Слёзы фестралов

Гермиона не смогла бы объяснить, что именно заставило ее обернуться. Ни один звук не нарушил размеренного дыхания северного побережья. Ветер по-прежнему неторопливо скользил над тундрой, впереди глухо перекатывались тяжелые волны Баренцева моря, а низкие облака так же медленно плыли над самой землей. И все же ощущение изменилось настолько отчетливо, что проигнорировать его оказалось невозможно. Еще мгновение назад этот бескрайний суровый пейзаж казался совершенно безлюдным, теперь же возникало странное чувство, будто сама тундра перестала быть пустой. Люциус, судя по всему, почувствовал то же самое. Но он не схватился за палочку и не занял оборонительную позицию. Вместо этого лишь спокойно перевел взгляд в ту же сторону, куда смотрела Гермиона. Сначала среди серых валунов ничего не происходило. Потом за одной из гранитных гряд мелькнуло движение. Настолько естественное, что взгляд далеко не сразу сумел выделить человеческую фигуру из окружающего пейзажа. Казалось, человек не вышел из-за камней, а словно всегда находился здесь, просто до этого момента его невозможно было заметить. Он шел неторопливо, уверенно, совершенно не глядя под ноги. Подошвы тяжелых сапог почти бесшумно касались каменистой земли, будто за многие годы он выучил здесь каждый выступ, каждую трещину и каждую впадину. Когда расстояние между ними постепенно сократилось, Гермиона смогла внимательнее рассмотреть незнакомца. Первое впечатление оказалось обманчивым. Издали она приняла его за пожилого человека. Длинные волосы были совершенно седыми, почти белыми, ветер свободно перебирал их, бросая отдельные пряди на высокий воротник. Такая же седина серебрила короткую аккуратную бороду. Однако лицо говорило совсем о другом. Кожа была обветренной, потемневшей от бесконечных северных зим и коротких полярных лет, возле глаз залегли тонкие морщины, но в этих чертах не чувствовалось старческой усталости. Перед ними стоял крепкий мужчина лет пятидесяти, человек, которого суровый климат состарил скорее внешне, чем по-настоящему. Он был высоким, почти одного роста с Люциусом, и удивительно широкоплечим. Вся его одежда выглядела предельно простой и при этом производила впечатление вещи, продуманной до последней детали. Вместо привычной волшебной мантии на нем была плотная куртка темно-серого цвета, поверх которой лежал старый меховой жилет. Никаких украшений, никаких знаков отличия, никакой попытки произвести впечатление. Лишь добротные вещи, созданные для того, чтобы годами защищать человека от северного ветра. В правой руке он держал длинный деревянный посох. Гермиона сразу отметила, насколько необычно он выглядел. Посох был совершенно лишен вычурности. На нем не было ни резных узоров, ни драгоценных вставок, ни металлических наконечников. Обычный ствол какого-то дерева, очищенный от коры и отполированный настолько тщательно, что древесина приобрела мягкий теплый блеск. Он скорее напоминал дорожную палку опытного путешественника, чем магический артефакт. Именно эта простота почему-то производила особенно сильное впечатление. Она невольно сравнила его с палочками Олливандера, украшенными тростями чистокровных семейств и даже с той роскошной тростью, которой когда-то пользовался Люциус. На их фоне этот человек выглядел почти аскетом. Сильнее всего запоминались его глаза. Очень светлые. Не голубые и не серые в привычном понимании. Их цвет почти совпадал с холодным северным небом, и именно поэтому казалось, будто они отражают окружающий мир гораздо глубже, чем обычный человеческий взгляд. Это были глаза человека, привыкшего долгими часами смотреть вдаль — туда, где берег встречается с морем, а море сливается с небом. Подойдя на несколько шагов, незнакомец остановился. Никакой неловкости не возникло. Он не торопился представляться, словно прекрасно понимал, что сейчас никому из них не хочется разрушать молчание первыми словами. Несколько секунд он просто внимательно смотрел на Люциуса. Затем его взгляд медленно перешел к Гермионе. Именно в этот момент она почувствовала необъяснимое внутреннее напряжение. Странное ощущение, будто этот человек видит в ней значительно больше, чем могла заметить она сама. В его взгляде не было любопытства. Не было настороженности. Лишь спокойное, почти задумчивое узнавание. Так смотрят на человека, которого никогда прежде не встречали лично, но о существовании которого знают уже очень давно. Молчание затянулось еще на несколько секунд. В нем ощущалась какая-то удивительная естественность. Здесь, среди бескрайней тундры, где ветер и море разговаривали друг с другом уже века, человеческие слова переставали быть чем-то обязательным. Казалось, сама северная земля сначала позволяла людям внимательно посмотреть друг на друга и лишь потом разрешала нарушить тишину. Наконец мужчина едва заметно улыбнулся. Улыбка получилась спокойной, очень сдержанной и какой-то неожиданно теплой. Она совершенно не вязалась с суровым лицом, обветренным ветрами северного полуострова, и именно поэтому производила особенно сильное впечатление. — Значит, добрались, — негромко произнес он. Его английский оказался почти безупречным. Лишь мягкий русский акцент слегка растягивал некоторые гласные, делая речь удивительно неторопливой. Он говорил так, словно никуда не спешил и был абсолютно уверен, что собеседники никуда не исчезнут прежде, чем разговор закончится. Люциус первым сделал шаг вперед. На его лице появилась легкая, почти незаметная улыбка — редкость, которую Гермиона оказывается успела научиться замечать. — Рад видеть вас, Николай. Рукопожатие было крепким, уверенным. — Взаимно, Люциус. Он слегка наклонил голову. — Признаться, я начал сомневаться, что вы прибудете. В уголках глаз Люциуса мелькнула тень усмешки. — Поверьте, были моменты, когда я сомневался в этом не меньше вашего. Николай тихо хмыкнул и снова посмотрел на Гермиону. Его светлые глаза несколько долгих мгновений изучали ее лицо, после чего неожиданно остановились где-то чуть выше, словно он прислушивался не к словам, а к чему-то совершенно иному. Гермионе вновь стало немного не по себе. Она уже не раз сталкивалась с сильными волшебниками. Видела, как внимательно наблюдает за людьми Дамблдор, как пронизывающе смотрит Снейп, как легилименты оценивают собеседника прежде, чем начать разговор. Но взгляд Николая отличался. Наконец он медленно протянул ей руку. — Николай Меньшиков. Его ладонь оказалась неожиданно теплой. — Гермиона Грейнджер. — Знаю. Он произнес это спокойно, без малейшей торжественности. Затем, словно почувствовав ее удивление, добавил: — Люциус очень подробно рассказал о вас в письме. Да и читал я о ваших подвигах. Гермиона едва заметно выдохнула. На какое-то мгновение ей действительно показалось, что причина этого странного взгляда была совсем иной. Николай между тем слегка прищурился, посмотрев на быстро темнеющее небо. — До дома недалеко. Но лучше не задерживаться здесь слишком долго. Люциус сразу уловил изменение интонации. — Почему? Николай ненадолго задумался. — Север не любит людей, которые слишком долго стоят без дела. Ответ прозвучал почти шутливо, однако в его голосе не чувствовалось ни тени юмора. Он спокойно повернулся и первым направился в сторону невысоких гранитных холмов. Лишь теперь Гермиона заметила узкую тропу. Настолько узкую, что со стороны ее невозможно было различить. Она извивалась между огромными валунами, временами совершенно исчезая среди мха и ягеля, затем снова появлялась несколькими метрами дальше. Казалось, никакой дороги здесь вовсе не существовало, однако Николай шел так уверенно, будто видел ее совершенно отчетливо. Люциус коротко посмотрел на Гермиону. — Идем. Она молча кивнула. Они последовали за хозяином, постепенно удаляясь от морского берега. Тундра вокруг оставалась такой же величественной и безмолвной, однако теперь Гермионе казалось, что это место постепенно начинает принимать их присутствие. Ветер уже не казался таким холодным, а суровая северная природа переставала быть чужой. Впереди, за очередной гранитной грядой, постепенно показалась темная крыша дома. По мере того как они подходили ближе, дом все меньше напоминал обычное человеческое жилище. Гермиона не сразу поняла, в чем именно заключалось это ощущение. Лишь спустя несколько минут она заметила, что взгляд постоянно скользит мимо здания, словно оно удивительным образом сливается с окружающим ландшафтом. Архитектор — если вообще здесь можно было говорить об архитекторе — словно не пытался победить природу, а наоборот, подчинился ей. Дом не выделялся на фоне гранитных скал, не нарушал суровую гармонию тундры, а становился ее естественным продолжением. Фундамент был сложен из тех же огромных серых валунов, которые лежали вокруг, и казалось, будто стены вырастают прямо из камня. Верхнюю часть строения собрали из толстых потемневших от времени бревен, настолько старых, что древесина приобрела глубокий оттенок. Ветер, снег и бесчисленные северные зимы давно стерли с них все следы свежей обработки, однако дом выглядел удивительно крепким. Неподалеку стояли несколько хозяйственных построек, такие же простые и основательные. Чуть дальше Гермиона заметила аккуратно сложенную поленницу, прикрытую плотным навесом, а возле самого дома — старый колодец с массивным деревянным журавлем. Все выглядело так, словно находилось здесь уже не одно десятилетие. Подойдя к самому дому, Николай поднялся на широкое деревянное крыльцо. Ступени негромко скрипнули под его весом. Он достал из кармана тяжелый железный ключ, открыл дверь и только после этого обернулся к своим гостям. — Проходите. Переступив порог, Гермиона почувствовала, как ледяной северный ветер мгновенно остался снаружи. Дом встретил их мягким теплом. Воздух был наполнен запахом сухих березовых дров, свежезаваренных трав и старого дерева. Где-то негромко потрескивал огонь, а после бесконечной северной тишины это простое потрескивание неожиданно показалось почти домашним. Гермиона невольно остановилась. Перед ней открылся удивительно уютный дом. Большую часть просторной комнаты занимала настоящая русская печь, выложенная светлым камнем. Ее массивные бока хранили тепло, а сверху лежали аккуратно сложенные шерстяные одеяла. У противоположной стены стоял длинный деревянный стол, отполированный до блеска многими годами использования. Несколько простых стульев, старые книжные шкафы, заставленные книгами без всякого видимого порядка, широкие окна, за которыми по-прежнему виднелась суровая северная тундра. Все выглядело настолько спокойно и обжито, что Гермиона неожиданно почувствовала себя почти так же уютно, как когда-то в «Норе». Николай снял верхнюю одежду, аккуратно повесил ее возле двери и только теперь улыбнулся уже совершенно открыто. — Думаю, сначала чай. Он посмотрел сначала на Люциуса, затем на Гермиону. — О делах будем говорить после того, как вы немного согреетесь. И почему-то именно в этот момент Гермиона окончательно перестала чувствовать себя в гостях у незнакомого человека. Здесь, на самом краю севера, среди бескрайней тундры и сурового Баренцева моря, их встретили не как случайных путешественников, а как людей, которых действительно ждали. Николай исчез за тяжелой деревянной дверью так же спокойно, как несколько минут назад встретил их на берегу. Почти сразу из глубины дома донесся негромкий скрип — где-то открылась массивная крышка люка, затем послышались размеренные шаги по деревянным ступеням, уходившим вниз, в погреб. Дом снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь ровным потрескиванием березовых поленьев в печи да глухим дыханием ветра за окнами. Гермиона медленно обвела комнату взглядом. Чем дольше она здесь находилась, тем сильнее менялось первое впечатление. В этом доме не было ни одной случайной вещи. На широких деревянных полках рядом с книгами лежали отполированные временем камни, высушенные пучки северных трав, старые навигационные приборы, пожелтевшие карты Кольского полуострова и несколько аккуратно свернутых оленьих шкур. Под самым потолком висели связки сушеных грибов и каких-то неизвестных ей растений, а на подоконниках стояли глиняные горшки с низкими северными цветами, упрямо тянувшимися к редкому солнечному свету. Все выглядело удивительно простым. Люциус тем временем подошел к окну. Некоторое время он молча смотрел на низкие облака, продолжавшие медленно плыть над тундрой. Казалось, этот пейзаж вообще не знал времени. Он глубоко вдохнул. Затем неожиданно усмехнулся самому себе. — Удивительно. — Что именно? — тихо спросила Гермиона. — Тепло. Она сначала не поняла. Потом заметила, как он машинально коснулся ворота шерстяного свитера. — Когда мы вошли, мне показалось, что я наконец согрелся. Он бросил короткий взгляд в сторону печи. — Теперь, боюсь, становится слишком жарко. В этот момент вернулся Николай. Он поднялся из погреба, держа в руках большую плетеную корзину, наполненную так, что из нее выглядывали темные шляпки грибов, кусок свежего ржаного хлеба и небольшой деревянный бочонок. — Вот теперь другое дело, — удовлетворенно произнес он, ставя корзину на стол. Из нее одна за другой начали появляться тяжелые керамические