Слёзы фестралов

После разговора в бане Николай лишь пожелал Люциусу спокойного сна, коротко кивнул и отправился к себе, словно был совершенно уверен, что продолжать беседу сегодня уже не имеет смысла. Дом постепенно затих. Где-то неподалеку негромко скрипнули половицы — вероятно, Грейнджер наконец закончила читать и легла спать. Затем наступила тишина. Люциус еще некоторое время стоял у небольшого окна своей комнаты. За стеклом почти ничего не было видно. Лишь темные очертания сосен, редкие серебристые полосы тумана и бесконечное невидимое в ночи море, о существовании которого напоминал только ровный глухой шум прибоя. Он слегка приоткрыл окно. В комнату сразу ворвался холодный воздух. Странно... Еще несколько недель назад подобная ночь показалась бы ему тревожной. Он наверняка долго сидел бы у камина, перебирая в памяти разговоры последних дней, вновь возвращаясь к Министерству, к Снейпу, к бесконечным газетным статьям, к собственным ошибкам, мысли о которых за последние годы научились приходить именно тогда, когда вокруг становилось слишком тихо. Сегодня этого не произошло. Он закрыл окно, неторопливо снял свитер, аккуратно сложил его на спинку стула и лег. Тяжелое шерстяное одеяло приятно пахло морозом и сухими травами. Люциус успел подумать, что русская баня, пожалуй, производит куда более сильное впечатление, чем он ожидал. Все тело приятно ныло после жара, мышцы стали непривычно тяжелыми, а в голове впервые за долгое время не осталось ни одной настойчивой мысли. Он закрыл глаза. Когда Люциус снова открыл их, несколько секунд он просто лежал неподвижно, не понимая, что именно кажется ему настолько странным. Комната была наполнена мягким светом северного утра. Сквозь занавески проникали первые лучи солнца. Он медленно сел на кровати. И только теперь понял, что всю ночь он не проснулся ни разу. Не было привычного резкого пробуждения среди темноты, тяжелых обрывков воспоминаний. Люциус медленно провел ладонью по лицу. Он уже почти забыл, каким бывает настоящий сон. Глубокий. Спокойный. Он невольно усмехнулся. Если бы кто-нибудь еще месяц назад сказал ему, что лучше любого зелья окажутся русская баня да горячий чай с пряниками, он счел бы подобный совет откровенным безумием. Он поднялся, оделся значительно быстрее обычного, открыл дверь и медленно вышел в тихий деревянный коридор, по которому уже плыл запах крепкого кофе. Из кухни доносился смех. Люциус невольно замедлил шаг. Запах кофе становился все сильнее по мере того, как он спускался по лестнице. К нему примешивался аромат выпечки, растопленного сливочного масла и чего-то сладкого, напоминавшего лесные ягоды. Не доходя нескольких шагов до кухни, Люциус остановился. Дверь была приоткрыта. Через узкую щель внутрь коридора падала широкая полоса теплого солнечного света, а вместе с ней — звуки разговора, негромкое шипение сковороды и тот самый смех, который заставил его замереть на месте. Люциус никогда прежде не слышал, чтобы его спутница смеялась так свободно. Она смеялась легко, совершенно забыв о том, как выглядит со стороны, будто впервые за долгое время перестала контролировать каждое собственное движение. И почему-то именно это заставило Люциуса остаться в коридоре еще на несколько секунд, прежде чем войти. Он сам не понимал, почему не открывает дверь сразу. Всего несколько шагов отделяли его от кухни, но вместо того чтобы войти, он невольно задержался в полутемном коридоре, где запах свежих блинов смешивался с прохладой, тянувшейся от входной двери. Кухня открывалась ему лишь частично, но этого оказалось достаточно. Николай стоял у большой чугунной плиты, ловко переворачивая очередной тонкий блин. Движения его были настолько уверенными и естественными, что казалось, он мог заниматься этим с закрытыми глазами. Рядом на деревянном столе уже возвышалась целая стопка горячих блинов, накрытая льняным полотенцем, чтобы сохранить тепло. В глубоких глиняных мисках белела густая домашняя сметана, рядом поблескивали густое морошковое варенье, темная брусника, прозрачный янтарный мед и творог. От кофейника медленно поднимался ароматный пар. Грейнджер уселась за столом, подтянув к подбородку коленку, развернувшись вполоборота к Николаю. Перед ней лежала раскрытая книга, испещренная закладками и пометками, однако сейчас она, казалось, совершенно забыла о ней. — Нет же, Николай Андреевич, — с живостью возразила она, машинально отодвигая книгу локтем. — Если автор действительно видел этот обряд собственными глазами, тогда он вообще не мог использовать этот термин. Его начали употреблять значительно позже. — А если переписчик заменил слово? — Тогда он обязан был изменить весь текст. — Почему? — Потому что иначе... Она запнулась, пытаясь быстро подобрать нужное