Silliness

— Хэй, — голос Минхо звучит надломлено. Он чувствует, как предательски дрожат связки, поэтому на секунду замолкает, прочищая горло. Только после этого он решается продолжить: — Как ты? — Я в порядке. Устал немного, но это мелочи. А ты? — на том конце провода слышится мягкий смешок. — Мы сто лет не говорили. Я тут совсем зарылся в пеленках. Ты всё ещё работаешь в той пафосной студии? Придурок. — Ага, всё ещё там, — Минхо заставляет себя улыбнуться, хотя губы едва слушаются. — Слушай… я могу приехать? — Ты ещё спрашиваешь? — голос друга теплеет, в нём проскальзывают ворчливые нотки. — Помнится, кое-кто клялся, что будет заезжать каждый день. Ну ладно, не каждый, хотя бы по выходным. И сколько я тебя не видел? Полгода? Год? — Я был у тебя на дне рождения, — фыркает Минхо, смахивая злую слезу, которая всё-таки скатилась по щеке. — Пять минут, Минхо. Ты заскочил, оставил подарок и умчался на работу. — Ты прав. Прости. Я… я проведал родителей недавно. Могу приехать? — он больше не видит смысла притворяться. Хёнджин — тот человек, который держал его за руку, когда родителей не стало. Он поймёт всё без слов. — Конечно. Только не забывай, в моём доме не водится кофе уже почти год. Могу предложить только зелёный чай. — Как я мог забыть, — Минхо слабо усмехается, чувствуя, как в груди чуть отпускает. — Захвачу тебе айс-американо по пути. — Тебе чертовски повезло, что я омега и у меня есть ребёнок,— в голосе Хёнджина слышится привычная ирония, которой так не хватало Минхо. — Иначе я бы давно отбил тебя у Джисона. — Я тоже тебя люблю. Скоро увидимся. — Пароль тот же, Минхо. И не плачь на морозе, — мягко добавляет Хёнджин перед тем, как положить трубку. — Глаза воспалятся, а ты и так вечно мучаешься со своими линзами. Минхо замирает, слушая короткие гудки. Ему нестерпимо не хватало этой простоты. Жизни, где не нужно соответствовать статусу, где роскошь не заменяет душевный покой. Раньше у него не было дорогих машин и студий, но он был счастливее. У него была семья. Оказавшись перед знакомой дверью, Минхо медлит. Он долго переминается с ноги на ногу, не решаясь нарушить тишину квартиры и нажать на звонок. А вдруг малышка спит? Пальцы сами набирают комбинацию цифр. Когда раздаётся тихий, знакомый писк замка, Минхо выдыхает. В прихожей пахнет детской присыпкой, кондиционером для белья и чем-то неуловимо домашним. Он осторожно снимает кроссовки, стараясь не шуметь, и проходит вглубь, сжимая в руках крафтовый пакет из кофейни. — О, а вот и наш любимый Минхо, — Хёнджин появляется из кухни. Он выглядит заспанным, с растрёпанными волосами, но его улыбка сияет ярче любых драгоценных камней. — Смотри, Ынсо, дядя Минхо наконец-то пришёл нас навестить. — Привет, — шепчет Минхо, и вся его напускная стойкость окончательно рушится, когда он переводит взгляд на крошечную девочку на руках друга. — Боже, какая она кроха… Привет, Ынсо. Ынсо, завидев гостя, смешно морщит носик и тянет к нему маленькую ладошку. Она ещё совсем малышка, но в её глазах столько чистого любопытства, что у Минхо перехватывает дыхание. Хёнджин смотрит на него — пронзительно, понимающе — и делает шаг навстречу, позволяя Минхо коснуться крошечных пальчиков девочки. — Сначала я вымою руки, — бормочет Минхо, поспешно отводя взгляд, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Он ставит кофе на стойку. — Сейчас, я быстро… Минхо быстро прошёл в ванную, закрыл за собой дверь и упёрся ладонями в холодную керамику раковины. Слёзы, которые он сдерживал весь путь, наконец хлынули — беззвучно стекали по его замёрзшим щекам. Он плакал не только из-за Джисона, из-за их разваливающегося брака, но и из-за себя самого — из-за того, что стал чужим в собственной жизни, из-за того, что позволил роскоши и статусу подменить настоящее тепло. За стеной слышался тихий лепет Ынсо и спокойный голос Хёнджина, включающего рисоварку, чтобы приготовить обед и для Минхо. Эти звуки успокаивали омегу, напоминая ему, что здесь его ждут. Здесь ему рады просто так. Минхо быстро справился с собой — смочив