преподавателей. Она ненадолго замолчала. — Но это ничего не меняет. Люциус продолжал внимательно слушать. — За семь лет в Хогвартсе я слишком хорошо запомнила, каким он был преподавателем. Она грустно улыбнулась. — Если ученик приходит к профессору Снейпу с проблемой, значит, проблема, скорее всего, в самом ученике. Гермиона медленно покачала головой. — Я не думаю, что он станет надо мной смеяться. Не думаю, что он назовет меня сумасшедшей. Она на мгновение прикрыла глаза. — Но я почти уверена, что сначала он решит, будто я ошиблась. Люциус молчал. — Что это последствия переутомления. Что после войны мне просто нужно больше отдыхать. Что я неправильно истолковала увиденное. Она посмотрела ему прямо в глаза. — И знаете что самое страшное? Он слегка наклонил голову. — Я сама почти месяц говорила себе то же самое. Эти слова прозвучали удивительно тихо. — Если бы я пришла к нему неделю назад… или две недели назад… он бы сказал именно то, что я каждый день повторяла самой себе. Она невольно сжала пальцы. — А если бы после этого видения продолжились… Гермиона не договорила. Люциус прекрасно понял мысль. Она перестала бы доверять уже не только себе. Она перестала бы доверять и человеку, к которому пришла за помощью. — Сегодня все иначе, — наконец сказал он. — Да. Она медленно кивнула. — Потому что сегодня вы оказались там вместе со мной. В кабинете снова стало тихо. — Но директор Снейп этого не видел. Она говорила спокойно, однако в голосе все равно чувствовалось напряжение. — Если я сейчас приду к нему одна и расскажу про белого фестрала, про мертвых людей и место, которого не существует… мне придется убеждать его, что все это действительно произошло. Она грустно улыбнулась. — А я больше не хочу никого убеждать. Люциус некоторое время размышлял над ее словами. — Значит, вы расскажете Поттеру. — Да. Ответ последовал сразу. — Почему ему вы готовы поверить, а директору — нет? Гермиона впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему тепло. — Просто Гарри сначала поверит мне. И только потом начнет искать объяснение. Она ненадолго замолчала. — Сейчас мне это нужно гораздо больше. После слов Гермионы в кабинете надолго воцарилась тишина. Люциус ничего не ответил сразу. Он медленно подошел к письменному столу, привычным движением поправил лежавшие на нем пергаменты и лишь затем опустился в кресло. Со стороны могло показаться, что он просто размышляет над ее словами, однако в действительности мысли уже двигались в совершенно другом направлении. Он слишком давно привык смотреть на любую проблему как на задачу, требующую прежде всего холодного расчета. Эта привычка сформировалась еще в юности под влиянием отца, укрепилась в годы, проведенные рядом с Волдемортом, и пережила войну. Даже после Азкабана она никуда не исчезла. Люциус давно понял, что эмоции редко помогают принимать правильные решения, а потому почти машинально начал оценивать происходящее с той стороны, с которой привык смотреть на все важные события своей жизни. Прежде всего он был уверен, что Гермиона не лжет. За время легилименции он успел увидеть достаточно, чтобы окончательно отказаться от мысли о выдумке, истерике или последствии душевного потрясения. Что бы ни произошло несколько минут назад, оно существовало независимо от ее воли. Он оказался внутри этого явления вместе с ней, а значит, проблема перестала быть исключительно ее личной. Не менее важным было другое обстоятельство. За всю свою жизнь Люциус не сталкивался ни с чем подобным. Он изучал по-настоящему темную магию. Некоторые трактаты в библиотеке передавались в семье из поколения в поколение и никогда не покидали стен поместья. Однако ни один изученный Люциусом раздел, посвященный древним проклятиям, ментальной магии, ритуалам или артефактам, не описывал ничего хотя бы отдаленно похожего. Именно это обстоятельство не столько пугало, сколько будило в нем давно забытое чувство. Любопытство. Перед ним находилась задача, аналогов которой он прежде не встречал. Он мысленно одернул себя. Подобный интерес редко приводил к чему-нибудь безопасному. Однако следующая мысль оказалась куда более прагматичной. Если ему действительно удастся первым разобраться в природе происходящего, последствия выйдут далеко за рамки одной странной истории с Гермионой Грейнджер. Министерство сейчас внимательно следило за каждым его шагом. Кингсли неоднократно повторял, что настоящее искупление доказывается не словами, а поступками. Человек, который сумел раскрыть природу неизвестного магического явления, становился редким специалистом. Человеком, к мнению которого прислушиваются. Люциус прекрасно понимал, насколько быстро подобные вещи меняют общественное мнение. Однако этим возможные