Silliness

Минхо не мог вспомнить, когда его так трясло в последний раз. Всё сузилось до двух чётких линий. Всего две линии — и они стали последним гвоздем в крышку его гроба. — Минхо, — голос Хёнджина прозвучал тихо, ладонь мягко легла на его плечо. — Тесты иногда ошибаются. Или этот мог испортиться — он же месяцами лежал у меня в ванной. Только не паникуй, ладно? Но Минхо уже заливисто смеялся — горько, истерично, глядя на свои дрожащие пальцы, крепко сжимающие тест. Его не волновало то, что его смех мор разбудить Ёнсо. Ему плевать на всё, что происходит вокруг него сейчас. Две полоски. Положительный. Так вот как выглядит насмешка вселенной: носить ребёнка от человека, с которым на днях он собирался подавать на развод. Его самый страшный кошмар обрёл форму — и это даже не сон. — Что мне делать, Хёнджин? — глаза Минхо нервно бегали по лицу друга, который, казалось, и сам находится на грани истерики. — Что… мне… делать? — Так! — выдохнул Хёнджин, кладя обе руки на плечи Минхо. — Выдохни. Глубоко. Настолько глубоко, насколько ты можешь сейчас. Помнишь, что я сказал? Тесты могут испортиться из-за непригодных условий хранения, например, большая влажность или наоборот сухость. У меня в ванной всегда океаны, ты же знаешь, как я люблю мыться и всегда потом мою пол, поэтому не будем отметать этот вариант, хорошо? Да и тесты не всегда говорят правду! Сколько было историй, что тесты положительные, а УЗИ говорит, что малыша нет? Не паникуй раньше времени, договорились? — Хёнджин, — голос Минхо едва ли похож на шёпот, он ещё тише. — Я думаю, что тест не ошибается. Я хочу, чтобы он ошибался. Но подсознание говорит, что это всё… правда. У нас был незащищённый секс, я уверен в этом, даже если не помню. И моё состояние в последнее время, я похож на зомби. Я даже после самых тяжёлых дней так не уставал, как устаю сейчас, хотя не преподаю танцы так много в день. И… меня тошнит. Уже больше недели. Я списывал это на моё эмоциональное состояние из-за ссор с Джисоном, но сейчас я понимаю, что я просто… боялся даже думать о возможной беременности. Хёнджин замолчал, понимая, что слова утешения уже не работают. Он видел в глазах Минхо не просто панику, а холодное, пугающее осознание. Этот страх был знакомым — он видел его в зеркале слишком много раз. — Хорошо, — сказал Хёнджин, и его голос внезапно стал твёрдым. Он убрал руки с плеч Минхо и схватил свой телефон. — Значит, таков план. Первое: завтра утром ты идёшь в клинику. Сдаёшь кровь и делаешь УЗИ. Это единственный способ узнать наверняка. Второе: пока мы не знаем точного ответа, то мы просто дышим и не думаем об этом. Не принимаем решений. Третье… — он запнулся, выбирая слова. — Что касается Джисона… При имени мужа, Минхо вздрогнул, словно от удара током. Он сжал тест так, что пластик затрещал в его руках. — Я не скажу ему, — выдохнул Минхо, и в его голосе прозвучала сталь, которой Хёнджин раньше не слышал. — Не сейчас. Может быть, никогда. — Минхо… — Нет! — Минхо резко повернулся, отчего в висках застучало. Он схватился за стойку, чтобы не пошатнуться. — Ты понимаешь, что это будет? Оружие. В его руках. Ещё один способ манипуляции, ещё один гвоздь, чтобы прибить меня к этому браку. «Мы должны быть вместе ради ребёнка». «Ты не справишься один». «Посмотри, что ты сделал», — он передразнил ледяной, незаинтересованный тон Джисона, от которого у Хёнджина по спине пробежали мурашки. — Джисон, — Хёнджин произнёс имя твёрдо, показывая своё очевидное отношение к нему в данный момент. — Ты ничего ему не должен. Это твоё тело, твоя ситуация. Ты решаешь, когда и что ему говорить. Или не говорить. Минхо кивнул, его истерический смех стих, сменившись ледяной, всепроникающей дрожью. Он позволил Хёнджину забрать из его окоченевших пальцев тест и убрать его в коробку, подальше с глаз. — А сейчас мы идём на кухню. Я буду делать тебе тот ужасный имбирный чай, который ты ненавидишь, но он помогает от тошноты. А ты будешь сидеть и дышать. Просто дышать. И, Минхо, — Хёнджин наклонился, поймав его потухший взгляд. — Что бы это ни было… ты не один. Я здесь. Мы это как-нибудь… пережуём. Слово «пережуём» прозвучало так абсурдно и по-домашнему на фоне краха вселенной Минхо, что у него снова навернулись слёзы. Но на этот раз — не от паники. От странной, хрупкой благодарности за то, что в этой летящей в бездну реальности есть тёплая ладонь на плече и обещание имбирного чая. Он позволил другу вести себя на кухню, в яркий свет, где мир всё ещё состоял из привычных вещей: скрип стула, стук кружки, запах лимона. И пока Хёнджин возился у плиты, Минхо, наконец, сделал глубокий, дрожащий вдох. По лицу вновь потекли слёзы: усталость, страх, стресс, всё это смешалось. Ему было ужасно страшно, его тошнило и он бесконечно сильно переживал о том, что происходит. Но у любой дороги ведь есть свой конец, значит, он дойдёт до него и со всем справится. С Джисоном или без него.