лицо прохладной водой, он сделал глубокий вдох, и вернулся в гостиную. Хёнджин уже устроился на мягком диване, Ынсо мирно посапывала у него на груди, укутанная в мягкий детский комбинезон. — Вот, держи, — Хёнджин кивнул на кружку с чаем. Минхо сел рядом, взял его, чувствуя, как тепло напитка проникает сквозь керамику в озябшие пальцы. Омега не мог перестать смотреть на маленькую девочку в руках друга, на что Хёнджин лишь усмехнулся. — Хочешь взять её на руки? — А я могу? Минхо осторожно, как будто боясь сделать больно, берет девочку из рук друга. Ынсо весит совсем ничего, пахнет молоком и чистотой. Она утыкается теплым лбом в его шею, и в этот миг что-то сжимающееся в груди Минхо наконец-то отпускает. Он зажмуривается, вдыхая этот запах. — Садись удобнее, — командует Хёнджин, отпивая глоток из стакана с айс-американо. — Держи её сколько хочешь. Она только поела, скоро уснет. Минхо опускается на диван, прижимая к себе маленький сверточек. Он не плачет. Просто сидит, глядя в сонное личико дочки лучшего друга, и чувствует, как лед, который он носил в себе все эти месяцы, начинает таять. Хёнджин садится рядом, откидывается на спинку и делает долгий глоток кофе, издавая довольный звук. — Рассказывай, — говорит он просто, без давления. Не «что случилось», а «рассказывай». Потому что все уже понятно. Они молчали несколько минут. Тишина в квартире Хёнджина была другой — не давящей пустотой, как в его собственной, а мирной, наполненной тихим посапыванием ребёнка и мерным тиканьем часов на стене. Минхо закрыл глаза. С чего начать? С бесконечных одиноких вечеров? С ощущения, что он стал невидимкой в собственном доме? С той фразы «я не стану тебя держать», которая всё ещё жгла изнутри? — Мы… кажется, заканчиваем наши отношения с Джисоном, — выдохнул он, и слова прозвучали чужо, как будто их говорил кто-то другой. — Джисон… он просто сдался. Когда я спросил, стоим ли мы того, стоит ли нам продолжать бороться… он сказал, что не станет меня держать. Хёнджин медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было удивления, только глубокая, усталая грусть. — Так просто отпускает? — Сначала он сказал, что мы справимся с этим. Когда я спросил его, стоит ли нам продолжать бороться, то он сказал, что не будет меня держать. — Блять, Минхо… Мне так жаль. — Я не понимаю, — голос Минхо задрожал, и он осторожно поправил малышку, лежащую у него на плече. — Как можно так просто… отпустить? Шесть лет. Брак. Дом. Всё. И он просто… отпускает? Ынсо слегка завозилась, и Хёнджин автоматически похлопал её по спинке, не отрывая взгляда от друга. — Ты говорил с ним? Не в постели после ссоры, а просто сел и сказал всё, что у тебя накипело? Что ты устал и всё такое? Минхо покачал головой. — Каждый раз, когда я пытаюсь, он либо занят, либо устал, либо говорит «не начинай снова». Я устал биться головой о стену, Хёнджин. Я устал чувствовать себя обузой. — Ты никогда не был обузой, — твёрдо сказал Хёнджин. — Слушай, я не буду тебя уговаривать или отговаривать. Только ты знаешь, что происходит у тебя внутри. Но… Минхо, а что, если он не «отпускает», а просто загнан в угол? Работа, отец, эта чудовищная должность… Может, он просто не видит выхода и думает, что, отпустив тебя, сделает тебе лучше? Что ты перестанешь с ним мучиться? Минхо резко поднял голову. Эта мысль не приходила ему в голову. Он видел только собственную боль, собственную отверженность. — Ты не видел его глаза, — прошептал он. — Они были… пустые. Как будто ему всё равно. — Или как будто ему слишком больно, чтобы показывать что-то ещё, — тихо добавил Хёнджин. — Я не оправдываю его. Он вёл себя как последний придурок, и тебе пришлось несладко. Но люди, особенно такие упрямые ослы, как Джисон, часто делают глупости, когда им кажется, что иного выхода нет. — Я не знаю. Я ни в чём не уверен. Мне кажется, что я в тупике и выхода нет. — Ты говорил с его родителями? С его отцом? Помнится мне, его родители в тебе души не чаяли даже тогда, когда вы только дружили. И когда встречаться начали, так вообще любили тебя