объяснение, потом неожиданно махнула рукой. — Нет, так не бывает. Николай только рассмеялся. — Вот всегда вы, ученые люди, сначала уверенно говорите, что чего-то быть не может, а потом всю жизнь ищете доказательства обратного. — Мы не... Она попыталась возразить, но именно в этот момент Николай молча положил перед ней только что снятый со сковороды блин. Совершенно машинально Гермиона потянулась к нему. — Осторожно... Поздно. Она тихо вскрикнула, быстро переложила горячий блин из одной ладони в другую и сама же рассмеялась над собственной нетерпеливостью. — Вы нарочно. Я теперь выгляжу такой же неловкой как мой друг Рональд. — Конечно. — Это нечестно. — Зато работает. Она закатила глаза, но уже через секунду щедро намазывала горячий блин густой сметаной, поверх которой положила полную ложку морошкового варенья, и, не дожидаясь, пока оно окончательно пропитает блин, свернула его и с явным удовольствием откусила сразу большой кусок. — Ну? — спросил Николай. Она только прикрыла глаза от удовольствия и подняла большой палец вверх. — Видите? Грейнджер, все еще пережевывая, лишь рассмеялась снова. Люциус заметил небольшое белое пятнышко сметаны, оставшееся у самого уголка ее губ. Она совершенно его не чувствовала, не замечала, что несколько особенно непослушных кудрей выбились вперед и теперь жили собственной жизнью, свободно подпрыгивая при каждом движении головы. Ветер, залетавший через приоткрытое окно, время от времени подхватывал их, превращая и без того непокорную прическу в настоящее облако темных завитков, и она даже не пыталась с ними бороться. Люциус вдруг поймал себя на мысли, что никогда прежде не видел ее настолько... беззащитно естественной. Она не следила за осанкой, не подбирала слова, не думала о том, какое впечатление производит. Она перебивала Николая, спорила с ним, смеялась над его шутками, тянулась за очередным блином еще до того, как он успевал остыть, и выглядела так, словно знала этого человека всю свою жизнь. И только теперь Люциус с неожиданной ясностью понял одну простую вещь. За все время их путешествия рядом с ним она ни разу не была такой. Эта мысль пришла неожиданно. Она была тихой и удивительно ясной, как иногда бывает с вещами, которые долго находились прямо перед глазами, но оставались незамеченными. Все последние недели Люциусу казалось, что между ними постепенно исчезает прежняя настороженность. После переходов через пол-Европы, совместных поисков, опасностей, разговоров далеко за полночь и той ночи, когда Грейнджер позволила ему увидеть собственные видения, он почти незаметно для самого себя начал воспринимать их отношения иначе. Нет, он не строил иллюзий и уж тем более не рассчитывал на дружбу. Но ему казалось, что они наконец научились смотреть друг на друга без постоянной оглядки на прошлое. Сейчас он понял, насколько ошибался. Не потому, что Гермиона Грейнджер была с ним неискренней. Напротив. Она никогда не притворялась. Вроде как была на это и не способна. Она действительно доверяла ему настолько, насколько вообще могла себя заставить. И именно теперь Люциус вдруг осознал, какой огромной была разница между этими двумя вещами. Он еще раз посмотрел на кухню. Они снова спорили. Она говорила быстро, сбивчиво, перебивала сама себя, смеялась, когда Николай намеренно передразнивал ее рассуждения, и совершенно не замечала эту дурацкую сметану. И тогда Люциуса впервые посетила неожиданная, очень неприятная мысль. Все это время расстояние между ними действительно сокращалось. Но измерял он его исключительно собственными шагами. Для него они уже прошли очень длинный путь. Для нее же... Она лишь перестала видеть в нем опасность. От этого открытия внутри на мгновение стало удивительно пусто. Он вдруг совершенно ясно представил всю их историю не собственными глазами, а глазами Грейнджер. Когда ей было одиннадцать, он смотрел на нее сверху вниз с тем самым холодным высокомерием, которое тогда казалось ему естественным. В двенадцать она слышала его фамилию всякий раз, когда речь заходила о Пожирателях смерти. В пятнадцать он стоял рядом с Волдемортом. В семнадцать его дом превратился в одну из самых страшных ловушек, в которые она когда-либо попадала. А теперь... Теперь Люциус почему-то удивлялся, что она не смеется рядом с ним так же легко, как с человеком, которого знала всего несколько дней, но который с первой минуты не дал ей ни единого повода насторожиться. Он едва заметно покачал головой. Какая нелепая самонадеянность. Именно в эту секунду Николай наконец заметил его. — А-а! Он широко улыбнулся. — Доброе утро! Проснулся наконец. Грейнджер резко обернулась. Все произошло настолько быстро, что, если бы он не наблюдал за ней последние несколько минут, вероятно, ничего бы и не заметил. Она машинально