Слёзы фестралов

Сириус стоял неподвижно, продолжая смотреть на Гермиону так, словно боялся, что стоит ему моргнуть — и она исчезнет, растворится в этой бесконечной белизне так же неожиданно, как появилась. Радость на его лице была почти детской, совершенно открытой, и оттого особенно болезненной. За ней угадывалось что-то гораздо глубже — одиночество, которое невозможно было облачить во время, ожидание, давно переставшее быть надеждой и превратившееся просто в способ существовать. Гермиона тоже не могла пошевелиться. Все происходящее казалось настолько невозможным, что разум отчаянно пытался найти хоть какое-нибудь объяснение. Перед ней был человек, которого она собственными глазами видела падающим за Арку, человек по которому Гарри скорбел долгие месяцы. Человек, чья смерть стала для них одной из самых тяжелых потерь той войны. И все же он стоял перед ней с тем же немного насмешливым взглядом серых глаз. — Сириус… — повторила она шепотом, словно боялась, что, если произнесет его имя громче, все вокруг рассыплется, как сон. Он тихо рассмеялся. Этот смех был таким знакомым, что у Гермионы мгновенно защипало в глазах. — Ну наконец-то, — сказал он мягко. — А то я уже начал думать, что здесь нельзя узнавать старых друзей. Гермиона вдруг почувствовала, что больше не может стоять на месте. Все напряжение последних минут, весь страх, непонимание, ощущение бесконечной неправильности этого места — все это перестало иметь значение. Перед ней был человек, которого она считала потерянным навсегда. Она почти бегом преодолела разделявшие их несколько шагов. Сириус едва успел развести руки. В следующее мгновение Гермиона уже обнимала его так отчаянно, словно боялась отпустить хоть на секунду. — Эй… — тихо произнес он, осторожно обнимая ее в ответ. — Ну что ты… Но договорить не смог. Его собственные руки вдруг сжались крепче. Гермиона почувствовала, как он едва заметно дрожит. Сириус держал ее так осторожно, словно до конца не верил, что она настоящая. Будто каждое движение могло разрушить это чудо. Ни Гермиона, ни Сириус не заметили, что в первое мгновение Малфой тоже сделал шаг вперед. Это произошло совершенно машинально, раньше, чем он успел подумать. За последние годы осторожность стала почти инстинктом. Любое резкое движение, любая неожиданность, любое проявление неизвестной магии автоматически заставляли его искать угрозу, оценивать расстояние, просчитывать возможный удар. Он уже собирался окликнуть Грейнджер, удержать ее, хотя сам не смог бы объяснить, от чего именно пытался защитить, но остановился так же внезапно, как начал движение. Она его уже не слышала, глядя только на человека, появившегося среди бесконечной белизны. Люциус медленно опустил руку. Он стал невольным свидетелем чего-то настолько личного, что любое вмешательство выглядело бы кощунством. Картина была до безумия тоскливой. Блэк осторожно прижимал Грейнджер к себе, словно сам не до конца верил, что чувствует настоящее человеческое прикосновение. Его ладонь медленно легла ей на затылок, пальцы едва заметно дрогнули, а потом он тихо рассмеялся так, как смеются люди, неожиданно получившие то, на что уже давно перестали надеяться. — Надо же… — едва слышно произнес он. — А я ведь почти забыл… Он не договорил. Гермиона тоже не спрашивала. Она просто крепче прижалась к нему. Сириус Блэк… Она знала этот запах старой кожи и древесного дыма, который словно навсегда въелся в дом на Гриммо. Узнавала знакомую неловкость его объятий, в которых всегда было чуть больше искренности, чем осторожности. Все казалось таким настоящим… Она осторожно отстранилась и взяла его за руку. И невольно вздрогнула. Его ладонь была абсолютно лишена человеческого тепла. Холод был страшным — глубоким, неподвижным, будто кровь больше не согревала тело. Она подняла на него глаза. — Сириус… Он сразу понял. По тому, как изменилось ее лицо, как осторожно она продолжала держать его руку, словно боялась причинить боль. На его губах появилась грустная улыбка. — Заметила… Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос. Гермиона медленно кивнула. — Забавно, — негромко сказал Сириус. — Я ведь уже почти не помню, каким было ощущение тепла. Здесь многое исчезает, — добавил он после небольшой паузы. — Не сразу, очень медленно. Настолько медленно, что сначала перестаешь это замечать. Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается тревога. — Где… здесь? Сириус перевел взгляд на бесконечную белую равнину, по которой все так же беззвучно двигались фестралы. — Если бы я знал, — тихо ответил он. — Когда я прошел через Арку, мне казалось, что это конец, но я сразу оказался здесь. Сначала думал, что пройдет несколько часов, может, несколько дней, и я двинусь куда-то дальше. А потом понял, что время здесь ведет себя совсем иначе. — Он невесело усмехнулся. — Честно говоря, я уже давно перестал пытаться его как-то измерить. Иногда мне кажется, что прошло несколько месяцев. Иногда — что всего один день. А иногда я испытываю ощущение, будто жду чего-то уже целую вечность. Сириус медленно обвел взглядом белую пустошь. — Долгое время я вообще был здесь один. Настолько один, что начал разговаривать вслух просто для того, чтобы не забыть собственный голос. Потом… недавно появились фестралы. Он посмотрел вдаль, туда, где черные силуэты продолжали свой бесконечный путь. — Они всегда идут. Никогда не останавливаются. Никогда не смотрят на меня. Будто меня для них вообще не существует. — Его голос стал еще тише. — А еще некоторое время назад появилась женщина. — Какая женщина? Сириус медленно покачал головой. — Не знаю. — Ты с ней разговаривал? Он тихо усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли веселья. — Разговаривал. Кричал. Звал. Наверное, перепробовал все, что только можно придумать человеку. Она ни разу не ответила. Гермиона нахмурилась. — Она… не слышала тебя? — Не знаю. — Сириус пожал плечами. — Иногда мне кажется, что слышала. Иногда — что вообще не замечала моего существования. Здесь очень трудно быть в чем-либо уверенным. — Он снова посмотрел вдаль. — Она всегда стоит в одном и том же месте. Никогда не садится. Никогда не ложится. Никогда не поворачивается ко мне лицом. — И ты не смог к ней подойти? — тихо спросила Гермиона. — В том-то и дело… —Он невольно провел ладонью по затылку, явно вспоминая собственные бесплодные попытки. — Сначала мне казалось, что она очень далеко. Потом я пошел к ней. Шел долго. Очень долго. Настолько долго, что решил — расстояние просто больше, чем кажется. Но когда остановился и оглянулся, понял, что вроде как почти не сдвинулся с места. Сириус невесело улыбнулся. — Тогда я попробовал снова. Потом еще раз. Потом побежал. Несколько раз мне даже казалось, что она стала ближе… но стоило остановиться, и я понимал, что расстояние осталось прежним. Сириус медленно перевел взгляд на Малфоя, и улыбка, с которой он еще секунду назад смотрел на Гермиону, начала медленно исчезать. — Ну конечно, — тихо произнес он. — Стоило мне наконец дождаться хоть одной живой души… и первым после Гермионы оказался старший Малфой. Люциус выдержал его взгляд без малейшего смущения. — Не могу сказать, что судьба была добрее ко мне. — Да неужели? — Сириус едва заметно усмехнулся. — А мне всегда казалось, что после смерти вас распределяют по интересам. Тебя должны были встретить Белла, Долохов и еще пара знакомых физиономий. Одна без носа. — К твоему сожалению, во-первых, я не умер, — спокойно ответил Люциус, — а во-вторых, они, очевидно, оказались в другом месте. Сириус прищурился. — Забавно слышать подобное от человека, который лет двадцать подряд делал вид, будто именно туда и стремится. — А мне забавно слышать нравоучения от человека, которого убила собственная кузина после того, как он повелся на жалкую уловку. Гермиона резко вскинула голову. — Профессор! Люциус даже не посмотрел в ее сторону. — Что? Он ведь сам решил вспомнить Беллатрису. Сириус коротко рассмеялся. — Вот теперь узнаю старину Малфоя. На секунду показалось, что ты действительно изменился. — Изменился. — Тогда почему разговариваешь так, будто снова стоишь в Министерстве девяносто шестого года? Люциус едва заметно склонил голову. — Потому что ты по-прежнему разговариваешь так, будто только что сбежал из дома на площади Гриммо в шестнадцать лет. Гермиона устало потерла переносицу. Ей хватило одного взгляда на обоих, чтобы понять, что ничего не изменилось. Ни годы, ни война, ни сама смерть не смогли окончательно вытравить из них старую взаимную неприязнь. Они словно инстинктивно находили самые болезненные слова, даже не задумываясь, куда именно наносят удар. — Может быть, вы оба хотя бы пять минут не будете вести себя так, словно вам снова по пятнадцать лет? Мы вроде бы в загробном мире. Ну, в вариации. — тихо уточнила она. — Мне было тридцать шесть, — невозмутимо заметил Сириус. — По уму именно пятнадцать, — сухо отозвался Люциус. На этот раз между ними повисло не просто молчание. Оно стало тяжелым, вязким, словно сам воздух этого странного места сгустился вокруг двух старых врагов. Сириус сделал еще один шаг вперед. — Знаешь, Малфой… есть одна вещь, которую я никак не могу понять. — Всего одна? — Пока да. — Он остановился почти вплотную. — Что ты вообще здесь делаешь? — Люциус не шелохнулся. — Насколько мне известно, приглашения в подобные места никому не рассылают. Не увиливай. — Сириус смотрел ему прямо в глаза. — Ты не умер. — К счастью. — Тогда почему ты здесь? Люциус ответил не сразу. — Потому что оказался рядом с человеком, которого это место почему-то решило впустить. Сириус нахмурился. — С Гермионой? — Именно. Сириус медленно перевел взгляд на Гермиону. Она кивнула. — Он говорит