۶ৎ

Десять дней назад Минхо узнал, что он беременный. Десять дней назад он понял, что теперь он ответственен не только за свою жизнь, но и за жизнь, которая растёт внутри него. Анализ крови и последующее УЗИ подтвердило результаты теста: он беременный. Примерный срок: девять недель, что совпадает с числами, когда у Джисона был гон и последующая течка Минхо. Врач недовольно качал головой, изучая результаты его анализа крови, видя, что важные показатели у него ниже нормы из-за стресса. Он выписал ему витамины и строго запретил нервничать, но всё это милый доктор-акушер скрасил мягкой улыбкой и искренними поздравлениями. Минхо получил все нужные объяснения и миллион советов, как справляться с любым недугом. Только вот теперь всё стало куда запутаннее, нежели если бы он не был беременным. Он не помнит, как вышел из дорогой частной клиники, не помнит, как набрал номер Хёнджина, потому что не разрешил ему пойти с ним, но больше он не знал, кому позвонить и начал плакать ему в звонок, спрашивая, что ему делать дальше. Это был по истине ужасный день. Его глаза не успели прийти в норму после вчерашней истерики и океана слёз, а теперь он снова плакал, но на улице, а не в тёплой квартире, беременный и напуганный. Он не поехал к Хёнджину, вместо этого он взял такси и направился домой в квартиру. Там, где он живёт со своим мужем, хотя в последнее время это место едва ли можно назвать домом. Он был готов ко всему, что увидит на пороге Джисона и тут же расплачется, рассказывая ему всё, что происходит; что будет просить у него прощения, хотя сам не понимает, за что; что будет умолять его не разводиться. Но к его счастью или к сожалению, квартира… снова была пустой. Он смахнул слёзы со щёк и, не теряя надежды, прошёлся по всем комнатам. Никого нет. Что ж, этого стоило ожидать, но… внутри Минхо всё же была надежда. Каждый последующий день был похож на предыдущий. Всё было серым, скучным и тошнотворным. Минхо легко раздражался и срывался на всех, кто попадался ему под руку. Получали все: коллеги, которые спросили, почему его вчера не было на работе, а он рыкнул, что это не их дело; дети, которые сделали неправильный шаг и сбили весь танец, над которым Минхо так корпел и так долго учил их каждому шагу. И, конечно, получал Хёнджин, но он был единственный, кто понимал эту злость, кто принимал её и не злился в ответ. Минхо не заметил, как пролетела неделя. Между ними с Джисоном так и не произошло нужного разговора. Минхо ждал, каждый день ждал и надеялся, что, может быть, сегодня, что-то изменится. Но «сегодня», которое он так ждал, никак не наступало. Он ложился спать один и просыпался один. Джисон видел его по утрам, перед тем как уйти на работу и глубоко ночью, когда Минхо утыкался носом в его подушку и тихо сопел, хмурясь, когда Джисон вставал раньше него. Джисон так и не сделал шаг к нему навстречу. Это разбивает осколки сердца Минхо. Остатки его сердца затрепетали, когда в один из дней Джисон вернулся раньше домой. Не ночью, даже не поздно вечером, а как обычные люди, в семь часов. Минхо готовил ужин: ему очень сильно захотелось съесть пасту с курицей в соусе, но доставка ему не нравилась, поэтому он был погружён в приготовление еды, а в наушниках у него играла мелодичная музыка, которая помогала ему устаканить чувства, душащие его. You can burst into flames, you can wound me next to you If you like, I can be anything Он уловил боковым зрением движение и повернул голову, застывая с ножом в руке, ведь он нарезал курицу. — Привет, — издалека начал Джисон. — Что готовишь? Yeah you can hurt me, I don’t care Yeah you can burn me Unlike those who run away from you, I’ll embrace you Минхо сглатывает. Вынимает наушники и убирает их в кейс, прежде чем ещё раз взглянуть на своего мужа. — Паста… с курицей, — его голос мягкий несмотря на то, что он всё ещё очень зол и расстроен из-за своего мужа, а точнее, из-за его отношения к Минхо. — Хочешь? — Если на меня хватит, то я не откажусь, — Джисон мягко ему улыбается и, закатывая рукава своей белоснежной рубашки, он быстро подходит к раковине, ополоснув руки, прежде чем вытереть их бумажными полотенцами. — Помочь в готовке? Минхо застывает. — Соус? — Понял. Минхо пытается выглядеть естественно, но резкое появление Джисона у них в квартире так рано и беззаботно, спустя столько месяцев холодных ночей и одиноких рассветов… это выглядит подозрительно. Минхо напряжен, и он знал, что Джисон видит это в каждом его движении, в каждом соприкосновении ножа с деревянной досочкой, на которой Минхо разрезал курицу. Они работали на кухне в тишине, нарушаемой лишь шипением масла на сковороде и тихим стуком ножа. Казалось, Джисон вернулся в свою прежнюю оболочку — ту, что умела улыбаться, спрашивать о прошедшем дне и предлагать помощь. Минхо ловил себя на том, что краем глаза следит за движениями мужа, за тем, как тот ловко управляется с ингредиентами для соуса. Эта картина была настолько знакомой и настолько желанной, что сердце Минхо сжалось от боли. — Как твои дела? — наконец спросил Джисон, помешивая соус. Его голос был спокойным, почти небрежным, как будто между ними не пролегла пропасть из молчания и