убрала за ухо выбившуюся прядь волос, опустила ногу, и только теперь почувствовала сметану на лице, смущенно рассмеялась уже гораздо тише и поспешно стерла белое пятнышко салфеткой. — Доброе утро, профессор. — Доброе утро, — спокойно ответил Люциус, переступая порог кухни. — Вот и прекрасно, — довольно произнес Николай, уже ставя перед ним большую керамическую тарелку. — А то я начал опасаться, что после настоящей русской бани вы проспите до самого вечера. — Боюсь, такой роскоши мы себе позволить не можем. Николай покачал головой. — Да, впереди пара часов пути. Люциус сел за стол. Перед ним почти сразу появилась кружка крепкого кофе, а следом — тарелка с горячими блинами, от которых еще поднимался легкий пар. — Попробуйте сначала со сметаной, — посоветовал Николай. — Потом с морошкой. А если не понравится — будете есть по-своему. Люциус невольно усмехнулся. — Судя по выражению лица мисс Грейнджер, вероятность второго варианта крайне мала. — Не слушайте его. — Она осторожно подвинула к Люциусу миску со сметаной. — Правда очень вкусно. На этот раз ее голос звучал уже привычнее. Та беззаботная легкость, которую Люциус наблюдал всего несколько минут назад, словно растворилась сама собой. Она никуда не исчезла окончательно — просто спряталась где-то глубже, уступив место той, которую он уже успел узнать за время их путешествия. Самое удивительное заключалось в том, что теперь, заметив эту перемену однажды, Люциус уже не мог перестать ее видеть. Он ничего не сказал. Лишь спокойно взял блин, последовал совету Николая и намазал его густой сметаной. — Ну? — с интересом спросил Николай. Люциус медленно прожевал. — Кажется... теперь я начинаю понимать мисс Грейнджер. Николай довольно рассмеялся. — Вот видите. — Не торопитесь, — спокойно ответил Люциус. — До морошки мы еще не добрались. Гермиона тихо фыркнула. — Это уже врожденное упрямство. — Разумеется. Через несколько минут разговор постепенно перешел на более серьезные темы. Николай первым нарушил уютную тишину, когда завтрак уже подходил к концу. Он неторопливо допил чай, убрал со стола пустую кружку и поднялся. — Что ж... пора. Подойдя к старому буфету, он достал из верхнего ящика сложенный в несколько раз лист плотного пергамента. Гермиона сразу узнала знакомый почерк. Именно им были записаны координаты, которые вчера привели их на самый край Кольского полуострова. Николай осторожно развернул письмо. В самом низу, под адресом его собственного дома, мелкими рунами действительно были выведены еще несколько строк. — Координаты меняются? — тихо спросила Гермиона. Николай покачал головой. — Нет. Просто я не люблю хранить их в памяти. —Он провел пальцем по последней строчке. — Слишком уж неприятное место. Люциус внимательно посмотрел на руны. — Далеко? — Для аппарации — не очень. Они вышли из дома спустя четверть часа. Север встретил их тем же холодным, прозрачным воздухом, что и накануне вечером, только теперь он казался еще свежее. Небо было удивительно чистым, и низкое солнце медленно поднималось над каменистой тундрой, окрашивая мхи и лишайники в теплые золотистые оттенки. Николай шел первым. Он остановился в нескольких шагах от дома, еще раз развернул письмо, внимательно сверился с последней строкой координат и лишь затем убрал пергамент во внутренний карман куртки. — Недалеко, — спокойно сказал он. — Но место своеобразное. Не сопротивляйтесь переходу. Люциус молча кивнул. Гермиона глубоко вдохнула, заранее готовясь к знакомому ощущению. Николай протянул руку. — Возьмитесь. Люциус взял его руку, Гермиона взяла Малфоя. Через мгновение пространство привычно сжалось вокруг них. Аппарация оказалась тяжелее обычной. Гермиона почти сразу почувствовала, как где-то на самой границе сознания вновь появилось то неприятное ощущение, которое сопровождало ее последние переходы. Оно было трудноуловимым, почти не имеющим формы, словно снова кто-то невидимый молча наблюдал за ними из самой темноты между мирами. На короткое мгновение ей показалось, что вокруг стало холоднее, чем должно было быть, а радость, которую она еще совсем недавно испытывала за завтраком, будто медленно растворилась, оставив после себя странную внутреннюю пустоту. Она невольно сильнее сжала ладонь Люциуса. Тот сразу почувствовал это. Не обернулся, не сказал ни слова. Лишь едва заметно крепче сомкнул пальцы в ответ, позволяя ей пережить последние секунды перехода. Через мгновение земля вновь обрела твердость. Гермиона открыла глаза и медленно выдохнула. Перед ними раскинулась все та же бескрайняя северная тундра, но место оказалось совсем другим. Здесь почти не было ветра. Невысокие холмы мягко окружали небольшую долину, по которой петлял узкий ручей с удивительно прозрачной водой. В нескольких десятках метров