тарелки. Сначала — строганина. Тончайшие полупрозрачные ломтики северной рыбы лежали на широком деревянном блюде, свернувшись в легкие серебристые завитки. От них еще поднимался едва заметный морозный пар. Потом появились крепкие соленые белые грибы. За ними — грузди, маринованные с укропом и чесноком. Домашняя копченая оленина. Темный хлеб. Масло. Моченая брусника. Николай критически осмотрел стол. Покачал головой. — Нет… И снова исчез. На этот раз ненадолго. Через минуту он вернулся уже с тяжелым чугунком, накрытым тканью. — Картошка. Поставил его рядом. Подумал. — Нет. Без огурцов тоже нельзя. Гермиона тихо рассмеялась. Ей вдруг стало удивительно легко. В этой обстоятельности не было ни малейшего желания похвастаться. Николай просто накрывал стол так, как делал это, вероятно, всю жизнь. Словно приезд гостей автоматически означал, что необходимо достать из погреба все самое лучшее. — Кажется, — негромко заметил Люциус, наблюдая за хозяином дома, — если мы пробудем здесь неделю, он успеет принести содержимое всего погреба. Снизу сразу же донесся спокойный голос: — Не всего. Еще осталось только варенье. — Господин Меньшиков, — заметил Люциус, — если вы продолжите в том же духе, боюсь, нам придется остаться здесь до весны. Николай даже не задумался. — Ничего страшного. Гермиона уже не смогла сдержать смех. Люциус тоже едва заметно улыбнулся. Когда Николай наконец закончил, в руках у него уже не было ни корзины, ни чугунка. Он нес небольшую деревянную доску, на которой стояли простая прозрачная запотевшая бутылка и три тяжелые граненые рюмки. Поставив их на стол, он удовлетворенно оглядел результат своих стараний. Гермиона тоже невольно провела взглядом по расставленным блюдам. Строганина поблескивала тонкими ледяными пластинками. Белые грибы пахли лесом. Копченая оленина источала тонкий аромат можжевельника и дыма. От горячего чугунка поднимался густой пар, наполняя комнату запахом картофеля, сливочного масла и свежего укропа. Все это выглядело удивительно… настоящим. Без ресторанной изысканности. Но именно поэтому казалось невероятно аппетитным. Николай тем временем разлил прозрачную жидкость по рюмкам. Совсем немного. Он заметил, что Гермиона вопросительно смотрит на бутылку, и спокойно улыбнулся. — Не переживайте. — Он подвинул одну рюмку к ней. — Можно просто пригубить. — Он поднял свою рюмку. — Но одну — обязательно. Гермиона невольно улыбнулась. — Почему? — За встречу. — За встречу, — тихо повторил Люциус. Гермиона тоже подняла рюмку. Стекло оказалось неожиданно холодным. Она сделала совсем маленький глоток. И тут же поняла, почему Николай заранее предупредил ее. Жидкость мгновенно обожгла горло, словно внутри вспыхнул маленький костер. На глаза невольно навернулись слезы, а грудь наполнилась таким жаром, что ей показалось — еще мгновение, и она вспыхнет адским пламенем. Николай наблюдал за ней с едва заметной улыбкой. — Теперь попробуйте рыбу. Он взял один из тонких ломтиков строганины. Посыпал его щепоткой крупной соли. Добавил совсем немного черного перца. — И сразу. Не давайте ей растаять. Гермиона осторожно повторила за ним. Ломтик оказался настолько тонким, что почти исчез на языке. Она ожидала почувствовать холод. Вместо этого рыба буквально растворилась во рту, оставив после себя удивительно чистый вкус. Совсем не такой, как у любой рыбы, которую ей доводилось есть прежде. Не было тяжелого запаха, не чувствовалось лишней жирности. Лишь свежесть, легкая солоноватость моря и что-то едва уловимо сладкое. Она даже закрыла глаза. — Это… Невероятно. Николай довольно кивнул. — Хорошая рыба никогда не нуждается в сложных рецептах. Люциус тем временем спокойно взял кусочек копченой оленины. Попробовал. Одобрительно кивнул. — Признаться, этого я тоже никогда раньше не ел. — Неужели? — удивилась Гермиона. Он спокойно посмотрел на нее. — Не всякий чистокровный волшебник проводит детство, путешествуя по русскому Северу. В его голосе прозвучала легкая ирония. Гермиона невольно улыбнулась. Пожалуй, за последние полчаса она улыбалась чаще, чем за всю предыдущую неделю. Разговор постепенно становился спокойнее. Николай рассказывал о зимних штормах, о полярной ночи, которая через несколько недель полностью накроет эти места, о северном сиянии, способном озарять все небо зелеными и фиолетовыми лентами. Люциус время от времени задавал вопросы, внимательно слушал ответы и неожиданно легко поддерживал разговор. Гермиона украдкой наблюдала за ним. Ей казалось удивительным, насколько по-разному человек может вести себя в зависимости от окружающей обстановки. Здесь, вдали от Министерства, Хогвартса, журналистов и бесконечных взглядов окружающих, Люциус словно постепенно сбрасывал с себя невидимое напряжение. Он уже не сидел так прямо, как обычно. Иногда позволял себе откинуться на спинку стула. Говорил значительно спокойнее. И даже взгляд его стал мягче. Совсем немного. Но этого оказалось достаточно, чтобы Гермиона задумалась, каким человеком он был… до войны. Николай, казалось, прекрасно чувствовал тот едва уловимый момент, когда человек окончательно перестает ощущать себя гостем. Он больше не торопился угощать их всем сразу. Разговор тек так же неторопливо, как и северное время за окнами. Между репликами возникали долгие паузы, но никто не спешил их заполнять. Иногда хозяин молча подкладывал на тарелки грибы или отрезал еще несколько ломтей хлеба. Гермиона постепенно пробовала все понемногу. Маринованные грузди оказались совершенно не похожими на шампиньоны, к которым она привыкла в Англии. Они были плотными, чуть хрустящими, с тонким ароматом чеснока и укропа. Белые грибы, наоборот, поражали мягкостью и насыщенным лесным вкусом. Копченая оленина сначала показалась ей непривычной, но уже через несколько кусочков она неожиданно поняла, почему Николай поставил ее почти в самый центр стола. — Вам нравится? — спокойно спросил он. Гермиона улыбнулась. — Очень. Николай негромко усмехнулся. — Потому что хорошая еда редко бывает сложной. — Он отломил кусок хлеба. — Север быстро отучает человека усложнять жизнь. За окном очередной порыв ветра ударил в стекла. Дом ответил лишь едва слышным поскрипыванием старых бревен. Люциус машинально перевел взгляд на печь. — Должен признать. — Он слегка покачал головой. — Теперь я начинаю понимать, почему вы почти не пользуетесь магией в быту. Николай вопросительно посмотрел на него. — В каком смысле? — В таком, что после нескольких часов в этом доме любые согревающие чары кажутся бессмысленными. Печь справляется лучше. Николай довольно кивнул. — Так и должно