невысказанных обид. Этого вопроса хватило, чтобы в Минхо снова вскипела ярость, горькая и обжигающая. Как его дела? Он беременный, их брак рассыпается, а этот человек спрашивает, как дела, будто они соседи, встретившиеся в лифте и ради приличия поддерживающие короткий разговор, чтобы не создавать неловкость. — Нормально, — сквозь зубы выдавил Минхо, яростно нарезая курицу. — Преподаю в студии. Всё как всегда. — Ты выглядишь уставшим. Потому что его тошнит каждое утро, а ночами он не спит, пытаясь решить, как жить дальше. — Бывает, — он отодвинул доску и сбросил курицу в раскаленную сковороду. Шипение заполнило кухню облаком пара. — А ты? Какая у тебя причина, что ты пришёл так рано с работы? Джисон на секунду замер, ложка в его руке застыла. Он посмотрел на Минхо, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Я просто… решил сегодня закончить пораньше. Почему? Почему сегодня? Что изменилось? Но он промолчал. Страх оказался сильнее гнева. Страх разрушить этот шаткий мост, который Джисон, возможно, пытался выстроить между ними. Страх, что за любым его словом последует разговор, к которому Минхо был не готов. — У тебя всё хорошо? — спросил Джисон, не глядя на него, сосредоточенно добавляя сливки в томатную пасту. — Я заметил, ты в последнее время… выглядишь вымотано. Или у тебя что-то болит? Вопрос повис в воздухе. Минхо почувствовал, как подкатывает тошнота — не столько от беременности, сколько от этой показной заботы. Почему сейчас? Почему не тогда, когда он ночами плакал в подушку? Почему не тогда, когда ему нужно было, чтобы Джисон просто обнял его? — Всё нормально, — выдавил он, перемешивая курицу в сковороде. — Просто у меня много работы. Готовим новый номер с детьми к фестивалю. Ложь соскользнула с языка так же легко, как масло со сковороды. Он не смотрел на Джисона, боясь, что тот прочтёт в его глазах правду. — Понимаю, — кивнул Джисон. Пауза затянулась, наполняясь звуками готовки. — Слушай, Минхо… Нам нужно поговорить. Сердце Минхо упало, замерло, а затем забилось с бешеной силой. Вот оно. Он медленно повернулся, сжимая в руке ручку сковороды. Лицо Джисона было серьезным, но не холодным. В его глазах читалась усталость, которую было невозможно скрыть. — О разводе? — спросил Минхо, и его собственный голос показался чужим. Джисон вздрогнул, словно от пощёчины. Он запнулся, снова сосредоточившись на соусе, будто ища в нём нужные слова. — Нет. Не о разводе. Но сначала… сначала я хотел сказать, что сожалею. За последние месяцы. За то, как всё вышло. Я… я закопался в работе. Уходил от проблем. Я уходил от тебя. Минхо не ожидал этого. Признания. Никаких оправданий, никаких «но». Просто «сожалею». От этих слов в горле встал ком, и он резко отвернулся, делая вид, что проверяет готовность пасты. — Слова ничего не меняют, Джисон, — прошептал он, глядя на крутящиеся в кипятке макароны. — Ты был невыносим. Ты делал так, чтобы мне было больно. Я чувствовал себя невидимым. Ненужным. Словно я навязываюсь. Словно желать внимания и любви — это неправильно. Будто мы не женаты, а просто соседи, которые ради правил этикета иногда здороваются. — Я знаю, — тихо сказал Джисон. — И я не прошу тебя простить меня сейчас. Я… я пытаюсь понять, как мы дошли до этого. И есть ли путь назад. Сможем ли мы найти выход из сложившейся ситуации. Путь назад. Выход. Слова отозвались эхом в его утробе, где уже росла новая жизнь — следствие их самого страшного кризиса. Ирония была настолько горькой, что Минхо чуть не рассмеялся. Или не зарыдал. — А что ты хочешь? Найти выход? Или всё же решение? — спросил он, все еще не глядя на мужа. Джисон выключил огонь под соусом. — Я не знаю, — честно ответил он. Минхо сжал веки. Эта честность резала больнее, чем ложь. — Я знаю, что не хочу терять тебя. Но я также понимаю, что причинил тебе столько боли, что, возможно, уже потерял право просить тебя остаться. Разговор о разводе… он заставил меня остановиться. Взглянуть на то, во что мы превратились. Взглянуть на то, во что я превратил нас. Минхо наконец повернулся к нему. Они смотрели друг на друга через кухонный остров, разделенные не только пространством, но и месяцами молчания и одиночества. Минхо видел искренность в глазах Джисона. Видел уязвимость, которой так не хватало все это время. И это было невыносимо. Он хотел рассказать ему о беременности. Но слова застряли. Страх — холодный, парализующий — сковал его горло. Страх, что эта уязвимость исчезнет, сменится давлением, обязательствами, еще одной формой контроля. Страх, что их ребенок превратится в оружие или в цепь. — Паста готова, — хрипло произнес Минхо, ломая зрительный контакт. — Давай… давай просто поедим? Разочарование мелькнуло в глазах Джисона, но он кивнул. — Да. Давай. Они накрыли на стол в гостиной, как раньше, но ритуал потерял былую лёгкость. Каждый кусочек давался Минхо с трудом. Он чувствовал взгляд Джисона на себе, ощущал тишину, висящую между ними, более громкую, чем любой скандал. — Это вкусно, — сказал Джисон, и в его голосе прозвучала ностальгическая грусть. — Я скучал по твоей еде. «Я скучал по тебе», — услышал Минхо между строк. Его рука непроизвольно дрогнула, и он опустил