стоял одинокий деревянный дом, сложенный из потемневших от времени бревен. Из трубы тонкой струйкой поднимался дым. — Мы пришли, — тихо произнес Николай. Он первым направился к дому. Не успели они пройти и половины пути, как дверь медленно открылась. На крыльцо вышел человек. Он был очень стар. Настолько, что возраст его уже невозможно было определить. Длинные седые волосы свободно спадали на плечи, почти сливаясь с густой белой бородой, доходившей до груди. В его осанке ощущалось удивительное достоинство. Он не сделал ни шага навстречу. Просто спокойно смотрел на приближающихся гостей. И почему-то именно это спокойствие заставило Люциуса невольно замедлить шаг. Что-то в этом человеке показалось ему до боли знакомым. Высокая худощавая фигура. Манера молча наблюдать. Тот особенный взгляд человека, который, кажется, замечает гораздо больше, чем говорит вслух. На одно короткое мгновение память против его воли подбросила другое лицо. Альбус Персиваль как-там-его-дальше Дамблдор. Люциус мысленно поморщился. Даже спустя годы одно это имя вызывало в нем невольное раздражение. Старый директор Хогвартса обладал на редкость омерзительным талантом смотреть на собеседника так, словно заранее знал не только каждое его слово, но и каждую ошибку, которую тот совершит в будущем. Когда-то Люциуса бесило это почти до ярости. Позже он понял, что за показной мягкостью Дамблдора скрывалась воля куда более жесткая, чем у большинства известных ему политиков. Однако сходство заканчивалось именно здесь. Человек, стоявший на крыльце, не производил впечатления игрока, просчитывающего чужие ходы. В его взгляде не было ни превосходства, ни снисходительности. Лишь спокойное ожидание. Так смотрят люди, которые давно перестали торопить время. Когда до крыльца оставалось всего несколько шагов, Николай первым слегка склонил голову. — Здравствуй, Михаил. Старик молча ответил таким же легким кивком. Его взгляд медленно скользнул по Николаю, затем остановился на Грейнджер всего на одно короткое мгновение и наконец перешел на Люциуса. И больше уже не двигался. Люциус почти физически почувствовал на себе это внимание. Прошло несколько долгих секунд. Наконец старик тихо произнес: — На тебе печать. Слова прозвучали настолько спокойно, что поначалу Люциус даже не понял их смысла. Он машинально нахмурился. — Прошу прощения? Старик не отвел взгляда. — На тебе стоит печать. Люциус невольно посмотрел на собственую левую руку. Под рукавом скрывались давно зажившие язвы — грубые, неровные шрамы, оставшиеся после той ночи, которую он предпочел бы никогда не вспоминать. Ничего нового он не увидел. — Вы ошиблись, — холодно произнес он, снова поднимая глаза. Старик едва заметно покачал головой. — Нет. Ошибаешься ты. — Он сделал небольшую паузу. — Шрамы — всего лишь след. Печать находится гораздо глубже. Гермиона почувствовала, как по спине медленно пробежал холодок. Она перевела взгляд на Малфоя. Тот продолжал стоять совершенно неподвижно. Только мышцы на скулах стали заметно напряженнее. — И что именно вы называете печатью? — спросил он с подчеркнутым спокойствием. Старик долго молчал. Потом произнес всего одну фразу: — Тот, кто коснулся тебя по ту сторону границы... не отпустил. Этого оказалось достаточно. Перед внутренним взглядом Люциуса почти мгновенно вспыхнула снежная равнина. Отец. Холодная ладонь, сомкнувшаяся вокруг его запястья. Он не позволил себе выдать ни единой эмоции. Старик наконец перевел взгляд на Николая. — Девушка может войти. Затем снова посмотрел на Люциуса. — Он останется здесь. Люциус очень медленно поднял голову. И в этот момент Гермиона впервые за долгое время увидела перед собой почти того самого Люциуса Малфоя, которого когда-то знала и опасалась вся Британия. Лицо вновь стало холодным, почти непроницаемым, а голос — ровным настолько, что именно это спокойствие прозвучало значительно опаснее любого крика. — Исключено. Старик же не изменился в лице. — Ты не войдешь. — Не вам решать. Люциус сделал один короткий шаг вперед. Совсем немного. Старик тихо вздохнул. — Не стоит. — Его глаза оставались удивительно спокойными. — Второй раз эта печать может уже не отпустить тебя обратно. — Если вы полагаете, что я позволю ей войти одной в место, природу которого никто из нас не понимает, — медленно произнес Люциус, — то вы совершенно не представляете, с кем разговариваете. Старик неожиданно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. — Нет. — Он покачал головой. — Это ты забыл, кто ты теперь. Эта фраза словно рассекла воздух между ними. Малфой ничего не ответил. Но Гермиона заметила, как на мгновение дрогнули мышцы его челюсти. Старик продолжал смотреть только на него. — Тот человек, который стоял здесь сейчас... пришел не искать ответы. Он