правду. Сириус снова посмотрел на Люциуса, но теперь уже иначе с гораздо большим вниманием. — И ты пошел за ней? — Не по собственной воле. — А по чьей? — Если бы я знал ответ на этот вопрос, — спокойно сказал Люциус, — мне было бы значительно проще жить последние несколько недель. Сириус несколько секунд молчал. Потом неожиданно усмехнулся. — Никогда бы не подумал, что доживу… — он коротко покачал головой. — Впрочем, не самая удачная формулировка. — Он посмотрел на Гермиону. — Никогда бы не подумал, что услышу от Люциуса Малфоя слова «не знаю». — Привыкай, — тихо ответил Люциус. — Мир вообще оказался не таким, каким мы оба его представляли. — Не ставь нас в один ряд. — В голосе Сириуса снова появилась сталь. — Мы никогда не были похожи. — Нет? — Люциус впервые позволил себе легкую, почти незаметную усмешку. Гермиона едва слышно вздохнула. Пора было брать дело в свои руки. Она слишком хорошо понимала, что может продолжаться дальше. Стоило одному из них сказать еще хоть слово о прошлом — и разговор снова свернул бы к старым счетам, которые невозможно было ни оплатить, ни забыть. Поэтому она нарочно посмотрела туда, куда все это время украдкой поглядывал Сириус. Теперь, когда она знала, что искать, темный силуэт различался значительно легче, было даже странно, что они сразу его не заметили. Он по-прежнему стоял далеко впереди — настолько далеко, что невозможно было различить ни лица, ни одежды, только человеческие очертания, едва заметно выделявшиеся на фоне бесконечного снега. — Может быть… попробуем все-таки дойти до нее? — негромко предложила Гермиона. Сириус не ответил сразу. Он долго смотрел в ту же сторону, и на его лице появилось выражение человека, которому слишком часто приходилось убеждаться в собственном бессилии. — Не думаю, что у вас получится, — наконец сказал он. — Но, наверное, именно это я говорил самому себе каждый раз. Малфой ничего не возразил. Он лишь еще раз внимательно оглядел равнину, будто пытался найти в ней хоть какой-нибудь ориентир. Здесь не было ни деревьев, ни камней, ни теней, по которым можно было бы определить расстояние. Белое пространство существовало само по себе, лишенное привычных законов перспективы. — Тем лучше, — спокойно произнес он. — Если правила этого места действительно существуют, их стоит проверить, а не принимать на веру. Сириус коротко усмехнулся. — Малфой остается Малфоем. — Предпочитаю считать это привычкой не делать выводов раньше времени. Гермиона сделала первый шаг. Малфой двинулся рядом, Сириус — чуть впереди, уверенный, что снова пройдет тем же путем, которым безуспешно ходил уже бесчисленное количество раз. Женщина не двигалась. Она стояла так же неподвижно, как и прежде. Сначала Гермионе показалось, что расстояние между ними действительно начинает сокращаться. Темный силуэт в капюшоне будто стал немного отчетливее, и в груди даже вспыхнула надежда. Но через несколько минут это ощущение исчезло. Она невольно оглянулась. Они определенно шли вперед. И все же женщина оставалась ровно там же, где была в самом начале, словно пространство между ними не уменьшалось вовсе, а лишь бесконечно растягивалось, сохраняя одно и то же расстояние независимо от того, сколько шагов они успевали сделать. Гермиона остановилась первой. В какой-то момент внутри возникло странное ощущение неправильности, настолько отчетливое, что идти дальше стало невозможно. Она медленно обернулась и невольно задержала дыхание. Место, откуда они начали путь, почти не изменилось. Фестралы по-прежнему проходили той же безмолвной процессией. Их темные силуэты казались такими же близкими, как несколько минут назад. Но женщина… Женщина оставалась далеко. Словно между ними лежало одно и то же неизменное расстояние, которое не подчинялось никаким законам обычного мира. Малфой тоже остановился. Он не выглядел разочарованным, наоборот, его лицо стало еще сосредоточеннее. Несколько мгновений он молча смотрел то вперед, то себе под ноги, после чего неожиданно присел и коснулся ладонью снега. — Что ты делаешь? — тихо спросил Сириус. — Проверяю. Он поднялся, медленно повернулся вокруг собственной оси и снова посмотрел на женщину. — Любопытно… — Что именно? — Если бы мы действительно стояли на месте, следы должны были бы накладываться друг на друга. Малфой указал рукой назад. Гермиона проследила за его жестом. За ними тянулась совершенно ровная цепочка отпечатков. Каждый следующий след находился точно впереди предыдущего. Они действительно шли. — Значит, расстояние увеличивается вместе с нами? — тихо сказала она. — Или… — Он покачал головой. — Или само понятие расстояния здесь не имеет привычного смысла. Сириус невесело усмехнулся. — Добро пожаловать в мою повседневность. Но именно в этот момент произошло нечто, чего никто из них не ожидал. Женщина впервые пошевелилась. — Ты говорил… — почти шепотом