вилку. — Если ты так сильно устаёшь в студии, может быть тебе стоит взять выходной? — Джисон… — начал он, и голос его предательски задрожал. — Хватит. Пожалуйста, прекрати. — Прекратить что? — Делать вид, что извинения и комплименты моей готовке помогут мне забыть весь тот ужас, через который я прошёл за эти несколько месяцев. Ты не появлялся дома раньше полуночи вот уже сколько времени, мы почти не разговариваем и теперь ты проявляешь заботу. Какого хера, Джисон? Я правда пытаюсь тебя понять! Потому что тебе тяжело, потому что твой отец хочет как следует тебя ознакомить с делами компании, чтобы тебе легче было на позиции генерального директора, потому что ты плохо спишь и мало ешь из-за загруженности и что для тебя это тоже не ёбаная прогулка по саду с цветами, но, Джисон… Мы не можем просто делать вид, что всё так легко исправить. Я не позволю тебе. Несмотря на то, что ты поступал со мной как с дерьмом, у меня ещё осталось чувство собственного достоинства и я не позволю тебе растоптать меня ещё сильнее, чем я уже. И мне жаль, если тебя расстраивают или злят мои слова. Но почему я должен всех понимать и жалеть, а меня никто? Почему, Джисон? Джисон отложил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал неестественно громко в тишине, наступившей после слов Минхо. Его лицо не выражало ни злости, ни раздражения — только глубокую, иссушающую усталость и… что-то похожее на стыд. Минхо, задыхаясь от нахлынувших эмоций, с трудом ловил воздух. В ушах звенело, а в груди все горело. Он сказал это. Наконец высказал всю боль, которую копил месяцами. — Ты прав, — голос Джисона был беззвучным шепотом, полным осознания. Он не пытался оправдаться. Он просто сидел, сгорбившись, глядя на свои руки. — Ты абсолютно прав. И я… я даже не знаю, что сказать. «Прости» звучит как насмешка после всего этого. — Это и есть насмешка, — выдохнул Минхо, чувствуя, как слезы снова подступают. Он устал плакать. Устал от всей этой боли. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Будто ждешь, что я развалюсь? Что всё само собой исправится, если ты просто будешь появляться дома пораньше и спрашивать, как дела? Мы не дети, Джисон. Мы не можем заклеить это пластырем и сделать вид, что все в порядке. — Ты прав, — сказал он наконец, и его голос был низким, лишенным защиты. — Абсолютно прав. Извинения и комплименты… это дёшево. Это попытка залатать дыру в стене клочком обоев, когда нужен капитальный ремонт. Или снос. Он провел рукой по лицу, и Минхо впервые заметил, как сильно он похудел, как заострились его скулы, как темны круги под глазами. — Я не прошу, чтобы ты меня понимал или жалел. У тебя нет на это причин. И ты не должен. Твоя злость… она справедлива. Она — то немногое, что я еще от тебя заслуживаю. Минхо молчал, сжимая в коленях кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль помогала не разрыдаться. — Ты спрашиваешь, почему сейчас. Почему я вдруг появился и заговорил, — Джисон посмотрел куда-то мимо него, в темное окно, отражающее их искаженные силуэты. — Потому что я испугался. По-настоящему. Когда ты сказал о разводе… это прозвучало не как угроза, не как попытка манипуляции в ссоре. Это прозвучало так, как будто ты просто устал ждать и принял решение. И я понял, что это может стать нашей реальностью. Что ты действительно можешь уйти. И тогда все это — этот дом, моя работа, вся эта ёбаная… вся эта борьба за позицию, которую я, кажется, никогда не хотел по-настоящему… все это потеряет смысл. Он замолчал, собираясь с мыслями. Минхо видел, как тяжело ему даются эти слова. — Я зарылся с головой в работу, потому что это было проще, чем смотреть в твои глаза и видеть, как я тебя раню. Проще, чем признать, что я не справляюсь. Что давление отца, эта проклятая корпоративная гонка, ожидания… они меня ломают. И вместо того чтобы искать опору в тебе или быть опорой для тебя, я… я просто сбежал. В офис. В совещания. В цифры. Где все можно контролировать. Он поднял глаза. В них не было ни гнева, ни защиты — только голая, неприкрытая боль. — Ты спрашиваешь, почему тебя никто не жалеет. Ты хочешь знать, почему я не был рядом, — он сделал паузу, словно набираясь смелости. — Потому что я боялся. Не работы. Не отца. Я боялся этого. Вот этого взгляда. Того, что я вижу в твоих глазах прямо сейчас. Разочарования. Потому что я знал, что подвожу тебя. Что я недостаточно хорош. Что тот идеал мужа, партнера, который был у нас в начале… я не могу ему соответствовать. И вместо того чтобы попытаться, вместо того чтобы поговорить, я… убежал. В работу, в молчание. Потому что там было проще. Там не было твоего взгляда, который напоминает мне, какой я на самом деле никчёмный. Минхо слушал, затаив дыхание. Он видел, как дрожит подбородок Джисона. Видел, как тот изо всех сил старается сохранить контроль. Этого он не ожидал. Никогда. Джисон, всегда такой собранный, такой непробиваемый… Джисон, который признается в собственном бессилии. — И каждый раз, когда я приходил домой поздно и видел, что ты уже спишь, или сидишь один в темноте, игнорируя моё присутствие, ненависть к себе становилась только сильнее. Но я не знал, как остановиться. Как вернуться. Казалось, что