больше, чем Джисона? — Нет, — Минхо покачал головой, нежно покачивая Ынсо, которая уже спала. — После того, как отец Джисона начал готовить его к этой должности, их общение со мной свелось к редким формальным звонкам. Точнее, мы с его отцом редко общаемся, а с его мамой я говорю почти каждый день. Она звонит мне утром, чтобы пожелать мне хорошего дня и сказать, что говорят звёзды о том, как пройдёт мой день, — он мягко улыбается. — Вечером я пишу ей, иногда мы созваниваемся и по вечерам, она интересуется, как прошёл мой день. Рассказывает мне, что интересного она видела и спрашивает, что она должна приготовить в день, когда мы с Джисоном приедем к ним в гости. Но мы так и ни разу не приехали. Они тоже погружены в дела компании, Госпожа Хан куда меньше, чем Господин Хан, но она тоже знает всю внутреннюю часть компании. Да и я… не хотел жаловаться им. Моя свекровь невероятная женщина. Муж и сын — трудоголики. Но она никогда не жаловалась. Джисон как-то рассказывал мне, что он часто плакал в детстве, когда его отец пропускал важные праздники, а его мама всегда улыбается, ни разу не показывала ему своих слёз. И я просто… мне стало стыдно. Жаловаться женщине, которая пережила больше, чем я? Ну уж нет, я не смогу. Хёнджин вздохнул, поставил пустую кружку на стол. Он аккуратно забрал дочь из рук Минхо и отнёс её в детскую, укладывая малышку в кроватку, а после вернулся в гостиную. — Может, вам стоит поговорить? Не так, будто ты хочешь пожаловаться, а просто… узнать, как они видят ситуацию. Возможно, отец Джисона даже не подозревает, во что превратились ваши отношения. А если подозревает — почему молчит? — Боюсь, что это будет выглядеть как попытка влезть в его дела через семью. Думаю, Джисон и так считает, что я слишком много требую… — Ты требуешь внимания, Минхо. Это не преступление. Ты его муж, а не сосед по комнате. Эй, когда у вас последний раз был интим, а? Не перепихон, а нормальный секс? — Во время моей течки, наверное. До этого — во время его гона. — Даже ваши циклы уже не сходятся, Минхо! — Хёнджин качает головой. — Даже у меня с Сынмином секс чаще, хотя я недавно родил нашу дочку и всё ещё восстанавливаюсь после родов. — Серьезно? А он не мог подождать ещё? Вашей дочке сколько, девять месяцев? Твой акушер разрешил вам заниматься сексом? — Конечно разрешил! Я бы не позволил Ким Сынмину залезть к себе в штаны, если бы это было запрещено. Да и, честно говоря, именно я инициировал наш первый секс после моих родов. — Предохраняйтесь, хотя бы. Вы ведь не хотите зачать ещё одного малыша, когда ты недавно родил Ынсо, — хмыкнул Минхо, делая глоток своего остывшего чая, который он едва ли попробовал из-за того, что Ынсо была у него на руках. — О, поверь мне, ты не слышал, как я кричал Сынмину о том, что я побью его, если он снова заделает мне ребёнка, — Хёнджин прикрывает глаза, хихикая. — Ну, он сможет грамотно подать на тебя заявление в полицию. Ему удобно быть адвокатом, да? — Пусть попробует. Я напомню ему, что такое стоять на коленях перед омегой и просить прощения. Минхо усмехнулся, но тут же выражение его лица снова стало задумчивым. Он поставил кружку на стол, сложив руки на коленях. — Я просто не знаю, что делать дальше. Мне хочется бежать, хочется спрятаться от этого всего. Но я же не ребёнок. И… я всё ещё люблю его. Даже сейчас, когда кажется, что всё между нами кончено. — Это нормально, — Хёнджин потянулся и похлопал его по плечу. — Любовь так просто не уходит. Особенно когда за плечами столько лет. Но, Минхо… любви недостаточно, если она не подкрепляется действиями. Если вы оба просто страдаете в тишине — это уже не любовь, а привычка. А ты заслуживаешь большего. Они замолчали, глядя на снег за окном. Хлопья медленно кружились, укрывая город мягким белым покрывалом. — Я отправлю тебе контакты одного знакомого Сынмина, он адвокат по разводам. Если ты всё таки решишь, что ты с Джисоном разводишься. — Спасибо. Они снова переводят взгляд на окно и молчат. По щекам Минхо текут слёзы. Он яростно стирает их со щёк, прежде чем