произнесла Гермиона, не отрывая от нее взгляда. — Она никогда не двигалась. Сириус побледнел. — Никогда. Его голос прозвучал непривычно тихо. — За все время… ни разу. Люциус почувствовал, как по спине медленно пробежал холод. Впервые с момента их появления здесь ему пришла в голову мысль, что, возможно, они в чем-то ошибались с самого начала. Темный силуэт по-прежнему оставался неразличимым, растворяясь в белом мареве, но голова медленно, почти неуловимо приподнималась, словно незнакомка впервые ощутила их присутствие. Сириус, стоявший впереди, застыл. Все краски словно разом исчезли с его лица. За все время, что они разговаривали, Гермиона не видела в его глазах настоящего страха. Ни воспоминания о смерти, ни рассказ о бесконечном одиночестве не смогли вызвать у него такого выражения. — Нет… — выдохнул он почти беззвучно, глядя прямо на женщину. Гермиона уже сделала следующий шаг. — Гермиона! В голосе Сириуса впервые прозвучал приказ. Она невольно остановилась. — Не подходи! Люциус резко повернул голову к Блэку. Интонация была такой, какой не бывает у человека, решившего просто перестраховаться. Так кричат лишь тогда, когда опасность уже наступила. В ту же секунду фестралы остановились. Все сразу. Сотни черных силуэтов, мгновение назад медленно двигавшихся через равнину, замерли так резко, словно само время оборвалось. Ни один не сделал лишнего шага. Ни одна голова не повернулась. Мир вокруг погрузился в абсолютную, почти болезненную тишину. Люциус почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Что-то изменилось. Воздух стал тяжелым, плотным, почти вязким. Каждый вдох давался с усилием, словно невидимая рука медленно сжимала грудную клетку. Под ногами прокатилась едва ощутимая дрожь, и безупречно гладкая снежная поверхность пошла тонкими, едва различимыми трещинами света. Женщина медленно начала поворачиваться. Она двигалась неестественно угловато, словно не переставляла ноги, а разворачивалась вместе с самой реальностью. — Гермиона! — теперь Сириус уже кричал. — Не смотри на нее! Но было поздно. В тот миг, когда темный силуэт почти закончил поворот, мир разорвался, будто сама ткань пространства, удерживавшая их здесь, внезапно лопнула. Люциус даже не успел понять, что произошло. Нечто с чудовищной силой рвануло его назад. Он инстинктивно выбросил руку вперед и успел схватить Грейнджер за запястье прежде, чем между ними словно распахнулась невидимая пропасть. Последнее, что он услышал, был голос Сириуса. — Снейп!.. Пере…дай ему… Окончание фразы утонуло в оглушительной белой пустоте. В следующее мгновение снег, фестралы, Сириус и одинокая женская фигура исчезли, словно их никогда не существовало. Мир просто разорвался где-то внутри них, словно невидимая сила с нечеловеческой жестокостью выдернула обоих из одного существования и бросила в другое. На короткий миг Люциусу показалось, что его тело перестало принадлежать ему. Снова исчезли ощущение собственного веса, направление, дыхание. Осталась только одна-единственная мысль, настолько ясная, что она заглушила все остальное. Не отпустить. Его пальцы сомкнулись на запястье Гермионы с такой силой, что позже на тонкой коже непременно останутся следы. Он не осознавал этого. Не осознавал вообще ничего, кроме страха, что стоит хватке хоть немного ослабнуть — и она исчезнет в белой пустоте, где он уже никогда не сможет ее найти. Следующее мгновение встретило их жестким столкновением с реальностью. Люциус не сразу понял, где находится. Перед глазами все еще стояла бесконечная снежная равнина, медленно движущиеся фестралы и темная фигура женщины, начинавшей поворачивать голову. Лишь постепенно эти образы начали тускнеть, уступая место знакомым очертаниям комнаты. Теплый свет камина. Край низкого столика, на котором так и осталась кружка с давно остывшим какао. И запах. В комнате пахло древесиной, горячим шоколадом и едва уловимо чувствовался аромат вишни, который он уже научился связывать только с одним человеком. Он тяжело вдохнул, словно заново учился дышать. Грейнджер лежала совсем рядом, почти касаясь плечом его плеча. Ее волосы рассыпались по полу темной волной, несколько прядей закрывали лицо. Она тоже пыталась отдышаться, судорожно хватая воздух, но глаз не открывала. Люциус почувствовал, как внутри медленно отступает животный ужас. Живая. Он видел, как едва заметно поднимается и опускается ее грудь при каждом вдохе. И только тогда понял, что все еще держит ее. Его ладонь по-прежнему крепко обхватывала тонкое запястье, словно между ними ничего не изменилось, словно белая равнина не исчезла и опасность продолжала стоять совсем рядом. Он хотел разжать пальцы. Действительно хотел. Но рука не слушалась. Она словно запомнила последнее усилие и теперь отказывалась подчиняться разуму. Гермиона медленно открыла глаза. Несколько секунд взгляд оставался