дверь захлопнулась. И чем дальше я отдалялся, тем страшнее было сделать шаг назад. А потом ты заговорил о разводе… и это был как удар по голове. Реальность, от которой уже нельзя было убежать. Он провел рукой по лицу, и этот жест выдавал такую беспомощность, что Минхо почувствовал, как его собственная ярость начинает трещать и осыпаться, обнажая сырую, ноющую рану под ней. — Я не прошу жалости, Минхо. И уж тем более не прошу прощения. Я просто… объясняю. Объясняю свой ужасный, эгоистичный, трусливый поступок. Потому что ты заслуживаешь правды. Даже такой уродливой. В комнате повисла тишина. Но теперь она была другой — не тяжелой и враждебной, а хрупкой и болезненно честной. Минхо смотрел на этого мужчину, своего мужа, и видел не монстра, а сломленного, испуганного человека. Того самого человека, в которого он когда-то влюбился. Того, чьи слабости он когда-то обещал беречь. Того, кто когда-то обещал подарить ему весь мир и всю любовь, которую хранит его сердце. — Я не знаю, что с этим делать, — голос Минхо сорвался на хрип. — Ты вываливаешь на меня всё это, и я… я не знаю, куда это деть. Потому что я всё ещё зол. Я всё ещё помню каждую ночь, когда засыпал один. Каждое утро, когда просыпался и смотрел на твою пустую подушку. Я помню, как перестал оставлять тебе ужин, потому что ты всё равно не приходил его есть. Джисон молчал, только смотрел на него — не отрываясь, не пряча глаз. — И знаешь, что самое ужасное? — Минхо усмехнулся, и его усмешка вышла горькой, надломленной. — Я всё ещё люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что это физически больно. И эта любовь никуда не делась, даже когда я ненавидел тебя больше всего на свете. Даже когда я решил, что нам нужно развестись. Джисон шумно выдохнул, словно его ударили. Его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки. — Минхо… — Дай мне закончить, — перебил Минхо. — Я говорю это не для того, чтобы сделать тебе больно. И не для того, чтобы ты чувствовал себя ещё более виноватым, если это вообще возможно. Я говорю это, потому что ты должен знать. Потому что я устал молчать. Потому что всё это время я думал, что если буду тихим, удобным, если не буду требовать, то ты вернёшься. Что ты просто… заметишь меня. Я не знаю, что мне с этим делать, — наконец прошептал Минхо. Его голос был пустым, выжатым досуха. — Ты говоришь всё это… и я слышу тебя. Впервые за долгое время я действительно тебя слышу. Но это ничего не меняет. Джисон медленно кивнул. — Я знаю. — Ты разбил мне сердце, — продолжил Минхо, и его голос дрогнул. — Не в один день. Не одной ссорой. Ты разбивал его каждый день по кусочку, когда выбирал работу вместо меня. Когда смотрел сквозь меня. Когда приходил в спальню в час ночи и ложился на самый край кровати, будто боялся ко мне прикоснуться. Джисон закрыл глаза. По его лицу скользнула судорога. — Я боялся, — выдохнул он. — Что если я прикоснусь… я не смогу потом смотреть тебе в глаза. Потому что я знал, что увижу в них. Что я увижу то, как сильно я тебя ранил каждым своим ранним уходом и поздним возвращением. А оставаться было больно. — А мне, думаешь, не было больно? — Тебе было больнее. Ты не убегал. Ты оставался. Каждую ночь. Каждое утро. Ты смотрел, как я ухожу, и все равно ждал, что я вернусь. Я не заслуживал этого ожидания. Минхо сжал край стола. В его глазах снова блестели слезы, но теперь в них не было гнева. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго нес этот груз в одиночку. — Я устал, Джисон, — прошептал он. — Я так сильно устал. Джисон поднялся. Он обошел стол и остановился рядом со стулом Минхо, не решаясь прикоснуться. — Можно? — тихо спросил он. — Просто… посидеть рядом? Минхо не ответил. Но он не отстранился, когда Джисон опустился на корточки рядом с его стулом. Не отодвинулся, когда тот осторожно, почти робко, положил ладонь на его сведенные судорогой пальцы. — Я не прошу тебя забыть, — сказал Джисон, глядя на их переплетенные руки. — Я не прошу сделать вид, что ничего не было. Я просто… я хочу попытаться. Если ты позволишь. Минхо смотрел на их руки. На кольца, которые они оба все еще носили. Белое золото, которое так любил Минхо. Нежная, аккуратная гравировка на внутренней части их колец, где можно увидеть их инициалы. Джисон так долго выбирал их кольца, прежде чем предложить этот вариант Минхо. Омега был в восторге, увидев вариант, который в итоге и стал их выбором. Любовь с первого взгляда, как и было с Джисоном. Его собственное кольцо вдруг показалось невыносимо тяжелым, а гравировка словно начала жечь его палец. — Я не знаю, есть ли у меня силы пробовать, — признался он. — Я так долго ждал, что ты просто заметишь меня. Что увидишь, как мне больно. И теперь, когда ты это видишь… я не знаю, хватит ли у меня смелости поверить тебе. Джисон поднял на него глаза. В них стояли слезы, которые он больше не пытался скрыть. Альфа, сидящий перед своим омегой на коленях и выглядевший так, словно он хочет искупить все свои грехи. — Тогда позволь мне быть тем, кто будет ждать теперь, — его голос сорвался на шепот. — Позволь мне заслужить это право. Я не прошу ответа сегодня. Или завтра. Я прошу только… не закрывай