сделал короткую паузу. — Он пришел отдавать приказы. Люциус медленно вдохнул. Еще несколько секунд назад он был готов продолжать этот спор столько, сколько потребуется. Теперь же неожиданно поймал себя на странном ощущении. Все последние месяцы он учился жить заново. Учился слушать студентов, признавать собственные ошибки, принимать помощь, сотрудничать с людьми, которых раньше считал ниже себя. Этот путь давался ему тяжело, но постепенно становился частью новой жизни. И сейчас... Всего за несколько секунд... Он почти незаметно для самого себя снова стал тем человеком, которым решил больше никогда не быть. В этот момент кто-то осторожно коснулся его руки чуть выше локтя. Он машинально повернул голову. Грейнджер смотрела прямо ему в глаза. — Профессор... Позвольте мне. Люциус ничего не ответил. Она чуть сильнее сжала ладонь. — Я вернусь. Люциус еще несколько секунд молчал. Потом очень медленно выдохнул и сделал полшага назад. Старик перевел взгляд куда-то вдаль. — Теперь... — Он слегка кивнул. — Теперь можно. Николай едва слышно усмехнулся. — Быстро же ты его раскусил. Хранитель спокойно ответил: — Нет. Он посмотрел вслед Люциусу. — Просто он сам успел себя узнать раньше, чем начал спорить дальше. Малфой не поднял глаз. Он стоял чуть в стороне, глядя куда-то поверх серых камней, и Гермиона неожиданно поняла, что сейчас ему, вероятно, тяжелее, чем ей самой, потому что впервые за долгое время ему пришлось сознательно сделать шаг назад именно в тот момент, когда вся его деятельная натура требовала идти вперед. Старик еще несколько мгновений молча смотрел вслед, словно проверяя, действительно ли тот останется на месте, а затем едва заметно кивнул самому себе и жестом пригласил Гермиону следовать за ним. — Пойдем. Он говорил так тихо, что слова почти растворялись в неподвижном северном воздухе. Гермиона снова бросила быстрый взгляд на Малфоя. Он стоял там же, где остановился несколькими минутами раньше. Лицо вновь стало совершенно спокойным, однако теперь она уже умела замечать то, что скрывалось за этим внешним самообладанием. Он не смотрел на нее, будто все происходящее больше не имело к нему никакого отношения. Но она слишком хорошо помнила выражение его лица в тот короткий миг, когда старик произнес слово «печать», чтобы поверить этому равнодушию. Гермиона едва заметно улыбнулась. И лишь после этого вошла вслед за хранителем. Гермиона переступила через низкий деревянный порог и невольно остановилась. Снаружи дом казался совсем небольшим. Старый сруб, который она только что обошла взглядом, вряд ли превышал пять-шесть метров в ширину. Она отчетливо помнила его размеры. Но внутри... Внутри пространство уходило так далеко, что противоположная стена терялась где-то в мягком полумраке. Высокий потолок исчезал в переплетении массивных деревянных балок, а вдоль бесконечных стен поднимались стеллажи. Они тянулись один за другим, исчезая где-то в глубине огромного помещения, словно перед ней находилась не одинокая северная изба, а библиотека. Гермиона медленно повернулась вокруг собственной оси. Стеллажи были заставлены всем, что только можно было представить. Старые свитки, перевязанные выцветшими кожаными ремнями. Толстые книги в деревянных, костяных и металлических переплетах. Берестяные грамоты. Каменные пластины, покрытые рунами. Тонкие медные листы с выгравированными символами. Воздух пах сухими травами, воском, древесной смолой, старой кожей, дымом очага и чем-то совершенно неуловимым, что Гермиона не смогла бы описать ни одним известным ей словом. Она медленно вдохнула полной грудью. Старик указал Гермионе на свободную лавку. — Садись. Она послушно опустилась напротив него и начала свой рассказ. Михаил просто сидел, положив ладони на колени, и смотрел на огонь так, словно пытался увидеть что-то, недоступное обычному человеку. Наконец, когда Гермиона замолчала, он негромко спросил: — Когда появился белый фестрал? Она невольно вздрогнула. Михаил произнес эти слова так спокойно, будто речь шла о самой обыкновенной вещи на свете. — В сентябре, — тихо ответила она. Старик медленно кивнул. — Часто приходит? — Дважды. — Всегда один? — Да. Он ненадолго задумался. — Он смотрит на тебя? Перед глазами вновь всплыла белоснежная фигура среди десятков черных силуэтов. Она медленно кивнула. Старик поднялся, подошел к старому шкафу и осторожно достал длинный узкий свиток, настолько ветхий, что Гермиона невольно задержала дыхание, опасаясь, что тот рассыплется у него в руках. Он не стал его разворачивать. Лишь положил перед собой. — Люди любят давать красивые названия тому, чего не понимают. — Он слегка коснулся ладонью древнего пергамента. — То, что вы ищете, давно называют ритуалом возвращения. — Старик едва заметно покачал