пустым, рассеянным, будто она еще не до конца понимала, где находится. Потом ее зрачки наконец сфокусировались. Она увидела потолок. Потом камин. Потом Малфоя. И только после этого опустила взгляд на собственную руку. Она ничего не сказала, не попыталась освободиться. Лишь перевела взгляд на его лицо. Малфой выглядел непривычно бледным. Обычно безупречно спокойные черты словно потеряли свою обычную холодную собранность. Он смотрел на нее так, будто все еще проверял, действительно ли она перед ним, а не очередной обман того странного мира. Прошло еще несколько долгих секунд. Наконец он хрипло выдохнул, почти не узнавая собственного голоса: — Я думал… — Он замолчал, с трудом сглотнул и только потом договорил: — …что не успею. — Гермиона смотрела на него молча. — Не успею удержать тебя. Эти слова прозвучали почти шепотом, без той тщательно выстроенной стены, за которой Люциус Малфой привык прятать любые чувства. И именно поэтому они оказались страшнее любого крика. Гермиона медленно повернула ладонь внутри его хватки и коснулась его пальцев своими. Лишь тогда Люциус словно очнулся. Он резко ослабил хватку, словно только сейчас понял, насколько сильно сжимал ее руку. — Простите… Они подтянулись к стене и некоторое время они так и сидели на полу, не произнося ни слова. Комната постепенно возвращала себе привычные очертания, но ощущение реальности приходило мучительно медленно. После бесконечной белой равнины потолок казался слишком низким, стены — слишком близкими, а живое тепло камина почти неправдоподобным. Казалось, стоило лишь закрыть глаза — и деревянный пол снова исчезнет из-под ног, уступая место холодному снегу, над которым без единого звука двигалась бесконечная процессия фестралов. Люциус по-прежнему держал ее за руку. Пальцы словно отказывались разжиматься, продолжая выполнять единственную команду, которую успели запомнить в том странном мире: удержать любой ценой. Только спустя несколько долгих мгновений до него начало доходить, что больше никто не падает в белую пустоту. Она была рядом. Он чувствовал тепло ее кожи, ощущал неровное дыхание и видел, как медленно поднимается и опускается ее грудь. Все это было настоящим. Он разжал пальцы. За окном негромко шумел дождь. Ветер время от времени касался стекол, а огонь в камине лениво потрескивал, словно ничего необычного этой ночью не произошло. — Что ж… — тихо произнес Люциус, все еще не отрывая взгляда от стола. — Полагаю… теперь действительно можно выпить какао. Грейнджер медленно повернула голову. Несколько секунд она просто смотрела на него, словно пытаясь понять, шутит он или говорит совершенно серьезно. Потом вдруг рассмеялась. Люциус замер. Это был тот самый смех… — Знаете, профессор… — сказала она, стараясь вновь стать серьезной, но улыбка все равно возвращалась. — Это, пожалуй, самый неуместный момент в моей жизни, чтобы вспоминать про какао. — Возможно. — Люциус впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Но, подозреваю, именно поэтому оно сейчас кажется единственной разумной идеей. Смех постепенно затих, оставив после себя удивительно спокойную тишину. Гермиона медленно выдохнула и впервые за весь вечер почувствовала, что напряжение, сжимавшее грудь с того самого момента, как перед ними появилась белая равнина, начинает понемногу отпускать. Сердце все еще билось быстрее обычного, но уже не пыталось вырваться наружу. Она провела ладонью по лицу, убирая выбившуюся прядь волос, и только теперь по-настоящему посмотрела на Малфоя. Он сидел совсем рядом, опираясь спиной о стену, и выглядел так, словно за последние несколько минут прожил еще одну жизнь. Обычно безупречно собранный, он сейчас казался удивительно взъерошенным. Несколько серебристых прядей упали на лоб, рука, которой он совсем недавно держал ее так отчаянно, теперь неподвижно лежала на полу. И только сейчас Гермиона заметила, что эта рука едва заметно дрожит. Совсем немного. Так, что человек, не знающий Люциуса Малфоя, никогда бы не обратил внимания. Но ей показалось, что она уже знала. За эти недели она слишком часто видела его холодным, невозмутимым, почти пугающе спокойным. Именно поэтому едва уловимая дрожь казалась сейчас красноречивее любого признания. Он боялся. Эта мысль пришла неожиданно и почему-то заставила ее задержать взгляд чуть дольше, чем следовало. Она вдруг поймала себя на том, что рассматривает его лицо. Резкую линию подбородка. Едва заметную складку между бровями, которая так и не исчезла даже теперь, когда опасность осталась позади. Тонкий старый шрам у виска, которого она раньше никогда не замечала. Совершенно незначительные детали. И именно поэтому Гермиона так резко отвела взгляд. Ей стало неловко. Не потому, что он мог заметить. А потому, что она сама только сейчас поняла, что впервые в жизни смотрела на Люциуса Малфоя не как на бывшего Пожирателя