дверь до конца. Оставь щель. Этого достаточно. Я пройду остальное сам. Минхо долго молчал. На кухне тихо гудел холодильник. Остывшая паста на тарелках уже давно была забыта. Мир продолжал существовать за пределами этой кухни, но здесь, в этом маленьком пространстве, время словно застыло. — Я не могу обещать тебе ничего, — наконец сказал Минхо. — Потому что я сам не знаю, чего хочу. И я не хочу давать ложную надежду. — Я понимаю. — Но я не говорю «нет». Джисон медленно выдохнул. Его пальцы чуть сильнее сжали руку Минхо. — Этого достаточно. Минхо осторожно погладил щёку своего альфы рукой, скользя пальцами по тёплой коже, которую он так любил трогать, эти щёки, на которых он так любил оставлять поцелуи по утрам, чтобы разбудить мужа перед работой, украв немного утра только для них. Минхо инстинктивно подаётся вперёд. Останавливается вблизи лица мужа и смотрит на его губы. Всё такие же привлекательные и целовательные. Он оставляет на них короткий чмок. Снова отстраняется и накрывает руку Джисона, лежащую на его собственной и мягко сжимает её. — Паста совсем остыла, — тихо заметил Джисон, нарушая тишину. Минхо посмотрел на тарелки и вдруг почувствовал, как уголки его губ дергаются в слабом подобии улыбки. — Ты всегда любил холодную пасту. — Потому что она пропитывается соусом, — Джисон осторожно улыбнулся в ответ. Эта улыбка была неуверенной, почти детской. Он медленно поднялся с колен, напоследок сжав хрупкие руки омеги своими. — Не выбрасывай. Я доем. И в этом простом, обыденном желании доесть остывший ужин было что-то до невозможности родное. Что-то, от чего сердце Минхо сжалось и одновременно расправилось. Он не знал, спасет ли это их брак. Он не знал, сможет ли когда-нибудь полностью простить Джисона. И он все еще не знал, когда и как скажет ему о ребенке — секрете, который рос внутри него и менял всё. Но сейчас, глядя, как его муж старательно накручивает на вилку безвкусные макароны и прячет покрасневшие глаза, Минхо позволил себе одну слабость. — Джисон, — тихо позвал он. Тот поднял голову. — Что? Минхо молча протянул руку и убрал прядь волос, упавшую ему на лоб. Простой жест. Без слов. Джисон замер, боясь дышать. — Ешь, — сказал Минхо, отводя взгляд. — Я в душ. Он встал и направился в ванную, чувствуя спиной тяжелый, полный надежды взгляд. Закрыв дверь, он прислонился к ней спиной и медленно выдохнул. Его рука сама собой легла на живот. «Прости, малыш, — подумал он. — Я не знаю, в каком мире ты появишься. И будут ли в этом мире двое твоих родителей. Но обещаю тебе одно: что бы ни случилось, я буду любить тебя. И сделаю всё, чтобы ты никогда не чувствовал себя ненужным». Вода в душе была обжигающе горячей. Минхо стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как напряжение медленно отпускает его мышцы. Когда он вышел, одетый в одну лишь футболку Джисона и боксёры, в спальне горел только ночник. Джисон сидел на краю их кровати. — Я подумал, — начал он, нервно теребя край одеяла. — Если ты хочешь, я могу поспать в гостиной. На диване. Чтобы не стеснять тебя. Минхо смотрел на него. На то, как напряжены его плечи. Как он сжимает губы, готовясь к отказу. Как в его глазах застыла мольба, которую он никогда не произнесет вслух. — Не надо, — тихо сказал Минхо. — Оставайся. Джисон поднял на него взгляд, полный недоверия и робкой надежды. — Если я сказал тебе, что мне нужно время, это не означает то, что мне оно нужно без тебя. Если бы я был против, я бы давно сам переехал в гостиную или прогнал бы тебя. И я не целовал был тебя час назад, если бы хотел пространства. Только, — Минхо отвернулся, делая вид, что поправляет подушку. — Если будешь храпеть, пойдешь на диван. Джисон выдохнул. Почти рассмеялся. — Я не храплю. — Ты храпишь, когда устаёшь и плохо отдыхаешь. А ты выглядишь так, будто не спал неделю. — Месяц, — поправил Джисон и тут же прикусил язык, словно сказал лишнее. Минхо ничего не ответил. Он лег на свою половину кровати, повернувшись спиной к Джисону, и натянул одеяло до подбородка. Свет погас. Некоторое время в комнате было слышно только их дыхание — неровное, сбивчивое. А потом тишину нарушил шорох ткани. — Минхо, — шепот Джисона был едва различим. — Можно я… Он не закончил. Минхо молчал, глядя в темноту перед собой. — Можно, — сказал он наконец. Тепло пришло со спины. Джисон осторожно подвинулся ближе, прижимаясь к его спине своей голой грудью, его рука мягко гладила бедро Минхо поверх одеяла, на более личные прикосновения, как например, сделать то же самое только под одеялом и касаясь кожи Минхо напрямую, Джисону пока не хватало уверенности. Уверенности в том, что это приемлемо сейчас. — Спокойной ночи, Минхо, — прошептал Джисон. Минхо прикрыл глаза. Его рука снова легла на живот, под одеяло. — Спокойной ночи, — ответил он. Засыпая, Минхо думал о том, что у любой дороги действительно есть конец. И, возможно, эта дорога — не тупик. Возможно, она просто ведет в другом направлении. Туда, где ему не придется нести свой груз в одиночку. С Джисоном или без него — он справится. Но, проваливаясь в сон под ровное дыхание за спиной, он почти позволил себе поверить, что справляться вдвоем все-таки легче.