грузно выдохнуть и спрятать лицо в ладонях. Хёнджин позволяет ему выплакаться. Не просит его говорить или перестать плакать. Садится ближе, но не мешает ему, не пытается обнять или погладить по спине. Он даёт выбор Минхо. — Я так сильно его люблю, Хёнджин, — всхлипывает Минхо. — Он моя душа. Он моё сердце. Я не могу без него дышать. Хёнджин дует щёки, чтобы не расплакаться тоже. Осторожно сжимает руку Минхо своей. — У тебя большое и сильное сердце, Минхо. Но сейчас оно болит. И это нормально, когда что-то не так, чувствовать боль и грусть. Не замыкайся в себе и не прячься, хорошо? Да пошли все эти альфы к чёрту! Серьезно, кому они нужны? Мы вот с тобой какие красивые, мягкие и привлекательные. Деньги? Заработаем! Квартира у меня есть, у тебя тоже. Ну же? Минхо мягко улыбается ему сквозь слёзы, шмыгая носом. — Не пропадём? — О, ты не представляешь, на что я способен. Благодаря родам я осознал, что никто не смеет мне говорить, как жить. Серьезно, я привёл в этот свет нового человека и должен выслушивать от кого-то непрошенные советы или нравоучения? Пфф, пусть попробуют! Узнают, что такое спорить с новоиспеченным родителем. Минхо кладёт голову Хёнджину на плечо и прикрывает глаза. — Я скучаю по родителям, — слова льются из него не прекращаемым потоком. — Скучаю по кимчи, которое готовила мама. Скучаю по объятиям, которыми меня утешал папа. Я скучаю по ощущению тепла в доме. Мне так их не хватает, Хёнджин. Я хочу обнять их, Хёнджин. У мамы самые тёплые объятия, а у папы самые крепкие. Я каждый месяц покупаю мамины духи, а папе приношу новый галстук и оставляю у них на могиле. Хёнджин, я так не могу. У меня и так нет родителей, неужели я лишусь и мужа? Сегодня годовщина их смерти. Прошло уже пять лет, Хёнджин. Я не могу принять, что их больше нет. Это нормально? Хёнджин замирает. Он знает о смерти родителей Минхо, был рядом в те ужасные дни, держал его за руку на похоронах, пока Минхо не мог плакать. С тех пор Минхо редко говорил о них вслух — слишком больно. И сегодня годовщина их смерти. Хёнджин, в суете с ребёнком, совсем забыл. Он осторожно обнимает друга, прижимая к себе, позволяя тому дрожать и рыдать в его плечо. Ынсо тихо спит в соседней комнате. — Конечно, это нормально, горевать по родителям, Минхо, — шепчет Хёнджин, гладя Минхо по волосам. — Они всегда с тобой. В каждом твоём воспоминании, в каждой черте твоего лица, которую ты унаследовал от отца, в каждой улыбке, которая похожа на мамину. Они не ушли, понимаешь? Они просто… их не слышно. Но они в твоём сердце. Минхо кивает, не в силах выговорить ни слова. — И не думай, что ты останешься один. У тебя есть я. Есть твой коллега милашка Феликс, есть ученики, которые обожают своего учителя. Ты не одинок, Минхо. Даже если всё рухнет с Джисоном — мир не заканчивается на пороге вашей общей квартиры. — Я не знаю, с чего начать, — признаётся он, голос хриплый от слёз. — С того, что у меня, возможно, больше нет мужа? Или с того, что я уже пять лет сирота? — Начни с того, чтобы просто позволить себе жить, — предлагает Хёнджин. — Сейчас. В этой комнате. Ты не один. У тебя есть я. У тебя есть маленькая Ынсо, которая, уверяю тебя, уже тебя обожает. Она даже не плакала у тебя на руках, хотя она всегда плачет, когда ее кто-то берёт на руки после меня. Даже у Сынмина! А ещё у тебя есть ты сам. И это — самый главное, Минхо. Пока у тебя есть ты, всё можно исправить. Он осторожно отстраняется, чтобы посмотреть Минхо в глаза. — Останешься сегодня? — Я не знаю. Я привык спать дома, даже если Джисон приходит утром и уходит через час. Даже если он спит на диване. — Ты уверен, что он сегодня будет ночевать дома? Минхо качает головой. — Тогда останься? Сынмин уехал в командировку и вернётся только через несколько дней. Мы можем провести время вместе. Мы закажем самую жирную пиццу, которую только найдём, посмотрим что-нибудь глупое по телевизору, а утром я накормлю тебя своими фирменными сырными тостами, от которых Сынмин всегда плачет. Ты не будешь думать о Джисоне, о бумагах, о разводе, о студии. Сегодня