смерти, не как на преподавателя, не как на человека, которого когда-то ненавидела. Она просто смотрела на мужчину, сидевшего рядом. Осознание оказалось настолько неожиданным, что она разозлилась на себя. «Что с тобой происходит?..» Она поспешно потянулась за кружкой, лишь бы занять чем-нибудь руки. Какао давно остыло. Она сделала небольшой глоток и невольно поморщилась. — Холодное, — тихо сказала она. Люциус перевел взгляд на кружку. Уголки его губ едва заметно дрогнули. Он лениво поднял палочку, и едва уловимое движение заставило над кружкой подняться тонкую струйку пара. Запах горячего шоколада почти сразу снова наполнил комнату. — Так значительно лучше, — заметил он. Гермиона невольно улыбнулась. После неосторожно вырвавшегося признания — «я думал, что не успею удержать тебя» — в комнате снова стало тихо. Какой-то странной, почти хрупкой тишиной. Казалось, любое неосторожное слово сейчас разрушит нечто очень важное, чего ни один из них пока не мог ни понять, ни назвать. Люциус отвел взгляд первым. Ему вдруг стало не по себе от собственной откровенности. Люциус Малфой всю жизнь тщательно следил за тем, что говорит. Особенно о себе и о том, что чувствует. Еще задолго до появления Темного Лорда он усвоил простую истину: эмоции — роскошь, которую могут позволить себе люди, не обремененные властью. Потом пришел Волдеморт, и эта мысль превратилась уже не в правило хорошего тона, а в условие выживания. Страх, сомнения, жалость — все это пришлось спрятать так глубоко, чтобы однажды самому перестать замечать их существование. Он научился. По крайней мере, ему всегда казалось именно так. И теперь совершенно не понимал, каким образом несколько простых слов сумели сорваться с языка сами собой. Он машинально посмотрел на Грейнджер. Она сидела совсем рядом, поджав под себя ноги. На тонком запястье еще оставались едва заметные красноватые следы его пальцев, и от этого внутри неприятно кольнуло чувство вины. Она осторожно растирала кожу большим пальцем другой руки, явно не придавая этим отметинам большого значения. Несколько выбившихся прядей падали ей на лицо, и она то и дело нетерпеливо сдувала их, даже не замечая этого. Люциус неожиданно поймал себя на том, что рассматривает ее в упор. Он никогда прежде этого не делал. Для него существовала Гермиона Грейнджер — талантливая, упрямая, порой не в меру любопытная ученица, молодая ведьма, героиня войны и так далее, с которой обстоятельства заставили его работать бок о бок. Он видел ее десятки раз до, разговаривал с ней, спорил, наблюдал за ней на уроках, но никогда по-настоящему не всматривался. Теперь почему-то не мог отвести глаз. Большие карие глаза, еще несколько минут назад полные неподдельного ужаса, постепенно успокаивались. В теплом свете камина они казались почти янтарными. На щеках держался легкий румянец, появившийся то ли от пережитого потрясения, то ли от жара огня, а в уголках губ пряталась едва заметная улыбка — остаток того неожиданного смеха, который несколько мгновений назад окончательно убедил его, что они действительно вернулись. «Что с тобой происходит?..» В голове опять хмыкнул Снейп. Ответ должен был быть простым. Обычное человеческое участие. После войны он редко встречал людей, готовых разговаривать с ним не как с бывшим Пожирателем смерти, а как с человеком. Возможно, именно поэтому его сознание так цеплялось за каждую мелочь. За этот смех. За запах вишни, который он почему-то запомнил еще там, среди снега. За нелепое предложение выпить какао. Он отвел взгляд. Этого было вполне достаточно. Не следовало искать никакого другого объяснения, но стоило ему закрыть глаза, как память снова возвращала совсем другой момент. Невидимую силу, тянувшую Грейнджер вперед, ее руку, медленно выскальзывавшую из его ладони. И собственный ужас. Он нахмурился. В ту секунду существовала только одна-единственная мысль. Удержать. Именно это пугало его больше всего. Потому что никакого разумного объяснения этой отчаянной, почти животной потребности он так и не находил. Тишина больше не тяготила. Она медленно оседала вокруг них, смешиваясь с тихим потрескиванием дров и ровным шелестом дождя за окном. Гермиона сидела, обхватив ладонями теплую кружку, но давно уже не чувствовала ни ее температуры, ни сладкого запаха. Мысли все еще оставались где-то далеко, среди бесконечного снега, неподвижных фестралов и человека, которого она только что обнимала, хотя была уверена, что никогда больше этого не сможет сделать. Она медленно подняла голову и опять поймала себя на том, что рассматривает его совершенно неприлично долго. Взгляд сам собой скользнул к его рукам. Тем самым рукам, которые совсем недавно с такой отчаянной силой удерживали ее, что на запястье остались следы. Она машинально провела по ним кончиками пальцев и неожиданно очень ясно вспомнила вовсе не боль. Она