быть. Несколько минут спустя Люциус неожиданно провел ладонью по вороту свитера. Потом еще раз. Гермиона заметила это почти сразу. — Простите. — Он посмотрел сначала на Николая, потом на Гермиону. — Боюсь, ваш дом оказался значительно гостеприимнее ожидаемого. Николай коротко рассмеялся. — Значит, печь работает как положено. Люциус без лишних слов взялся за край шерстяного свитера и одним плавным движением стянул его через голову. Под ним оказалась простая черная футболка. Он спокойно сложил свитер и положил его рядом. Николай вовсе не обратил на это внимания. Продолжил разливать чай. А вот Гермиона невольно задержала взгляд. Совсем ненадолго. До этого момента Люциус неизменно ассоциировался у нее с дорогими мантиями, строгими костюмами, идеальной осанкой и постоянной собранностью. Сейчас же перед ней сидел просто мужчина, которому стало жарко возле хорошо протопленной русской печи. И именно эта простота почему-то производила неожиданно сильное впечатление. Она вдруг поймала себя на мысли, что за последнее время слишком многое перестало совпадать с тем образом Малфоя, который долгие годы жил в ее памяти. Когда последние кусочки хлеба исчезли с тарелок, Николай неторопливо поднялся из-за стола и без лишних слов начал убирать посуду. Делал он это спокойно, почти машинально, словно подобный порядок существовал здесь уже много лет и никогда не нарушался. Бутылка первой исчезла обратно в буфете. Вместо нее на столе появился тяжелый медный чайник, от которого сразу потянуло ароматом каких-то северных трав. Следом хозяин дома принес небольшой глиняный горшочек с густым темным медом, деревянную вазочку с янтарным вареньем из морошки и широкую тарелку необычных пряников. Они совсем не походили на те, что Гермиона когда-либо пробовала в Англии: темные, плотные, с тонким запахом ржаной муки, меда и едва уловимой тонкой горчинкой северных трав. Николай разлил чай по большим керамическим кружкам и только после этого снова занял свое место за столом. Несколько секунд он молча грел ладони о горячую посуду, глядя на медленно поднимающийся пар. Дом вновь погрузился в ту особенную тишину, которая не требовала немедленно заполнять себя словами. За окном шумело море, где-то в глубине печи тихо потрескивали дрова, а старые деревянные стены негромко отзывались на порывы северного ветра. Наконец Николай поднял глаза. — Теперь, — спокойно произнес он, — можно поговорить о том, ради чего вы сюда прибыли. Гермиона невольно выпрямилась. Она ожидала этого разговора с той самой минуты, как увидела его письмо, однако сейчас неожиданно почувствовала легкое волнение. За последние недели она столько раз пересказывала произошедшее самой себе, что ей казалось, будто она давно научилась говорить об этом спокойно. Но стоило наконец встретить человека, который, возможно, действительно сможет что-то объяснить, как все заранее подготовленные слова вдруг рассыпались. Люциус, заметив ее замешательство, лишь слегка кивнул. Совсем незаметно. Этого оказалось достаточно. Гермиона глубоко вдохнула и начала рассказывать. Она говорила долго. Рассказала о первых видениях, которые сначала приняла за последствия пережитой войны, о белом фестрале, появлявшемся среди остальных, о чувстве жара, сковывавшем все тело, о невозможности двигаться, не стала скрывать и того, что произошло в кабинете Люциуса, когда легилименция неожиданно втянула его в то же самое видение. Все это время Николай не произнес ни единого слова. Он не перебивал. Не задавал уточняющих вопросов. Лишь внимательно слушал, иногда едва заметно прикрывая глаза, словно пытался не столько услышать рассказ, сколько сопоставить его с чем-то давно известным. Когда Гермиона наконец замолчала, в комнате снова воцарилась тишина. Николай задумчиво провел пальцем по краю кружки. Потом неожиданно спросил: — Белый был один? Гермиона удивленно моргнула. — Да. — Всегда один? Она кивнула. — Всегда. Николай еще некоторое время молчал. Его взгляд стал значительно серьезнее. — Любопытно… Люциус слегка подался вперед. — Вы знаете, что это означает? — Нет, — спокойно ответил Николай. — Именно поэтому и любопытно. — Он сделал небольшой глоток чая. — Видите ли… здесь есть одна особенность. В Британии фестралов принято считать существами, связанными со смертью. Так вас учат в Хогвартсе, так написано в большинстве современных учебников, и формально это не ошибка. Но подобное объяснение слишком… узкое. — Он ненадолго задумался, словно подбирая наиболее точные слова. — В России их никогда не называли вестниками смерти. Гермиона сразу подняла голову. — А кем? Николай медленно поставил кружку на стол. — Проводниками. — Он произнес это слово почти шепотом. — Или, если перевести совсем дословно со старого поморского наречия… хранителями дороги. В комнате стало необычайно тихо. — Какой дороги? — негромко спросил Люциус. Николай посмотрел на огонь в печи. — Той, которую человеку видеть не положено. Он не торопился продолжать. — В старых северных преданиях фестрал никогда не сопровождал саму смерть. Он сопровождал переход. Пока душа двигалась туда, куда ей следовало двигаться, проводник шел рядом. Когда путь заканчивался, исчезал и он. Гермиона почувствовала, как по спине медленно пробежал холодок. — А белый? Николай очень медленно перевел взгляд на нее. И впервые за весь вечер в его глазах мелькнула настоящая тревога. — Белый… — Он замолчал почти на полминуты. — Белый встречается только в легендах. Гермиона опять сжала кружку обеими руками. Чай уже немного остыл, но она почти не замечала этого. Все ее внимание сейчас было приковано к человеку, сидевшему напротив. — То есть… — осторожно начала она. — Вы хотите сказать, что никто никогда не видел его на самом деле? Николай покачал головой. — Не совсем. Он поднялся, подошел к одному из книжных шкафов и некоторое время водил пальцами по потемневшим от времени корешкам. Наконец из глубины полки появилась тонкая книга в потрескавшемся кожаном переплете. Он положил ее на стол так бережно, словно перед ними лежала не книга, а хрупкая реликвия. Переплет давно потерял первоначальный цвет. На нем почти невозможно было разобрать вытисненные буквы, однако внутри страницы сохранились удивительно хорошо. Плотная желтоватая бумага была исписана аккуратным старославянским почерком, местами сопровождавшимся рисунками. — Это копия, — пояснил Николай. — Оригинал хранится в монастырском архиве под Архангельском. Ему около четырехсот лет. Сам текст значительно старше. — Он осторожно перелистнул несколько страниц. — Здесь собраны предания саамов, поморов и первых русских