головой. — Это неправильное название. В комнате стало совсем тихо. — Никого нельзя вернуть. Можно только открыть дорогу и позвать. Гермиона почувствовала, как внутри медленно поднимается знакомая тревога. — Дорогу между мирами? — Между жизнью... — Он сделал небольшую паузу. — И тем, что приходит после нее. Гермиона слушала, почти перестав дышать. — Миры никогда не должны соприкасаться долго, — продолжал старик все тем же спокойным голосом. — Если дверь открывается лишь на мгновение, равновесие сохраняется. Но если ее удерживают... слишком долго... если кто-то пытается провести через нее то, что не должно проходить... — Он осторожно коснулся пальцем старого свитка. — Иногда случается так, что одна душа не успевает сделать последний шаг. Гермиона почувствовала, как по спине медленно пробежал холод. — Что тогда происходит? Старик поднял взгляд. — Тогда появляется белый фестрал. Он приходит не за мертвыми. Не за живыми. И даже не за тем, кто открыл дверь. Он приходит потому... — Старик медленно посмотрел в сторону маленького окна, за которым над серой тундрой медленно плыли тяжелые северные облака. — ...что одна душа осталась между дорогами. Старик надолго замолчал, задумчиво проводя пальцами по бороде. Казалось, он уже сказал все, что собирался, однако, когда Гермиона поднялась, собираясь задать следующий вопрос, он неожиданно произнес: — Ты пришла не первой. Она невольно переспросила. — Что? Хранитель медленно поднял глаза. — Несколько месяцев назад здесь уже спрашивали о том же самом. Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Кто? Старик спокойно покачал головой. — Имя он не назвал. Да я и не спрашивал. Для знания имя редко имеет значение. — Он ненадолго задумался, будто заново перебирая воспоминания. — Очень высокий человек. Худой. В капюшоне. Говорил мало. Больше слушал. Просил показать самые старые записи, в которых хоть однажды упоминался этот ритуал. — И вы показали? — Все, что мог. — Он нашел ответ? Старик едва заметно улыбнулся. — Если бы нашел... тебя бы здесь сейчас не было. Эти слова прозвучали настолько просто, что Гермиона не сразу осознала их смысл. Значит... Кто-то уже прошел весь этот путь. — Был еще один вопрос. Гермиона насторожилась. — Какой? — Он долго расспрашивал о том, что происходит… если дверь остается открытой слишком долго. Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. — Он спрашивал… можно ли закрыть проход, который по какой-то причине не желает закрываться сам. В комнате стало так тихо, что Гермиона отчетливо услышала потрескивание поленьев в очаге. — И что вы ему ответили? Старик медленно покачал головой. — Что сначала нужно понять… — Он слегка коснулся пожелтевшего свитка. — Что именно удерживает его открытым. Гермиона нахмурилась. — Разве это не одно и то же? — Нет. Голос хранителя прозвучал неожиданно твердо. — Иногда дверь держит заклинание. Иногда — место. Иногда — человек. — Он ненадолго замолчал. — А иногда… — Старик посмотрел прямо ей в глаза. — Та душа, которая не смогла уйти. За двести сорок три года... — Михаил вдруг слегка коснулся пожелтевшего пергамента кончиками пальцев. — Эта рукопись покидала этот дом всего четыре раза. Гермиона невольно задержала дыхание. Старик поднял на нее спокойный взгляд. — Каждый раз ее забирал человек, который был уверен, что знает, чем закончится его путь. — Он едва заметно покачал головой. — Ни один из них не оказался прав. Гермиона осторожно посмотрела на свиток. Ей вдруг стало страшно даже прикоснуться к нему. — Это... — Полный текст. Он произнес эти слова без всякой торжественности. — Все, что сохранилось. Гермиона медленно подняла глаза. — Вы отдаете его мне? — Нет. На лице старика впервые появилась едва заметная улыбка. — Я доверяю его тебе. Хранитель продолжал смотреть на нее спокойно, словно уже давно принял решение. — Прочитай его. Пойми. Гермиона осторожно взяла свиток. Он оказался неожиданно теплым. Будто за долгие столетия успел впитать тепло сотен человеческих рук. — Я обещаю. Хранитель медленно кивнул. — Нет. — Он спокойно поправил ее. — Пообещай не мне. Она непонимающе посмотрела на него. Старик перевел взгляд куда-то поверх ее плеча. Туда, где за пределами этого странного дома продолжали существовать холодное море, тундра и бескрайнее северное небо. — Пообещай тому... Кто все еще ждет. Эти слова прозвучали так тихо, что Гермиона не сразу поняла их смысл. Она уже собиралась спросить, кого именно он имеет в виду, но неожиданно вспомнила о другом. О Малфое. Она резко подняла голову. — А печать? Старик сразу понял вопрос. Он долго молчал. Настолько долго, что Гермиона почувствовала, как внутри медленно нарастает тревога. — Вы сказали... она существует. Он кивнул. — Она опасна? Хранитель закрыл глаза. Когда он вновь