вспомнила чувство безопасности. Когда мир буквально рассыпался вокруг них, когда она уже почти перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается что-то совершенно чужое, единственным, что оставалось настоящим, была его ладонь. Он не отпускал ни на мгновение. «Как же странно…» Еще совсем недавно ей казалось совершенно невозможным спокойно сидеть рядом с Люциусом Малфоем. Одной мысли об этом хватило бы, чтобы вызвать раздражение или, по меньшей мере, настороженность. Теперь же она вдруг поняла, что ей спокойно. Нет… Не может быть. Она слишком хорошо знала себя, чтобы перепутать обычную благодарность с чем-то большим. Наверное, всему виной было пережитое. После такого любой человек начал бы сильнее доверять тому, кто только что буквально вытащил его обратно. Наверное. Гермиона снова посмотрела на Малфоя. И в этот момент он поднял голову. Их взгляды встретились. Она никогда раньше не замечала, какие у него глаза. Нет, конечно, знала, что они серые. Но сейчас, в мягком свете камина, они вдруг оказались совсем другими. Живыми. В них больше не было ни привычной холодной насмешки, ни высокомерия, к которому она так долго относилась почти как к части его характера. Только усталость. И тревога. За нее. Эта мысль возникла раньше, чем Гермиона успела ее остановить. Она почувствовала, как щеки начинают предательски теплеть, и поспешно отвела взгляд. «Мерлин…» Гермиона мысленно застонала. Это было до смешного неуместно. Люциус заметил, как она отвела взгляд. Всего на мгновение. Но этого оказалось достаточно. Он слишком хорошо знал людей, чтобы не понять этот жест. За годы жизни среди интриг, сделок и бесконечных разговоров, где каждое слово имело скрытый смысл, он научился видеть то, что другие пытались спрятать. Иногда достаточно было одного движения руки, короткой паузы, слишком быстрого взгляда, чтобы понять гораздо больше, чем человек собирался показать. И сейчас Гермиона Грейнджер пряталась. От него. И, возможно, от самой себя. Эта мысль почему-то заставила его почувствовать странное тепло. Он снова посмотрел на нее. Она сидела рядом, совсем близко. Настолько близко, что он мог различить отдельные пряди ее волос, мягко падавшие на плечо. Он мог видеть, как она задумчиво проводит пальцем по краю кружки, как слегка хмурится, когда погружается в собственные мысли. Такая простая. Такая настоящая. Совершенно не похожая на людей, среди которых он провел большую часть жизни. И именно это было опаснее всего. Потому что ему вдруг захотелось сделать то, чего он не должен был делать. Желание пришло неожиданно. Почти раздражающе естественно. Убрать эту прядь волос с ее лица. Просто коснуться ее. Проверить, что она действительно здесь, рядом, а не снова исчезнет в том ледяном мире, где он едва не потерял ее. Он едва заметно напрягся. Странно. За всю свою жизнь он редко позволял себе сомневаться. Он знал, как разговаривать с людьми. Знал, как заставлять их слушать. Знал, как получить нужный ответ, даже если собеседник изначально не собирался его давать. Он привык побеждать и контролировать ситуацию. Но рядом с Гермионой Грейнджер все эти привычные правила почему-то переставали работать. Если бы это была любая другая женщина… Он остановился на этой мысли. Если бы это была любая другая женщина, он бы не медлил. Он бы не позволил себе слабость, потому что был уверен в себе и в том, какое впечатление производит. Он не привык спрашивать ни у кого разрешения. Не привык ждать. Не привык сомневаться. Но это была не любая другая женщина. Это была Грейнджер. И внезапно Люциус понял, что больше всего боится не ее отказа. Он боялся разрушить то, что только начало появляться между ними. Потому что это было не похоже на все, что он знал раньше. Это было что-то гораздо более хрупкое. Как она говорила? Доверие? И он слишком хорошо представлял, как легко его уничтожить. Особенно человеку вроде него. Люциус медленно выдохнул и заставил себя остаться на месте. Не позволять себе думать, что пережитый страх дает ему право на что-либо большее. Потому что Грейнджер не была человеком, которого можно было завоевать. Ей нужно было самой сделать этот выбор. И почему-то именно это оказалось для него самым важным. Он впервые в жизни обнаружил, что ему не хочется получить что-то. Ему хотелось, чтобы ему это подарили. Добровольно. Эта мысль была настолько непривычной, что Люциус едва заметно усмехнулся. Она тут же подняла взгляд. — Что? Он покачал головой. — Ничего. Но это было неправдой. Гермиона снова осторожно перевела взгляд на Малфоя. Она поймала себя на том, что ей хочется узнать, о чем он думает. Эта мысль заставила ее почти удивленно моргнуть. Когда-то ей было совершенно все равно, что происходит в голове у Люциуса Малфоя. Более того, она считала, что прекрасно знает ответ. Гермиона опустила взгляд. Ей вдруг захотелось сделать что-то