выгоды не ограничивались. Он украдкой посмотрел на Гермиону. Она сидела неподвижно, устало опустив голову. Сейчас перед ним была смертельно уставшая девушка, отчаянно пытавшаяся сохранить ощущение нормальной жизни. Именно поэтому она будет сопротивляться любым попыткам сделать эту историю достоянием общественности. Но именно поэтому позже ее можно будет убедить. Не сейчас. Сейчас любое подобное предложение лишь заставит ее окончательно замкнуться. Однако когда причина будет найдена, когда опасность исчезнет и страх уступит место облегчению, разговор станет совершенно другим. Гермиона обладала одной особенностью, которую Люциус уже успел заметить. Она искренне верила, что знания существуют для того, чтобы ими делились. Если удастся доказать ей, что обнаруженная причина способна однажды спасти чью-то еще жизнь, она сама согласится рассказать обо всем. А уж он позаботится о том, чтобы эта история прозвучала именно так, как нужно. Как история о совместной работе профессора Хогвартса и одной из героинь войны, позволившей раскрыть неизвестное прежде магическое явление. Министерство получит прекрасный пример успешного сотрудничества. Газеты — историю, которую невозможно будет проигнорировать. Он — очередное доказательство собственной необходимости. И наконец существовала еще одна вещь, которую Люциус вовсе не считал малозначительной. Благодарность Гермионы Грейнджер. Еще несколько лет назад подобная мысль показалась бы ему нелепой. Теперь же времена изменились. Ее имя обладало в послевоенной Британии огромным весом. Люди могли сколько угодно сомневаться в искренности бывшего Пожирателя смерти, но если однажды Гермиона Грейнджер сама скажет, что Люциус Малфой спас ей жизнь или помог разобраться с опасностью, которой не сумел объяснить никто другой, подобные слова будут стоить значительно больше десятков официальных заявлений Министерства. Люциус никогда не переоценивал значение чужой благодарности. Но он прекрасно понимал цену чужого доверия. Особенно когда оно исходило от человека, которого вся магическая Британия давно считала нравственным ориентиром нового поколения. Он медленно переплел пальцы. Решение уже было принято. Помогать Гермионе исключительно из благородства он не собирался и даже не пытался обманывать себя подобными мыслями. Однако эта ситуация предоставляла слишком много возможностей, чтобы позволить ей выйти из кабинета и передать происходящее в чужие руки. Она нуждалась в человеке, который будет искать ответ без лишней паники. Он нуждался в загадке, способной вернуть ему репутацию не благодаря красивым словам, а благодаря реальному делу. Подобное совпадение интересов выглядело почти идеальным. И где-то глубоко внутри Люциус невольно усмехнулся, представив, в какую ярость пришла бы Грейнджер, если бы сейчас узнала, насколько по-слизерински он только что решил посвятить ближайшее время ее спасению. Люциус еще некоторое время молчал. Он уже понял, что переубеждать бессмысленно. Стоило разговору коснуться доверия или людей, которых следовало посвятить в происходящее, как Грейнджер мгновенно становилась непробиваемо упрямой. Сейчас гораздо разумнее было предложить то, от чего ей будет трудно отказаться не из-за него самого, а по совершенно иной причине. — Хорошо, — наконец спокойно сказал он. — Тогда позвольте предложить другой вариант. Гермиона настороженно посмотрела на него. — Я не собираюсь просить вас снова приходить ко мне. Не собираюсь требовать, чтобы вы рассказывали мне обо всем, что увидите. И уж тем более не стану вмешиваться в ваш разговор с Поттером. Он выдержал небольшую паузу. — Но я могу поискать. — Где? — В библиотеке Малфой-мэнора. Эти слова произвели на Гермиону совершенно неожиданное впечатление. Она почти незаметно выпрямилась. На мгновение тревога, усталость и страх словно отступили, уступив место тому самому выражению лица, которое Люциус уже несколько раз видел у нее на уроках, когда разговор заходил о действительно редких магических трудах. Он не мог этого не заметить. — Насколько мне известно, — продолжил он уже с едва уловимой усмешкой, — мисс Грейнджер никогда не была равнодушна к хорошим библиотекам. Она явно хотела сохранить невозмутимость. Не получилось. — Насколько… большая библиотека? — спросила она прежде, чем успела остановить себя. Улыбка Люциуса стала чуть заметнее. — Если считать только каталоги по темной магии — примерно втрое больше хогвартской запретной секции. Гермиона непроизвольно моргнула. — Втрое?.. — Моя семья собирала книги почти триста лет. Некоторые приобретались законным путем, некоторые — не совсем законным. Есть рукописи, существующие в единственном экземпляре. Есть переводы, которые никогда не публиковались. Есть трактаты, написанные