ты будешь думать только о том, какой соус выбрать для пиццы и над какой шуткой в ситкоме мы будем смеяться. Договорились? Минхо смотрит на него — на этого человека, который знает его с подросткового возраста, который видел его в самых разных состояниях, который держал его за руку на похоронах родителей, а теперь держит его за руку на развалинах его брака. И впервые за долгие месяцы в его груди, вместо ледяной пустоты, появляется крошечный, едва уловимый лучик тепла. — Договорились, — тихо говорит Минхо, и на его лице появляется первая за этот день невымученная, слабая, но настоящая улыбка. — Да и мне будет приятно не спать одной рукой в детской кроватке. Минхо тихо хихикает, его глаза красные от слёз, но он больше не плачет. Хёнджин улыбается в ответ, довольный, и хлопает его по колену. — Отлично! Теперь иди умойся, а я пока найду ресторан, откуда мы можем заказать пиццу и всякую гадость. И приготовься — я закажу пиццу с двойным сыром и ананасами, и ты будешь это есть, даже если это последнее, что ты сделаешь в жизни. Пока Минхо идёт в ванную, чтобы освежить лицо от следов слёз, Хёнджин остаётся в гостиной. Он берёт свой телефон, но не для того, чтобы заказать еду. Он на секунду замирает, глядя на экран, а потом ищет в контактах хорошо знакомый номер. Он отправляет короткое сообщение: «Ты идиот. Он у меня. Он в полном порядке, если тебя это вообще волнует. Но если где-то внутри у тебя всё ещё есть сердце и оно работает — начинай шевелиться. И шевелиться правильно. У тебя не так много времени. У тебя нет права на ошибку, Хан Джисон». Он отправляет сообщение, стирает историю и быстро переходит в приложение доставки еды. Его лицо снова становится безмятежным, когда он слышит, как в ванной включается вода. — Готов набивать живот вкусной едой? — ухмыляется Хёнджин, махая телефоном в воздухе. — Ага, — Минхо садится рядом с ним. Его лицо покраснело от слёз, и нос всё ещё течёт. — Ты такой ребёнок, Минхо, — Хёнджин тянется к упаковке салфеток, лежащей на кофейном столике и начинает игриво вытирать нос Минхо. Омега пищит и отталкивает от себя друга. — Большой ребенок. — Я твой хён, имей ко мне уважение, — фыркнул Минхо, осторожно вытирая нос. — Как же так выходит, что ты вспоминаешь об этом только тогда, когда тебе это удобно? — Привилегии хёна. — Придурок.

۶ৎ

Джисон сидел в своём кабинете, уставившись в экран ноутбука, но не видя ни строчки. Буквы расплывались перед глазами. Голос Минхо, произнёсший: «Может, нам легче будет разойтись?», звенел в ушах. Может, нам легче будет разойтись? Может, нам легче будет разойтись? Он схватился за голову. Что он наделал? Почему он сказал это? Почему не крикнул «нет», не обнял его, не поклялся, что он всё исправит? Но он устал. Устал от бесконечных отчётов, от давления отца, от ответственности, которая давила на его плечи с каждым днём всё больше. И он боялся — боялся, что Минхо заслуживает большего, чем муж, который вечно пропадает на работе, который забывает о важных датах, который не может дать ему простого тепла. «Я не стану тебя держать». Эти слова теперь жгли его изнутри. Он не хотел отпускать. Он хотел… он хотел, чтобы всё было как раньше. Но как вернуть то, что ушло, если он сам не знал, с чего начать? Джисон взял телефон, открыл галерею. Листал старые фото: Минхо смеётся, Минхо танцует, Минхо спит, прижавшись к его плечу. На последнем снимке — они оба на балконе, пьют вино, и в глазах Минхо столько света, что сердце Джисона сжалось от боли. Этой фотографии год. Это их годовщина свадьбы, они уехали на остров Чеджу, чтобы отдохнуть. Он набрал номер, но пальцы замерли над кнопкой вызова. Что он скажет? «Прости»? «Вернись»? А если Минхо уже принял решение? Если они одной ногой в разводе? Он застывает, когда ему приходит сообщение от Минхо. «Хёнджин поделился контактом знакомого адвоката, занимающегося разводами. Напиши ему, когда у тебя будет время». Он уставился на это сообщение и не мог стереть с лица бешеную улыбку. Истерическую улыбку. Неужели это действительно конец? Внезапно в его