совершенно простое. Может быть, положить голову ему на плечо. Закрыть глаза хотя бы на несколько минут и позволить себе не быть той Гермионой Грейнджер, которая всегда знает, что делать. Она устала быть сильной. Эта мысль появилась неожиданно, и от нее стало почти больно. Потому что она действительно устала. За последний год ей пришлось слишком много потерять, слишком много пережить, слишком много раз заставлять себя идти вперед, даже когда хотелось просто остановиться. А сейчас рядом сидел человек, который не просил от нее ничего, не требовал объяснений, не ждал, что она снова станет разумной, собранной и готовой спасать всех вокруг. Он просто был рядом. И именно это пугало ее сильнее всего. Потому что Гермиона Грейнджер прекрасно умела доверять друзьям. Умела доверять тем, кто был рядом годами. Но Люциус Малфой? Это было почти абсурдно. Она тихо усмехнулась про себя. Если бы кто-нибудь сказал ей еще летом, что однажды она будет сидеть в своей комнате рядом с Люциусом Малфоем и думать о том, как спокойно было бы положить голову ему на плечо, она бы решила, что человек сошел с ума. А теперь эта мысль казалась пугающе естественной. И, возможно, именно поэтому она не позволила себе сделать этого. Потому что, видимо, в отличие от него она совершенно не знала, что делать дальше. Она никогда не была особенно опытной в таких вещах. В отношениях. В чувствах. В этом странном мире, где не существовало правильного ответа и нельзя было открыть книгу, чтобы найти решение. У нее всегда и всему находилось объяснение. Даже самые сложные заклинания можно было изучить. Самые древние руны — расшифровать. Самую опасную магию — понять. Но человек? Особенно такой человек, как Люциус Малфой? Это было куда сложнее. Он был старше. Опытнее. Он прожил большой и важный пласт жизни до того, как она вообще родилась. У него был брак. Семья. Годы отношений, ошибок, решений и потерь. А она… Она была Гермионой Грейнджер, которая иногда даже собственные чувства понимала только после того, как они становились слишком очевидными. Она вдруг представила, как выглядела бы со стороны. Молодая ведьма, смущенно сидящая рядом с Люциусом Малфоем и не знающая, почему ей хочется быть ближе. Наверное, смешно и нелепо. Эта мысль заставила ее снова опустить глаза. Но где-то глубоко внутри она уже понимала. Если бы это был кто-то другой, она бы, возможно, и дальше пыталась убедить себя, что все это просто последствия пережитого. Но это был он. И именно поэтому все было так сложно. Гермиона сама не поняла, в какой момент перестала бороться с этим желанием. Она больше не пыталась объяснить себе, почему рядом с ним ей спокойно. Не искала логических причин, не вспоминала, сколько всего между ними было раньше, не убеждала себя, что все это лишь последствия пережитого вечера. Иногда ответ был гораздо проще. Иногда рядом с человеком просто становилось легче дышать. Она медленно поставила кружку на столик и почти незаметно придвинулась ближе. Движение было настолько осторожным, что она сама едва его осознавала. Ей хотелось всего лишь на мгновение позволить себе эту слабость. Прикоснуться… Люциус заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал слишком многое. На мгновение между ними повисла тишина, в которой было сказано гораздо больше, чем словами. Гермиона почувствовала, как ее сердце начинает биться быстрее, и уже почти пожалела о своем решении. Но Люциус лишь тихо выдохнул. И поднялся. Гермиона удивленно посмотрела на него. — Вы уходите? В ее голосе прозвучало легкое разочарование, которое она не успела скрыть. Малфой замер всего на секунду. Этого было достаточно, чтобы понять: он услышал. — Да, — мягко ответил он. — Думаю, на сегодня достаточно потрясений. Вам нужно отдохнуть, мисс Грейнджер. Она хотела возразить, что не устала. Хотела сказать, что уже привыкла справляться с бессонными ночами и тяжелыми днями. Но впервые за долгое время не стала. Потому что он был прав. — А завтра? — тихо спросила она. Малфой посмотрел на нее. — Завтра мы разберем ритуал. — Он сделал небольшую паузу. — Вместе. — И поговорим с директором? — уточнила она. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — И будьте готовы, что директор сначала прочитает лекцию о безрассудстве. Он подошел к двери, но перед тем как открыть ее, остановился. Несколько секунд просто смотрел на нее. На девушку, которая еще недавно была для него лишь символом всего того мира, который он когда-то отвергал. А теперь была человеком, за которого он пошел туда, куда сам бы не поверил, что способен пойти. Люциус медленно поднял руку. Гермиона замерла. Он не коснулся ее сразу. Словно оставлял ей возможность отстраниться. Но она не двинулась. Тогда его пальцы едва ощутимо коснулись ее щеки. — Спокойной ночи, мисс Грейнджер. И прежде чем она успела ответить, он убрал руку и вышел из комнаты.