волшебниками, чьи имена давно исчезли даже из исторических справочников. Он пожал плечами. — Честно говоря, я сам не знаю содержимого всех разделов. Гермиона почувствовала совершенно неуместный сейчас исследовательский азарт. Ее внутренний голос уже лихорадочно представлял себе полки, заполненные древними манускриптами, неизвестные авторские комментарии, забытые исследования, книги, которые никто из современных ученых, возможно, никогда не держал в руках. Это было почти болезненное искушение. Она тут же мысленно одернула себя. — Даже если там действительно найдется что-то похожее… — осторожно сказала она. — Если найдется, — спокойно перебил Люциус, — я не стану просить вас приходить в Малфой-мэнор и не собираюсь пересказывать содержание по памяти. Он чуть кивнул в сторону книжных шкафов кабинета. — Я просто пришлю вам книги. Или нужные главы, если трактат окажется слишком объемным. Совиная почта пока еще работает вполне исправно. Он произнес это так буднично, словно речь шла о самой обычной услуге. — Вы сами их прочтете. Сделаете собственные выводы. Если сочтете мои находки бесполезными — просто вернете книги. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Никто, кроме нас двоих, об этом не узнает. Гермиона несколько секунд молчала. Она ненавидела себя за то, насколько заманчиво это звучало. Доступ к библиотеке Малфоев. Еще несколько лет назад она отдала бы очень многое хотя бы за возможность увидеть ее каталог. Теперь же один из владельцев этой библиотеки предлагал ей воспользоваться ее сокровищами почти так же спокойно, как если бы речь шла о нескольких учебниках из школьного фонда. — Вы действительно готовы прислать мне книги? — тихо спросила она. — Если они помогут найти ответ, — невозмутимо ответил Люциус, — то книги принесут куда больше пользы в ваших руках, чем продолжат пылиться на полках моего дома. Гермиона невольно улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Именно эта улыбка подсказала Люциусу, что впервые за весь вечер он наконец предложил нечто, против чего гриффиндорское упрямство оказалось бессильно. Когда она вышла из кабинета, коридоры Хогвартса уже почти опустели. Замок погрузился в ту особенную ночную тишину, которая наступала лишь далеко за полночь. Где-то вдалеке мерно тикали старинные часы, изредка поскрипывали деревянные панели под действием ветра, гулявшего за стенами, а за высокими окнами темнел Запретный лес. После пережитого сегодняшним вечером даже привычные звуки казались непривычно громкими. Гермиона медленно шла по освещенному редкими факелами коридору, почти не замечая дороги. Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Сил не осталось ни на переживания, ни на страх, ни даже на попытки еще раз мысленно прокрутить случившееся. За последние несколько часов она успела испытать столько эмоций, что организм, казалось, просто отказался производить новые. В голове неожиданно всплыла совсем странная мысль. Она только что почти час разговаривала с Люциусом Малфоем. Гермиона невольно поморщилась. Даже сейчас ей было трудно поверить, что этот разговор действительно состоялся. Она прекрасно понимала: доверять Малфою полностью нельзя. И все же интуиция подсказывала ей, что обещание насчет книг он выполнит. По какой причине — совершенно другой вопрос. Она слишком хорошо успела понять, что Малфой никогда ничего не делает без собственной выгоды. Добравшись до комнаты, Гермиона негромко произнесла пароль и вошла внутрь. Часы на прикроватном столике показывали без четверти четыре. До подъема оставалось меньше трех часов. Эта мысль вызвала у нее лишь слабую усталую улыбку. Раздеваться уже почти не имело смысла. Она только сбросила мантию и, не заботясь о том, что юбка наверняка окончательно помнется, устало опустилась на кровать. Матрас приятно пружинил под весом тела. Стоило голове коснуться подушки, как она почувствовала, насколько чудовищно устала. Сознание словно выключилось само собой. Гермиона уснула почти мгновенно. Люциус в этом время снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла, машинально ослабил галстук и некоторое время неподвижно стоял у окна. Черное стекло отражало лишь его собственный силуэт. Сон не шел. Разговор с Грейнджер вновь и вновь возвращался в памяти, однако теперь он думал уже не о самой девушке. Завтра после занятий он собирался ненадолго отправиться в Малфой-мэнор. Хотя бы начать. Если ответ вообще существовал, искать его следовало именно там. С этой мыслью Люциус наконец погасил свет. В отличие от Гермионы, сон пришел к нему далеко не сразу. Перед тем как закрыть глаза, он успел окончательно решить, что уже следующим вечером откроет библиотеку, в которую после возвращения из Азкабана не заходил.