۶ৎ

Минхо недовольно морщится, когда натягивает на тело узкие брюки, которые раньше были ему велики, а сейчас были по размеру. Да уж, беременность — не шутка. Он не замечал за собой желания поедать всё, что видит, но, конечно, любую еду теперь приходилось есть за двоих, оттого он чуть и поднабрал в весе, а ещё витамины дают о себе знать. Он садится на кровать и натягивает чёрные носки, чуть пыхтя. Прошла неделя с того дня, когда Джисон и Минхо честно поговорили обо всём. Неделя, когда Минхо дал Джисону последний шанс. Неделя, когда Джисон увидел слёзы Минхо и то, как дрожали его руки во время их разговора о возможном разводе. Минхо не верит в сглазы или порчу, но он так боялся, что если он начнёт радоваться заметным улучшениям в их взаимоотношениях, то всё станет плохо и он снова будет один. Джисон не был волшебником или богом, но он старался изо всех сил. Минхо расправил ткань на животе, критически оглядывая себя в зеркало. Чёрные классические брюки, белая шёлковая рубашка — достаточно строго, но при этом не слишком официально. Он повернулся боком, придирчиво рассматривая силуэт. — Ты уверен, что хочешь надеть это? Голос Джисона раздался от двери, и Минхо поднял взгляд. Его альфа стоял, прислонившись плечом к косяку, уже полностью одетый в идеально сидящий тёмно-синий костюм. Галстук ещё не завязан — полоска ткани небрежно свисала с шеи. Он смотрел на Минхо с тем особенным выражением, которое появилось у него в последнюю неделю: осторожное, внимательное, словно он видит его впервые. — А что не так с рубашкой? — насторожился Минхо. — Всё так, — быстро ответил Джисон. — Просто… — он запнулся. — Она немного облегает, может показаться, что она тебе мала. Это такой стиль, да? Если тебе в ней комфортно, то конечно. Я просто хочу убедиться, что ты не станешь терпеть неудобство весь вечер. Минхо опустил взгляд на свой живот. Одиннадцать недель — это ещё не срок, который заметен посторонним, особенно потому что Минхо никогда не носил открытую или слишком облегающую одежду. Но он чувствовал. Чувствовал каждую секунду это крошечное изменение в собственном теле. — Я буду в порядке, — сказал он, поправляя воротник. — Мне идёт этот цвет. — Тебе идёт любой цвет, — тихо отозвался Джисон. Минхо поймал его взгляд в зеркале. От этих слов у него защипало в носу. — Ты галстук завязать не можешь? — сменил он тему, отворачиваясь от зеркала. — Могу, — Джисон виновато улыбнулся. — Просто подумал, что если подойду к тебе с просьбой, ты не сможешь меня прогнать. — Шантажист. Минхо закатил глаза, но подошёл. Его пальцы привычно скользнули по шёлку, начиная завязывать узел. Джисон стоял неподвижно, почти не дыша, глядя на него сверху вниз. От его запаха — тёплого, с нотками кедра и почему-то ванили — у Минхо всегда слегка кружилась голова. Сейчас эта реакция из-за перестройки организма к беременности обострилась в разы. — Минхо, — голос Джисона прозвучал низко, почти невесомо. — Ты точно хочешь идти? Это не обязательство. Совет директоров, спонсоры, все эти напыщенные люди с дежурными улыбками… Я знаю, как ты это ненавидишь. Минхо не поднял глаз, продолжая сосредоточенно работать с тканью. — Все будут считать, что это твой вечер. Ведь прежде всего эта встреча организована по факту передачи правления компанией твоего отца. Твоё повышение. — И если ты не хочешь там быть, я скажу, что ты занят, что ты не смог прийти. Они поймут. — А ты поймёшь? — Минхо наконец закончил с узлом и расправил галстук на груди Джисона. — Что я оставил тебя одного в такой важный день? Джисон осторожно накрыл его руки своими, не давая отстраниться. — Я пойму, если тебе там будет плохо. Если ты будешь стоять в углу и чувствовать себя чужим. Если каждый комплимент в мой адрес будет отдавать в висках. Если ты устанешь через час, но будешь терпеть до полуночи, потому что «неудобно уйти раньше». Я пойму всё это. И не обижусь. Минхо поднял глаза. В зрачках Джисона плескалась такая искренняя, неприкрытая тревога, что у него перехватило дыхание. — Ты мой муж, — сказал он твёрдо. — Идти вместе — это не обязанность. Это то, чего я хочу. Это то, что делают супруги — идут бок о бок несмотря на взлёты и падения. Джисон моргнул. — Там будут не просто коллеги, — продолжил Минхо. — Директора филиалов. Потенциальные спонсоры. Люди, от которых зависит, как быстро и легко ты войдёшь в новую должность. Там будут совет директоров, спонсоры из Сингапура, вице-президент филиала в Японии, который держит темный контакт с твоей компанией,  — добавил Минхо, поворачиваясь к нему. — Я твой муж. Моё место — рядом с тобой. — Я справлюсь. — Я знаю, что справишься. Но зачем? — Минхо мягко высвободил руки из его пальцев и поправил лацкан пиджака. — Ты мой муж. Я должен быть рядом. Особенно когда ты выходишь в свет, где каждый оценивает, взвешивает, прикидывает. Ты не можешь ударить в грязь лицом. И я не позволю тебе. Джисон смотрел на него так, словно Минхо только что вручил ему луну с неба, перевязанную атласной лентой. — Кроме того, — добавил Минхо, отступая на шаг и беря с комода запонки. — Там будет бесплатный ужин. Зачем отказываться от хорошей еды? Джисон ухмыльнулся. — Это итальянский ресторан. — Ещё лучше. — У них есть паста с морепродуктами. — Ты пытаешься меня подкупить? — Работает? Минхо справился с первой запонкой, перешёл ко второй. — Работает, — признал он. — Но только потому, что я уже и так собирался идти. Не обольщайся. — Я буду молча страдать в углу, — пообещал Джисон, и в его голосе проскользнули знакомые, почти забытые нотки игривости. — Смотреть на тебя издалека и думать, как мне повезло. — Будешь пялиться — отправлю спать на диван, — беззлобно отозвался Минхо. Он отошёл к зеркалу, чтобы проверить, ровно ли сидят запонки. В отражении он видел Джисона — тот стоял, не двигаясь, и смотрел на него. Не с прежним ледяным безразличием. Не с виной, которая всё ещё частенько проскальзывала в его взгляде. А с чем-то тёплым, почтительным и очень, очень осторожным. — Я рад, что ты идёшь, — тихо сказал