поселенцев Кольского полуострова. Очень многое в них — обычный фольклор. Но иногда… иногда среди сказок встречаются вещи, происхождение которых до сих пор никто не может объяснить. Он остановился на нужной странице. Небольшой рисунок был выполнен чернилами, уже выцветшими до темно-коричневого цвета. Гермиона сразу узнала силуэт. Фестрал. Только не такой, каким его изображали в британских учебниках. Художник нарисовал целое стадо. Черные животные стояли, словно окружая кого-то невидимого. А в самом центре действительно находился еще один. Белый. Даже несмотря на отсутствие красок, это было очевидно. Художник оставил его силуэт незакрашенным, лишь тонко обведя контуры. У Гермионы неприятно кольнуло сердце. — Это невозможно… — почти беззвучно прошептала она. Люциус внимательно рассматривал страницу. — А что говорится в тексте? Николай несколько секунд молчал. — Почти ничего. — Он грустно усмехнулся. — В этом и заключается главная проблема. — Он медленно провел пальцем по нескольким строчкам. — Все известные мне источники удивительно единодушны в одном. — Он поднял взгляд.— Они не объясняют, кто такой Белый. Только описывают обстоятельства, при которых он появляется. Гермиона почувствовала, как внутри все сжалось. — Какие? Николай не ответил сразу. Он словно снова мысленно перечитывал древний текст. — Во всех вариантах легенды повторяется одна и та же мысль. — Он произнес следующую фразу очень медленно, отчетливо отделяя каждое слово. — Белый проводник никогда не приходит вслед за смертью. Он приходит…когда нарушен путь. Никто из них не произнес ни слова. Даже ветер за окном будто стал тише. — Что значит… нарушен? — наконец спросил Люциус. Николай развел руками. — Если бы я знал. — Он вновь посмотрел на книгу. — Старые тексты не дают ответа. Они вообще редко что-либо объясняют. Люди того времени не писали трактатов. Они оставляли предупреждения. Он перелистнул еще несколько страниц. — Вот, например. Он прочитал несколько строк на старославянском, после чего сразу перевел: — «Когда дорога открыта, проводники идут молча. Когда дорога закрыта, проводников нет. Но если открыта дорога, которую никто не может закрыть, приходит Белый». Он закрыл книгу. — И это все. Гермиона медленно покачала головой. — То есть… — Именно. Николай кивнул. — Мы не знаем, что такое эта дорога. Не знаем, кем является Белый. Не знаем, почему он появляется. Мы даже не знаем, действительно ли речь идет о фестрале. — Он сделал небольшую паузу. — Возможно, люди просто использовали образ существа, которое уже ассоциировалось у них с переходом между жизнью и смертью. Люциус задумчиво потер подбородок. — Получается… легенда описывает не само существо, а явление. — Именно к этому выводу склоняюсь и я. — Николай спокойно кивнул. — Белый проводник может быть вовсе не живым существом. Может быть символом. Может быть проявлением какой-то древней магии. А может… — Он на мгновение замолчал. — …может быть тем, чего мы пока просто не понимаем. Именно эти последние слова почему-то произвели на Гермиону самое сильное впечатление. Николай долго молчал. Он не спешил открывать книгу снова. Его ладонь спокойно лежала на потемневшем от времени переплете, словно сам разговор требовал сначала тишины, а уже потом слов. За окнами все так же шумело море. Наконец Николай негромко произнес: — Есть еще одна вещь. Он поднял взгляд сначала на Гермиону, потом на Люциуса. — Именно она всегда пугала меня больше всего. Люциус едва заметно нахмурился. — Вы сказали, что Белый появляется, когда нарушен путь. — Да. — Тогда он приходит за тем, кто этот путь нарушил? Николай неожиданно покачал головой. — Нет. Ответ прозвучал так спокойно, что Гермиона невольно замерла. — Именно так обычно думают люди. Им хочется, чтобы любое древнее существо было либо судьей, либо палачом. Так проще. Появился виновный — пришло наказание. — Он грустно улыбнулся. — Но в самых старых текстах нет ни одного слова о наказании. Николай снова раскрыл книгу. На этот раз он перелистнул почти десяток страниц и остановился на короткой записи, занимавшей всего несколько строк. Чернила здесь были заметно светлее, чем на остальных листах, будто этот фрагмент переписывали значительно позже. Он медленно провел пальцем по древнему тексту. — Здесь используется очень странное слово. Он произнес его на старославянском. Ни Гермиона, ни Люциус, разумеется, ничего не поняли. — Дословно перевести его почти невозможно. Николай ненадолго задумался. — Ближе всего… пожалуй… будет слово «взыскание». Люциус слегка приподнял бровь. — Долг? — Именно. Николай кивнул. — Только не человеческий долг. Он закрыл книгу. — Долг перед самим устройством мира. В комнате снова стало тихо. — Представьте себе реку, — спокойно продолжил он. — Если перегородить ее плотиной, вода какое-то время будет стоять спокойно. Можно даже решить, что ничего страшного не произошло. Но рано или поздно течение все равно найдет способ вернуть себе прежнее русло. Не потому, что река злится. Не потому, что хочет кого-то наказать. Просто иначе она существовать не может. Он посмотрел прямо на Гермиону. — Старые северные маги считали, что мир устроен точно так же. Она почувствовала, как по спине медленно пробежал холод. — Значит… — Значит, Белый не приходит мстить. Николай покачал головой. — Он приходит восстанавливать равновесие. Эти слова прозвучали удивительно просто. И именно поэтому оказались страшнее любых рассказов о древних проклятиях. Люциус некоторое время молча смотрел в огонь. — То есть он не выбирает виновного? — Нет. — Тогда кого? Николай долго не отвечал. Потом очень тихо произнес: — Причину. Гермиона невольно крепче сжала кружку. — Не понимаю… — И это нормально. Он слегка улыбнулся. — Потому что люди всегда ищут виноватого. А мир… миру это совершенно неинтересно.