кабинет вошёл отец — строгий, подтянутый, с папкой в руках. — Джисон, отчёт по кварталу нужно сдать до завтра. И подготовь презентацию для совета директоров. Джисон посмотрел на него. Впервые за много лет он увидел не начальника, а отца — человека, который тоже когда-то жертвовал семьёй ради работы. — Отец, — тихо сказал он. — А мама… она когда-нибудь жаловалась, что ты слишком много работаешь? Господин Хан замер на пороге, держа папку с отчётом. Вопрос сына прозвучал так неожиданно и тихо, что на мгновение строгие черты его лица смягчились. Он вошёл в кабинет, прикрыв за собой дверь, и поставил папку на край массивного стола. — Что за вопрос? — спросил он, пристально глядя на Джисона. Но в его голосе не было привычной сухости, скорее — настороженность. Джисон откинулся в кресле, проводя рукой по лицу. Усталость, копившаяся месяцами, вырвалась наружу. — Просто ответь, пожалуйста. Жаловалась ли мама? Чувствовала ли она себя одинокой? Когда ты день за днём пропадал здесь, на работе? Отец молчал, глядя в окно на мерцающие огни Сеула. Казалось, последние годы тянулись за эти несколько секунд. — Жаловалась, — наконец произнёс он, и его голос, всегда такой твёрдый и уверенный, дрогнул. — Не напрямую. Она никогда не повышала голос, не устраивала сцен. Но бывало, я задерживался допоздна, а возвращался — она уже спала. На тумбочке у её стороны стояла холодная чашка чая. Или я видел, как она смотрела на семейные фото, когда думала, что я её не вижу. В её глазах была… грусть. Одиночество, — он повернулся к сыну. — Почему ты спрашиваешь? Это из-за Минхо? Джисон кивнул, не в силах вымолвить слово. Ком в горле мешал дышать. — Он ушёл? — спросил отец прямее, чем ожидал Джисон. — Не ушёл. Но… он спросил, не легче ли нам разойтись. А я… я сказал, что не стану его держать, — Джисон сжал кулаки, ногти впились в ладони. — Я устал, отец. Я так боялся, что не смогу дать ему того, что он заслуживает. Что я стану таким же, как… — он запнулся. — Как я? — закончил за него отец. В его голосе не было обиды, только понимание. Он подошёл ближе и сел в кресло напротив. — Джисон. Работа, компания, ответственность — это важно. Но это всего лишь часть жизни. Не её цель. Я совершил ошибку, думая, что, обеспечив семью финансово, я выполнил свой долг. Я дал тебе и твоей матери всё, кроме самого главного — своего присутствия, своей любви. Я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку. — Но как? — голос Джисона сорвался. — Как всё успеть? Дедлайны, совет директоров, твои ожидания… — Мои ожидания? — отец покачал головой. — Я ожидал, что ты станешь хорошим руководителем. Но настоящий лидер умеет расставлять приоритеты. Если ты теряешь то, ради чего всё это затевалось — семью, любовь, свой дом — то какой смысл во всех этих отчётах и сделках? Компания будет существовать и без твоего постоянного присутствия. Времена меняются, компания растёт и здесь работают не те люди, которых нанимал я, мы расширяемся и всё движется к ещё большему расширению. И это успех нашей семьи. Успех в бизнесе — это ожидание. А человек, который тебя любит… не будет ждать вечно. Он встал, взяв папку с отчётом обратно в руки. — Этот отчёт может подождать до понедельника. Презентацию ты подготовишь, когда у тебя будет ясная голова. А сейчас… — он твёрдо посмотрел на сына. — Сейчас ты идёшь и исправляешь то, что ещё можно исправить. Пока не стало слишком поздно. Минхо — редкий человек. Он любит тебя не за твою фамилию или должность. Вспомни, как ты просил разрешения у нас с твоей мамой на ваш брак. Когда ты был готов отказаться от всего, если мы не благословим вас, лишь бы быть с ним. Отец вышел, оставив дверь приоткрытой. Джисон сидел в гробовой тишине кабинета, но в его ушах грохотал шум собственного сердца. Он снова взглянул на телефон, на сообщение с контактом адвоката. Он вскочил с места, схватил ключи от машины и куртку. Он не знал, где Минхо. Но знал, с чего начать. Сначала — их квартира. Потом — студия. А потом… потом он объедет весь Сеул, если понадобится. Он объездит всю Корею, если