заговорил, голос его стал еще тише. — Да. У Гермионы похолодели пальцы. — Ее можно снять? Старик медленно покачал головой. — Пока существует душа... — Он осторожно коснулся лежавшего перед ней свитка. — Которая не нашла своего пути... Нет. Гермиона почувствовала, как сердце болезненно сжалось. — Тогда... Она с трудом заставила себя договорить. — Что будет с профессором Малфоем? Хранитель посмотрел ей прямо в глаза. — Пока печать молчит... Он остается собой. — Наступила долгая пауза. — Но если она однажды проснется... — Старик не сразу закончил мысль. — Тогда выбирать начнет уже не он. Дверь за спиной Гермионы закрылась почти беззвучно. Несколько секунд она просто стояла на низком деревянном крыльце, крепко прижимая к груди древний свиток, словно боялась, что тот может исчезнуть, стоит ей хоть немного ослабить хватку. Прохладный северный ветер сразу ударил в лицо, заставив окончательно проснуться после тяжелого разговора. Он легко подхватил выбившиеся из косы кудри, рассыпал их по плечам, закружил вокруг лица, однако Гермиона совершенно этого не замечала. Она смотрела куда-то перед собой. Не видя ни серого неба, ни невысоких холмов, ни фигуры Малфоя, ожидавшего ее в нескольких десятках шагов от дома. Внутри медленно поднималось чувство, которое она не испытывала уже очень давно. Разочарование человека, который почти позволил себе поверить, что сейчас наконец получит ответы, способные расставить все по своим местам. Она медленно сошла по скрипучим ступеням, сделала несколько шагов по узкой тропинке, вытоптанной среди серебристого ягеля, потом вдруг резко остановилась. — Нет... — Она устало потерла переносицу. — Нет, это просто невозможно... Слова сорвались сами собой. Малфой сразу поднялся с большого валуна, на котором сидел все это время и подошел. За последние полчаса он успел продрогнуть значительно сильнее, чем ожидал. Гермиона резко повернулась к нему. — Он знает! — В голосе одновременно звучали усталость и совершенно искреннее возмущение. — Он знает невероятно много! Он подтвердил существование ритуала, объяснил про белого фестрала, рассказал о душе между мирами, дал мне полный текст... — Она раздраженно махнула рукой, едва не задев свитком подбородок Малфоя. — И при этом не ответил почти ни на один вопрос! Грейнджер быстро зашагала по тропинке взад-вперед, совершенно забыв, что вокруг лежит холодная тундра, а не привычный коридор Хогвартса. — Все время одно и то же! "Пойми замысел"... "Разберись сама"... "Не торопись"... "Пообещай не мне"... — Она сердито передразнила спокойную интонацию хранителя. — Да если бы я могла разобраться сама, меня бы здесь вообще не было! Николай, молча наблюдавший за происходящим со стороны крыльца, лишь тихо усмехнулся. Но Гермиона этого даже не заметила. — И что вообще значит: "печать проснется"? — Она снова резко остановилась. — Что значит "выбирать начнет уже не он"? Почему нельзя хоть раз сказать все нормально? Наверняка лет сто назад у этого деда сам Дамблдор обучался туманным намекам. Она раздраженно отбросила назад волосы, но ветер тут же снова рассыпал густые кудри по плечам. Люциус молча наблюдал за ней. Грейнджер быстро ходила по тропинке, размахивала руками, сердито спорила с человеком, которого уже даже не было рядом, а ее волосы окончательно перестали подчиняться хоть каким-то законам порядка. Темные кудри беспорядочно кружились вокруг лица, цеплялись за воротник, закрывали глаза, и она раздраженно убирала их назад, чтобы через несколько секунд ветер вновь возвращал все на прежнее место. Люциус продолжал молчать. Самым удивительным было то, что ему совершенно не хотелось ее останавливать. Еще несколько месяцев назад подобная вспышка эмоций показалась бы ему признаком слабости. Он наверняка оборвал бы собеседника после первых же повышенных нот, холодно напомнив о необходимости держать себя в руках. Именно так его учили с детства. Малфои не позволяли чувствам управлять разговором. Раздражение демонстрировали лишь те, кто уже проиграл. Теперь же он неожиданно понял, что Грейнджер не проигрывала и не демонстрировала ничего нарочно. Она была просто... живая. И в этой искренности не было ни капли фальши. — Вы только подумайте! — продолжала она, даже не замечая, что Люциус не произнес ни слова. — "Иногда дверь держит место... иногда человек... иногда душа..." Ну прекрасно! Великолепно! И что мне теперь с этим делать? — Она снова остановилась, подняла руки к небу, словно надеясь получить ответ хотя бы от низких северных облаков. — Почему все люди, которым больше двухсот лет, считают своим долгом говорить исключительно загадками? Люциус почувствовал, как уголки губ сами собой дрогнули. Он поспешил опустить взгляд. Не помогло. Перед внутренним взором вдруг возникла совершенно