— Он наклонился немного вперед. — Если нарушен закон природы, мир не станет выяснять, кто сделал это специально, а кто ошибся. Он просто начнет возвращать утраченное равновесие. Люциус медленно выдохнул. — И если при этом кто-то погибнет… — Значит, такова цена восстановления. Николай произнес эти слова без малейшей жестокости. Скорее с печалью. Словно сам давно смирился с тем, что некоторые законы существуют независимо от человеческих желаний. Он снова посмотрел на старую книгу. — Именно поэтому Белого всегда боялись. — Николай сделал короткую паузу. — Потому, что ему совершенно безразлично, кого придется затронуть, чтобы все снова стало правильно. Гермиона почувствовала, как внутри становится холодно. Теперь ей впервые пришла в голову мысль, что, возможно, она все это время смотрела вовсе не на существо. А на проявление чего-то гораздо более древнего. Чего-то, существовавшего задолго до появления первых волшебников. И впервые за весь разговор ей по-настоящему захотелось, чтобы Николай ошибался. Никто не пытался что-то сказать. Гермиона сидела, не сводя взгляда с кружки, в которой уже почти остыл чай. Она чувствовала, как внутри медленно переплетаются тревога и странное облегчение. Ответов не прибавилось. Наоборот — после рассказа Николая вопросов оказалось еще больше. Но теперь эти вопросы хотя бы перестали казаться плодом ее собственного воображения. Значит, она действительно столкнулась с чем-то, что существовало задолго до нее. Люциус, напротив, задумчиво смотрел в огонь. Его лицо снова стало привычно спокойным, однако Гермиона уже научилась замечать эту особенность: чем глубже он погружался в размышления, тем неподвижнее становился внешне. Сейчас он почти не двигался, лишь изредка медленно проводил большим пальцем по краю кружки. Николай первым нарушил молчание. — Думаю, на сегодня достаточно. Он мягко закрыл старую книгу и поднялся из-за стола. — Голова после таких разговоров редко становится яснее. Обычно наоборот. Он убрал рукопись обратно в шкаф, запер дверцу небольшим старинным ключом и, обернувшись, неожиданно улыбнулся. — А утром я отведу вас к следующим, ради кого вы проделали весь этот путь. Добраться непросто, но к полудню будем на месте. Николай между тем хлопнул ладонями по коленям. — Но это завтра. Он посмотрел сначала на Гермиону, потом на Люциуса. — А сегодня… В его глазах мелькнуло веселое выражение. — Сегодня человеку после дороги положено попариться. Гермиона не сразу поняла, что он имеет в виду. Зато Люциус вопросительно приподнял бровь. — Баня? — Конечно. Николай произнес это так, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете. — Настоящая. Уже протоплена. Он внимательно посмотрел на Люциуса. — После такого перехода мышцы завтра спасибо скажут. Люциус коротко усмехнулся. — Признаться, с русской баней я еще не знаком. — Тем более. Николай довольно кивнул. — Исправим. Он повернулся к Гермионе. — А вы, барышня после нас? Она невольно улыбнулась. — Боюсь, это удовольствие я оставлю вам. Николай понимающе хмыкнул. — Как знаете. Гермиона перевела взгляд на высокие книжные шкафы. — Если вы не возражаете… я бы лучше немного почитала. — Возражать против человека с книгой? Николай даже рассмеялся. — Это было бы странно. Он подошел к одному из шкафов и без долгих поисков вытащил толстый том в темно-зеленом переплете. — Попробуйте вот эту. Он протянул книгу Гермионе. — Записки этнографа конца девятнадцатого века. Он много лет прожил среди саамских магов. Не все его выводы верны, но наблюдательностью человек обладал редкой. Гермиона бережно взяла книгу. Переплет оказался теплым от печи. На первой странице стояла едва различимая чернильная подпись прежнего владельца, а дальше начинались аккуратные строчки старой орфографии. Она уже успела прочитать несколько первых строк, когда Николай снова заговорил: — Комната наверху готова. Он кивнул в сторону деревянной лестницы. — Если устанете — ложитесь. Дом большой, никто мешать не станет. Гермиона благодарно улыбнулась. — Спасибо. Николай уже направился к двери. — Ну что, профессор Малфой? Он хитро прищурился. — Посмотрим, выдержит ли английский аристократ русскую баню? Люциус медленно поднялся. На его лице появилась та редкая сухая улыбка, которую Гермиона за время путешествия начинала узнавать все лучше. — После Азкабана, господи Меньшиков, боюсь, удивить меня будет непросто. — Это мы еще посмотрим. Николай коротко рассмеялся. Дверь закрылась за ними почти бесшумно. В доме снова стало тихо. Гермиона осталась одна. Она медленно поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, держа под мышкой тяжелую книгу. Небольшая комната под самой крышей встретила ее мягким полумраком, запахом дерева и свежего льняного белья. Она села в старое кресло у окна, укуталась в теплый шерстяной плед, который кто-то предусмотрительно оставил на спинке, открыла книгу и впервые за весь день почувствовала то редкое спокойствие, которое приходит только тогда, когда вокруг нет ни спешки, ни опасности, а впереди — несколько часов тишины и хорошая книга. Николай в это время шел впереди уверенной, неторопливой походкой человека, который мог пройти этот путь с закрытыми глазами. От дома к бане вела узкая деревянная тропинка, приподнятая над каменистой землей. Доски тихо поскрипывали под ногами, местами потемневшие от дождей и соленого морского воздуха, но по-прежнему оставались крепкими. С обеих сторон росли невысокие северные березы, сосны и можжевельник. Вечерний ветер свободно гулял между их стволами, принося с моря запах соли, влажных водорослей и холодного камня. Люциус глубже вдохнул. После душного тепла дома прохлада казалась удивительно приятной. Вдалеке, за темными силуэтами скал, непрерывно шумело Баренцево море. Этот шум не был похож ни на яростный рокот океана возле Азкабана, ни на спокойный плеск французского побережья. Северное море звучало низко, размеренно, словно огромное живое существо, которое дышало где-то совсем рядом. Баня стояла немного в стороне от дома. Небольшое приземистое строение, сложенное из толстых сосновых бревен, выглядело так, словно простояло здесь не один десяток лет. Из короткой трубы поднимался густой белый дым, а вокруг витал терпкий запах березовых дров. Николай толкнул тяжелую дверь. — Прошу. Изнутри сразу пахнуло сухим жаром. Люциус переступил порог и невольно остановился. Он ожидал увидеть что-то примитивное — несколько лавок и очаг. Вместо этого помещение оказалось удивительно уютным. Предбанник был отделан светлым деревом, которое за годы приобрело теплый золотистый оттенок. На стенах висели березовые и дубовые веники, связанные аккуратными пучками, рядом стояли деревянные шайки, ковши с длинными ручками и несколько льняных полотенец. — Раздевайтесь спокойно, — сказал Николай, снимая шерстяной свитер. — Здесь никто никуда не спешит. Люциус молча кивнул. Он аккуратно сложил свитер на широкую деревянную скамью. За ним последовала футболка. Прохладный воздух предбанника коснулся кожи всего на несколько секунд. Николай открыл вторую дверь. Настоящий жар оказался по ту сторону. Он не ударил в лицо, как ожидал Люциус. Не заставил инстинктивно отступить. Тепло будто медленно обняло все тело сразу. Парная была совсем небольшой. Толстые бревенчатые стены источали легкий аромат смолы. В углу стояла массивная печь, почти полностью скрытая за грудой темно-серых