так того хочет Минхо. По дороге он набрал номер матери. Она ответила с первого звонка, как будто ждала, что её сын захочет поговорить. — Джисон-а? Всё хорошо? — в её голосе была тревога. — Мама, — его голос прервался. — Мама, как ты всё это выдержала? Как ты простила отца? На другом конце провода повисла тихая пауза, а потом тёплый, полный печали и мудрости вздох. — Я всем сердцем любила его, сынок. Любила того молодого, пылкого человека, который ради нашего первого свидания продал свои часы, чтобы сводить меня в хороший ресторан и произвести правильное впечатление на моих родителей. И я всегда видела этого человека в нём, даже когда он прятался за грудами бумаг. Я ждала. Иногда любовь — это просто терпеливое ожидание, что тот, кого ты любишь, вспомнит, кто он на самом деле. Но, Джисон… ждать слишком больно. Не заставляй Минхо ждать дольше, чем он может вынести. Не истязай его тем, что он любит тебя слишком сильно, чтобы продолжать это. — Я не знаю, где он. Мама, я так запутался. Что, если он действительно бросит меня? Он отправил мне контакты адвоката по разводам! Мама, это его единственное сообщение за сегодня. Он ушёл рано утром и я не знаю, где он. Я не знаю, с кем он. — Он написал мне час назад, сказал, что встретился со своим другом, с которым дружил в университете и поэтому он может не отвечать, если я буду звонить ему. Тот, у которого недавно родилась дочка, уж прости, я не вспомню его имени. Минхо у него. Он в безопасности. Но я не знаю, в безопасности ли его сердце. Снег кружился за стеклом. Он мчался по знакомым улицам, и с каждым поворотом в его груди разгоралось незнакомое, давно забытое чувство — решимость. Не деловая хватка, а простая, чистая решимость мужчины, который готов снести горы, чтобы вернуть домой своё счастье. Машина резко остановилась у знакомого подъезда. Он только отстегнул ремень, когда на его телефон пришло сообщение от Хёнджина. «Я вижу твою машину. Я не пущу его к тебе сегодня. И, прошу, не попадайся мне на глаза ближайшие несколько дней. Ненавижу тебя за то, что Минхо плачет сейчас. Уезжай домой и подумай над тем, как ты будешь склеивать кусочки сердца Минхо обратно». Он опускает голову на руль и глубоко выдыхает.

۶ৎ

— Сынмин пишет? — Минхо бурчит, откусывая кусочек пиццы. — Ага. Спрашивает, как Ынсо, ничего необычного, — отмахивается Хёнджин, блокируя экран телефона и пряча его в карман. Они смотрят какую-то смешную дораму, название которой Минхо не запомнил, но очень много смеялся во время просмотра, что едва не подавился кусочком жареной курочки, которую они с Хёнджином заказали. — Прости, что я ничего не принёс ей. Я давно её не видел и был не уверен, что ей нужно. Из одежды они быстро вырастают в таком возрасте, а игрушек у неё достаточно, как я вижу. — Да ладно тебе, мы и так покупаем ей всё, что нужно. Мне плохо от одного лишь вида игрушек. Сынмин покупает каждую, на которую она смотрит, каждую! — Хёнджин театрально закатывает глаза. — И вообще, спасибо, что ничего не купил, клянусь, я скоро подерусь с Сынмином. Он тащит к нам домой все игрушки, у меня нет места, куда их складывать! Главное твоё присутствие, а вещи, кому они нужны? Минхо хихикает, когда Хёнджин продолжает жаловаться на то, какой Сынмин прилипчивый отец. Как он покупает Ынсо едва ли не все детские костюмы, носочки, шапочки и комбинезоны. Как у них есть три разных коляски, четыре детских кресла и много всего другого. — Вдруг он тебе намекает на ещё одного ребёнка? — предполагает Минхо и заливается смехом, когда Хёнджин закатывает глаза. — Через мой труп. Никакого малыша в ближайшие пять, а лучше десять лет. Мне нужно восстановиться морально и Ынсо и так требует очень много внимания. — Ты прав, — Минхо делает глоток сока и на секунду застывает. Стучит по своей груди, чтобы откашляться. — Эй, эй? Что не так? — Тошнит, — кашляет Минхо, пытаясь унять чувство внутри желудка, постепенно подкатывающее к его горлу. Хёнджин помогает ему подняться без резких движений, а затем ведёт его в ванную. Едва ли они заходят внутрь, чтобы