идиотская картина. Посреди этой бескрайней тундры внезапно появляется Волдеморт. Грейнджер замечает его. Потом стремительно подходит... И бьет кулаком. Картина получилась настолько отчетливой, что Люциус не выдержал. Тихий смешок сорвался сам собой. Совсем негромкий, но в окружающей тишине он прозвучал достаточно отчетливо. Грейнджер резко повернулась к нему. — Что? — Она прищурилась. — Что именно вас вдруг так развеселило? Люциус честно попытался вернуть лицу привычное спокойствие. — Ничего. Грейнджер фыркнула, но промолчала. Они ненадолго задержались у Николая на обед, и отправились в обратный путь. Во второй раз все ощущения на узлах и дорогах были уже не в новинку и к вечеру последняя аппарация вывела их к окраине Хогсмида уже в густых сумерках. Несколько мгновений они молча стояли среди влажной травы, постепенно привыкая к совсем другому воздуху. После сурового русского Севера он казался неожиданно мягким. Хогвартс светился. Высокие окна башен уже горели теплым золотистым светом, отражаясь в неподвижной воде, и замок выглядел почти по-домашнему уютным после бескрайней тундры, древнего дома хранителя и странной библиотеки, существовавшей словно вне привычного пространства. Они почти одновременно двинулись по знакомой дороге. Никто не спешил начинать разговор. Грейнджер крепко прижимала к груди старый свиток. Люциус несколько раз замечал, как она машинально проводит пальцами по пожелтевшему пергаменту, будто проверяя, что тот по-прежнему находится рядом. До ворот замка оставалось совсем немного, когда вечернюю тишину неожиданно разрезал знакомый голос. — Гермиона! Она вздрогнула так резко, что едва не выронила свиток. Подняла голову. И в следующую секунду изменилась до неузнаваемости. — Гарри! Рон! Джинни! Она даже не попыталась идти спокойно. Почти побежала. Длинная теплая куртка распахнулась на ветру, волосы окончательно выбились из косы и рассыпались по плечам, а сама Грейнджер уже через несколько мгновений кудрявым вихрем буквально налетела на друзей, заключивших ее в объятия. — Наконец-то! — Мы уже начали думать, что вы не вернетесь, но тут галлеон нагрелся! Она рассмеялась. Тем самым смехом... Она тут же обняла Поттера. Потом Уизли, который привычно закружил ее на месте. — Осторожнее! — Свиток! — Рон, уйди! — Я же сказала, осторожнее! — Сама осторожнее! Она снова засмеялась. — Вы бы видели, где мы были! — А ты бы видела нас! — перебил Поттер. — Макгонагалл уже дважды спрашивала, не получили ли мы от вас хоть какую-нибудь сову! — Профессор Макгонагалл, Гарри! Мы хотели отправить... — Хотели, — одновременно ответил Люциус, подходя ближе. Она только сейчас словно вспомнила о его существовании и быстро обернулась. — Простите. — И почти виновато улыбнулась. — Я... Но договорить не успела. Младшая Уизли уже схватила ее за руку. — Рассказывай! — Нет, сначала ужин! — Нет, сначала вообще объясни, где вы были! — И что это за свиток? Все четверо заговорили одновременно. Перебивали друг друга. Смеялись. Грейнджер пыталась отвечать сразу всем сразу, размахивала свободной рукой, безуспешно стараясь хоть как-то навести порядок в разговоре. Люциус остановился в нескольких шагах. Он не вмешивался. Даже когда она улыбалась ему, в этой улыбке всегда оставалась какая-то осторожность. Будто между ними неизменно существовала тонкая, почти незаметная граница, которую она не позволяла переступить ни ему, ни себе. Сейчас этой границы не было. Она смеялась так свободно и задорно, что на щеках появились едва заметные ямочки. Толкнула Поттера локтем. Показала ему язык и тут же крепко обняла. Что-то быстро зашептала Уизли, и обе одновременно расхохотались. Она словно стала моложе еще на несколько лет. Именно такой, наверное, она была всегда. Просто рядом с ним никогда не позволяла себе. И совершенно неожиданно Люциус поймал себя на мысли, настолько простой и невозможной одновременно, что на мгновение даже перестал слышать их разговор. Ему отчаянно вдруг захотелось однажды увидеть, как Гермиона Грейнджер встречает его точно так же. Чтобы при виде него ее лицо так же вспыхивало радостью. Чтобы она так же смеялась. Так же забывала обо всем на свете. Так же безоглядно была счастлива просто потому, что он есть. Мысль возникла внезапно, и оказалась настолько сильной, что он буквально замер. Какого черта? Люциус медленно отвел взгляд. Нет. Это уже было совершенно нелепо. Он был взрослым мужчиной. Бывшим Пожирателем смерти. Преподавателем, в конце-то концов. А не мальчишкой, способным строить подобные фантазии. Он почти раздраженно усмехнулся самому себе. И все же... Когда Грейнджер снова звонко расхохоталась, он вдруг с неприятной ясностью понял одну вещь. Ему никогда прежде не хотелось оказаться на месте Рональда Уизли. До этой самой минуты.