камней. Они светились изнутри едва заметным багровым оттенком, словно продолжали хранить огонь глубоко внутри себя. Николай привычным движением плеснул на камни ковш воды. В следующую секунду помещение наполнилось густым белым паром. Он поднимался неторопливо, лениво обволакивая стены, потолок, плечи, лицо. Люциус невольно закрыл глаза. За свою жизнь он пользовался десятками согревающих чар. Они действовали быстро и эффективно, но всегда оставались именно заклинаниями — искусственным воздействием на тело. Здесь происходило что-то совсем иное. Жар проникал медленно. Неторопливо. Будто сам воздух постепенно убеждал мышцы расслабиться. Они молча поднялись на широкую верхнюю полку. Несколько минут никто не произносил ни слова. Лишь слышалось негромкое потрескивание печи. Потом Николай неожиданно посмотрел на плечо Люциуса. — Интересно… Люциус открыл глаза. — Что именно? — Я сначала подумал, что это следы от плети. Он кивнул на длинный рваный шрам, пересекавший левое плечо почти до самой лопатки. Люциус машинально провел по нему ладонью. Прикосновение давно ничего не напоминало — кожа там почти утратила чувствительность. — Нет. Он едва заметно усмехнулся. — Молодая венгерская хвосторога. Николай уважительно присвистнул. — Однако. — Она тоже оказалась не в восторге от моего общества. На этот раз улыбнулись уже оба. Николай больше не задавал вопросов сразу. Он спокойно сидел рядом, позволяя тишине делать свое дело. За годы жизни на Севере он давно понял одну простую вещь: иногда человек рассказывает о себе гораздо больше именно тогда, когда его никто не торопит. Жар постепенно становился сильнее. Воздух густел, наполняясь ароматом разогретой смолы и влажной древесины. Люциус чувствовал, как тело понемногу расслабляется, хотя разум по привычке продолжал оставаться настороженным. Он уже и не помнил, когда в последний раз позволял себе просто сидеть, ни о чем не думая и не просчитывая последствия каждого сказанного слова. Николай снова плеснул немного воды на камни. Пар поднялся мягкой плотной волной. Он внимательно посмотрел на длинный светлый шрам, начинавшийся под правой ключицей и уходивший косо вниз, к ребрам. — А этот? Люциус опустил взгляд. Его пальцы машинально коснулись старого рубца. На этот раз улыбаться он не стал. — Это уже война. Николай ничего не сказал. Ждал. — Темный Лорд. Ответ прозвучал спокойно. Настолько спокойно, что в первое мгновение даже трудно было осознать смысл сказанного. Николай лишь чуть заметно приподнял бровь. — Сам? Люциус медленно кивнул. — Круциатус перестает быть воспитательной мерой, когда человек отключается и перестает чувствовать боль. Он ненадолго замолчал. — Поэтому однажды он решил воспользоваться другим заклинанием. В его голосе не было ни злости, ни обиды. Лишь сухая констатация давно пережитого факта. — Я слишком поздно выполнил приказ. Николай некоторое время молчал. Потом негромко спросил: — После этого вы продолжали ему служить? Люциус спокойно посмотрел на него. — Разумеется. — Почему? На этот вопрос он ответил не сразу. Пожалуй, потому, что сам слишком часто задавал его себе в последние годы. Наконец он тихо произнес: — Потому что люди очень редко уходят от того, кого боятся по-настоящему. Он отвел взгляд к раскаленным камням. — Со стороны всегда кажется, что человек делает выбор. Он покачал головой. — На самом деле никакого выбора уже давно нет. Пар медленно клубился под потолком. — Любой из нас понимал, что может стать следующим. Стоило ошибиться. Стоило проявить слабость. Стоило не оправдать ожиданий. — Он невесело усмехнулся. — Или просто оказаться рядом в неподходящий момент. Николай внимательно слушал. — Знаете, — продолжил Люциус после небольшой паузы, — после войны очень многие спрашивали меня, почему я не ушел раньше. — Он тихо выдохнул. — Всегда один и тот же вопрос. «Почему?» Он медленно провел пальцами по шраму. — Потому что к определенному моменту мы уже не принадлежали самим себе. Мы принадлежали ему. Эти последние слова прозвучали почти шепотом. Некоторое время оба молчали. Потом Николай неожиданно произнес: — Значит, не уважение. Люциус покачал головой. — Нет. — Не преданность. — Нет. Еще одна короткая пауза. — Только страх? Люциус грустно улыбнулся. — Самое страшное заключается в том, что мы сами называли его уважением. Так было легче жить. Легче смотреть на себя в зеркало. Можно было убеждать себя, что служишь великому волшебнику. Что разделяешь его идеи. Что веришь в его будущее. — Он медленно покачал головой. — Но если быть до конца честным… Он поднял взгляд на Николая. — Большинство из нас просто боялось. Не смерти. Смерть иногда приходит быстро. Мы боялись его. Каждого дня рядом с ним. Каждого взгляда. Каждого вопроса. Каждого молчания. Он говорил удивительно спокойно. Без попытки оправдаться. Словно впервые за долгие годы перестал искать объяснения собственным поступкам. Николай лишь тихо произнес: — Это очень тяжелое признание. Люциус невесело усмехнулся. — Нет. Он покачал головой. — Тяжелее было признаться в этом самому себе. В парной стояла особенная тишина — не та, что возникает от неловкости, а та, которая появляется после по-настоящему честных слов. За тонкой стеной негромко гудел ветер, где-то далеко перекатывалось море, а печь продолжала размеренно отдавать накопленное тепло. Николай первым нарушил молчание. — А Поттер? Я читал о нем. Люциус невольно усмехнулся. — Что именно вас интересует? — Что вы о нем думаете теперь. Люциус долго не отвечал. Когда-то подобный вопрос вызвал бы раздражение. Сегодня — лишь усталую задумчивость. — Знаете… — наконец произнес он. — Мне потребовалось очень много времени, чтобы понять одну простую вещь. Люциус провел ладонью по влажным волосам. — Мы все совершенно неправильно воспринимали Поттера. Николай вопросительно посмотрел на него. — В каком смысле? — Темный Лорд был убежден, что сражается с исключительным человеком. Люциус покачал головой. — Министерство после войны тоже сделало из него почти легенду. Он чуть усмехнулся. — Даже журналисты постоянно пытались найти в нем что-то необыкновенное. А необыкновенным оказалось совсем другое. — Что? Люциус ответил почти сразу. — Он остался человеком. Николай слушал внимательно. — Понимаете… большинство людей, получив подобную власть, подобную славу и подобную поддержку, очень быстро начинают считать себя выше остальных. Он задумчиво посмотрел на клубящийся пар. — Поттер почему-то этого не сделал. Люциус невольно вспомнил вечно взъерошенного Поттера, который упрямо спорил с чиновниками. Отказывался принимать некоторые