освежить его лицо, когда он припадает к туалету и его рвёт. — Бля-ять, неужели я выбрал плохой ресторан? — он осторожно хлопает его по спине, невольно вспоминая, как сам, ещё совсем недавно, сидел так же возле унитаза. — Дыши, Минхо, дыши… Минхо тяжело дышал, опираясь локтями о холодный край унитаза. Тело сотрясала мелкая дрожь, в глазах стояли слёзы от напряжения. Хёнджин молча смачивал полотенце под прохладной водой и аккуратно прикладывал ему на шею. — Всё вышло? — тихо спросил он, когда Минхо наконец откинулся назад, бледный и измождённый. Минхо кивнул, не в силах говорить. Горло жгло, во рту стоял противный привкус. Но тошнота, к его удивлению, отступила, сменившись странной, пугающей пустотой внизу живота. Он провёл рукой по животу, и в голове, будто молния, прорезалась мысль. Сколько времени прошло? Цикл. Течка. Последний раз с Джисоном они были близки во время его течки, два месяца назад. А потом — ничего. Только холодные ночи и короткие разговоры. Минхо зажмурился, пытаясь вспомнить даты, но мысли путались, как будто его сознание намеренно стирало эти подсчёты, боясь того, что они могут означать. — Минхо? — голос Хёнджина прозвучал настороженно. Он смотрел на друга, на его широко открытые глаза, на бледность, которая стала ещё заметнее. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто увидел призрака. Минхо медленно повернул к нему голову. Губы дрожали. — Хёнджин… Когда у тебя начались первые признаки… с Ынсо? В комнате повисла гробовая тишина. Хёнджин застыл, полотенце замерло в его руке. Его взгляд скользнул от лица Минхо к его животу, а потом снова встретился с его глазами. — Тошнота по утрам, — медленно произнёс Хёнджин, как будто озвучивая общую для них догадку. — Усталость. Эмоциональные качели. Минхо… Ты же… Вы же… предохранялись? Слово повисло в воздухе тяжёлым, неудобным грузом. Минхо попытался вспомнить. Те ночи его течки были туманом из желания, отчаяния и потребности в близости, которую Джисон ему не давал. Джисон был нежен, но… осторожен ли? Минхо не помнил. Всё смешалось в один сплошной поток ощущений и боли от того, что их связь превратилась в это. Хёнджин выдохнул, провёл рукой по лицу. — Ладно. Не паникуй. Паника — последнее, что тебе сейчас нужно. Встань, умойся. У меня есть тест. Один остался с тех пор, как я делал их в начале беременности. — Ты… хранишь тесты? — Минхо невольно выдавил из себя что-то, отдалённо напоминающее смешок. — Паранойя достигла того, что я купил тогда десять тестов , а использовал девять, — отмахнулся Хёнджин, помогая ему подняться. — Никогда не знаешь. И, как видишь, не зря. Через пять минут Минхо сидел на краю ванны, сжимая в пальцах тонкую пластиковую полоску. Сердце стучало так громко, что заглушало даже тихий лепет Ынсо из соседней комнаты. Он смотрел на маленькое окошко, где через три минуты должны были проявиться одна или две линии. Его жизнь, которая и так трещала по швам, сейчас висела на волоске от результата этого глупого кусочка пластика. — Сколько времени? — спросил он, голос звучал чужим. — Ещё минута, — ответил Хёнджин, прислонившись к косяку двери. Его лицо было серьёзным, без тени привычной иронии. Минхо закрыл глаза. Он представлял ребёнка. Маленькие ручки, его глаза… глаза Джисона. Сердце сжалось от одновременной боли и странной, запретной надежды. Ребёнок. Их ребёнок. То, о чём они когда-то мечтали в те тёплые вечера на балконе, строя планы на будущее. Но это будущее теперь было холодным, пустым и разбитым. А если это правда? Что ему делать? Сказать Джисону? Тому, кто «не станет его держать»? Ребёнок не склеит обратно разбитое сердце и не заставит полюбить снова. Это будет лишь ещё одной цепью, связывающей их в несчастном браке. Или… или это может стать концом всего. Последней каплей. — Время, — тихо сказал Хёнджин. Минхо открыл глаза. На белом фоне чётко виднелись две яркие розовые полоски. Он не чувствовал ни радости, ни ужаса. Только оглушающую, всепоглощающую тишину. Звенящую пустоту, в которой эхом отдавались слова Джисона: Я не стану тебя держать.