привилегии. Продолжал учебу. Он тихо покачал головой. — Я наблюдаю за ним некоторое время. И с каждым месяцем понимаю все меньше. — Почему? — Потому что сначала не видел никакой выгоды. Николай едва заметно улыбнулся. — Не все делают что-то ради выгоды. — Теперь понимаю. Люциус коротко усмехнулся. — Раньше не понимал. Он немного помолчал. — В какой-то момент я поймал себя на совершенно нелепой мысли. Николай поднял голову. — Какой? Он невесело улыбнулся. Люциус долго подбирал слова. — Он оказался… хорошим человеком. Это прозвучало неожиданно даже для него самого. — Самое смешное, что именно это и позволило ему победить мага, который давно перестал быть человеком вообще. Николай некоторое время молча смотрел на него. Потом негромко спросил: — Завидуете? Вопрос застал Люциуса врасплох. Он даже не сразу понял, что ответить. Прошло почти полминуты. Потом он очень тихо сказал: — Я просыпаюсь… — Он невольно провел пальцами по старому шраму. — …и каждый раз помню все. Все лица. Все решения. — Он медленно покачал головой. — Поттер выиграл войну. Мне же приходится жить после нее. Эта фраза прозвучала настолько тихо, что почти растворилась в горячем воздухе парной. Николай долго ничего не говорил. Лишь потом негромко произнес: — Не думаю, что ему легче, чем вам. Люциус устало усмехнулся. — Возможно. Он прикрыл глаза. — Но он хотя бы знает, что сделал все, что мог. Я же до сих пор не уверен, что когда-нибудь смогу сказать о себе то же самое. Когда они вышли из парной, мир словно стал другим. Люциус глубоко вдохнул, чувствуя, как легкие наполняются соленым морским ветром. Кожа еще хранила тепло, волосы были влажными, а тело ощущалось необыкновенно легким. Он давно не испытывал ничего подобного. Казалось, вместе с потом, стекавшим по коже в раскаленной парной, из него медленно вышла усталость последних месяцев — напряжение, бессонные ночи, тревога, которую он уже почти перестал замечать. Николай, словно угадав его состояние, лишь довольно усмехнулся. — Теперь можно жить дальше. Он первым вошел в предбанник, где уже ждали чайник, две небольшие граненые стопки и та самая бутылка без этикетки. — Еще по одной. И на этом закончим. Люциус спокойно кивнул. — После такой бани большего и не требуется. Николай поднял стопку. — За тех, кто еще идет своей дорогой. Люциус ненадолго задержал взгляд на столе. — За живых. На этот раз крепкий напиток уже не показался таким резким. Он лишь быстро разлился приятным теплом где-то глубоко внутри, удивительно естественно дополняя спокойную расслабленность, которую оставила после себя баня. Некоторое время они сидели молча. За маленьким окном шумело море. Где-то вдалеке негромко скрипели сосны, качаясь под ветром, а в самой бане потрескивали последние угли, медленно угасавшие в печи. Николай налил обоим горячего чая. Только теперь он заговорил снова. — Ну хорошо. Он сделал небольшой глоток и с самым невинным видом посмотрел на Люциуса. — Теперь расскажите мне про девушку. Люциус поднял на него взгляд. — Какую именно? — Неужели здесь их несколько? В уголках глаз Николая появились веселые морщинки. — Про мисс Грейнджер, разумеется. Люциус тихо фыркнул. — Она не моя девушка. — Конечно. Николай совершенно серьезно кивнул. — Это я уже понял. Он сделал еще один глоток чая. — Но спрашивал я вовсе не об этом. Люциус хотел что-то ответить, однако неожиданно поймал себя на том, что не знает, с чего начать. Оказалось, говорить о Гермионе гораздо труднее, чем рассуждать о Темном Лорде, войне или Поттере. Он долго молчал. Потом наконец негромко произнес: — Она… — Он невольно усмехнулся. — Настоящая заноза. Николай рассмеялся. — Настолько? — Хуже. Люциус покачал головой. — Если мисс Грейнджер решила что-нибудь выяснить, сопротивляться бессмысленно. Она все равно докопается до истины. Даже если ради этого придется перевернуть библиотеку вверх дном, перерыть архив Министерства или поставить с десяток неудобных вопросов человеку, который предпочел бы их никогда не слышать. Он сам не заметил, как в голосе появилась теплая ирония. — Она невероятно упряма. Спорит по любому поводу. Причем делает это настолько спокойно и последовательно, что в какой-то момент начинаешь сомневаться уже в собственной правоте. Николай внимательно наблюдал за ним. Люциус говорил все свободнее. Будто впервые позволил себе не оценивать каждое слово. — Иногда мне кажется, что здравый смысл просто обходит ее стороной. Если существует дверь, которую все разумные люди предпочтут не открывать, можете не сомневаться — именно туда она и пойдет первой. Причем откроет дверь ногой. Большинство людей способны сказать себе: «Я этого не знаю» и спокойно жить дальше. Она — нет. Люциус некоторое время смотрел в кружку с горячим чаем. Потом неожиданно тихо добавил: — И знаете, что самое странное? — Что? — За свою жизнь я видел множество действительно умных людей. Очень талантливых. Очень образованных. Но почти каждый из них рано или поздно начинал использовать собственный ум ради власти, денег или влияния. Он поднял взгляд. — А Грейнджер… На его лице появилась едва заметная улыбка. — Она хочет понимать просто потому, что иначе не может. В предбаннике снова стало тихо. Николай долго молчал, потом поставил кружку на стол и очень спокойно произнес: — Вы сейчас говорите о ней с большим уважением. Люциус не ответил. Лишь медленно отвел взгляд к небольшому окну, за которым темнела бескрайняя северная ночь. Он и сам только сейчас понял, что это действительно было уважение. Причем куда большее, чем ему хотелось признавать даже перед самим собой. — И вас это раздражает? Люциус задумался. Вопрос оказался неожиданно сложным. — Иногда. Потом Николай неожиданно спросил: — А что вас удивило в ней больше всего? Люциус долго не отвечал. — Наверное… Он произнес это почти шепотом. — То, что война не сумела сделать ее хуже. Николай внимательно посмотрел на него. — В каком смысле? — Я видел многих. После войны люди становятся осторожнее. Подозрительнее. Начинают ждать удара раньше, чем услышат приветствие. — Он невесело усмехнулся. — Честно говоря, я и сам давно стал именно таким. Николай ничего не сказал. — А она… — Люциус покачал головой.— Она почему-то продолжает сначала искать в человеке хорошее. Даже если этот человек, по всем законам здравого смысла, не заслуживает подобного отношения. Николай мягко улыбнулся. — Даже в вас? Люциус невольно опустил глаза. На этот вопрос он ответил не сразу. — Да. Это короткое слово прозвучало почти незаметно. — И знаете… Он тихо выдохнул. — Мне кажется, однажды именно это качество может стоить ей очень дорого.