Джисон. — Не потому, что не хочу ударить в грязь лицом. А потому, что с тобой… всё куда проще перенести. Миллион тостов и вопросов о том, что я планирую делать для развития компании. Серьезно, будто они все делают взносы от ста миллионов вон каждый месяц, а не пару тысяч долларов. Минхо замер, глядя в свои глаза в зеркале. Он мог бы съязвить. Мог бы отшутиться. Вместо этого он просто кивнул. — Знаю. Поэтому я здесь. Джисон шагнул ближе. Остановился в полуметре, не решаясь сократить дистанцию. — Ты выглядишь… — он подбирал слово. — Потрясающе. Рубашка сидит идеально. Минхо поймал его взгляд, задержавшийся на животе на секунду дольше, чем на остальных деталях. Сердце пропустило удар. — Ты… что-то видишь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Джисон поднял глаза. — Я вижу тебя, — ответил он просто. — И это всегда достаточно. Минхо отвернулся к зеркалу, делая вид, что поправляет причёску. Его рука на секунду замерла у живота, но он вовремя себя одёрнул. — Если устанешь — сразу скажи. Мы уйдём в любую минуту. — Даже если там будет супер богатый и важный спонсор, который ещё не успел с тобой поговорить? — Даже если там будет президент. Минхо обернулся. Вблизи Джисон пах кедром и ванилью. Его глаза — тёмные, серьёзные — обещали всё, что он только что сказал, и даже больше. — Договорились, — кивнул Минхо. Он первым направился к выходу из спальни, чувствуя, как взгляд Джисона прожигает спину. На пороге он остановился. — И, Джисон? — Да? — Прекрати смотреть на меня как на хрустальную вазу. Я ещё не разбился. Джисон улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему, с теплом, доходящим до самых уголков глаз. — Постараюсь. — Старайся лучше. — Слушаюсь. Минхо хмыкнул и вышел в коридор, но на лице его — стоило отвернуться — расцвела едва заметная, украденная у самого себя улыбка. — Не опозоримся? — тихо спросил Минхо, когда Джисон появился в прихожей вслед за ним. — Ни за что, — выдохнул Джисон. — Ты же со мной. Минхо надевал пальто, когда его телефон завибрировал — сообщение от Хёнджина. Его друг знает обо всём, что происходит между Минхо и Джисоном. Конечно, не до мельчайших деталей, но общую картину их отношений и то, через что они проходят, он знает наверняка. «Ты точно справишься? Если что, напиши мне. Придумаем легенду и вытащим тебя оттуда за пять минут». Минхо быстро набрал ответ: «Всё хорошо. Я справлюсь. Он справляется». Пауза. Три точки: Хёнджин печатает. Потом: «Ты рассказал ему о беременности?» Минхо убрал телефон в карман, не ответив. — Всё в порядке? — спросил Джисон, уже держа ключи от машины. — Да, — Минхо поднял голову и улыбнулся — не той прежней, открытой улыбкой, а осторожной, всё ещё проверяющей границы дозволенного. — Хёнджин волнуется. — Он хороший друг, — Джисон помолчал. — Я рад, что он у тебя есть. В его голосе не было ревности. Только усталое, взрослое признание собственных ошибок и благодарность за то, что кто-то поддерживал его омегу, когда сам он был бесполезен. — Идём, — Минхо шагнул к двери. — Нельзя опаздывать на твой триумф. Джисон усмехнулся. — Это не триумф. Просто повышение. — Ты работал ради этого много лет. — Я терял тебя ради этого год, — тихо сказал Джисон. — Стоило ли оно того? Не уверен. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Хотел сказать ему так много. Вместо этого он просто открыл дверь. — Поехали. Ресторан «Эдем» сиял огнями. Минхо бывал здесь несколько раз раньше — на ужинах с деловыми партнёрами компании отца Джисона, его родителями, когда Джисон только вступал в компанию и едва ли начал работать партнёрами, на помолвке друзей Джисона. Но никогда ещё он не входил сюда, чувствуя каждую секунду чужого внимания на своём фигуре. «Никто не заметит», — повторял он про себя. Пиджак скрывал. Осанка, которую он годами отрабатывал в танцевальных залах, помогала держать спину прямой. Он улыбался, кивал, пожимал руки. — Господин Хан, как поживаете? — А это Ваш супруг? Какой прекрасный молодой человек! — Поздравляю с повышением, Джисон-сси, Ваша стратегия впечатлила совет! — Минхо-сси, Вы всё так же преподаёте? Дети, наверное, Вас обожают. Минхо вежливо отвечал, поддерживал светские беседы, не позволял себе ни одного лишнего движения. Рядом с ним Джисон был идеальным альфой — уверенным, собранным, но каждый раз, когда Минхо замолкал или отворачивался, Джисон находил способ коснуться его: руку на поясницу, лёгкое пожатие пальцев, взгляд, проверяющий, всё ли в порядке. — Выпейте с нами, господин Хан! За Ваше повышение! Джисон взглянул на Минхо. Тот едва заметно кивнул. — С удовольствием, — Джисон взял бокал, но поднёс его к губам лишь символически, на самом деле не делая ни глоточка. Минхо сжимал в руке свой бокал с шампанским, но даже не делал вид, что пьёт, кажется, это расстроило одного из альф, которые имели мизерные проценты в спонсорстве. — Минхо-сси, почему Вы не пьёте? Вашего мужа повышают до такого влиятельной должности, Вы должны быть горды за него! — послышался один из голосов. — Если мой муж не хочет пить с Вами, это, вероятно, Ваша проблема, а не его, — с мягкой улыбкой произнёс Джисон, бросая взгляд на Минхо. — Но как же так, Господин Хан? Это такая радость! Как же тут не выпить? — Господин Чхве, — позади назойливого мужчины звучит мягкий бархатный голос и Минхо спокойно выдыхает. Ну наконец-то кто-то знакомый. — Не стоит наседать на омегу в присутствии его мужа, кто знает, как это может выглядеть в его глазах? А вдруг он ревнив? Со всех сторон раздаются смешки и Джисон благодарно смотрит на своего друга. — Точно! Эй, Господин Чхве, ты уже перебрал, как ты только умудрился? Прошу нас простить, — вступается другой альфа и уводит пьяного мужчину подальше. — Хэй, Крис, спасибо, — улыбнулся Джисон и пожал ему руку. — Эй, мы в Корее, зови меня «хён», — произнёс с улыбкой мужчина и крепко пожал его руку, а затем обернулся к омеге, пожимая и его руку. — Минхо, привет! — Привет, — Минхо осторожно улыбнулся ему. Да уж, впервые за долгое время Минхо видит кого-то из окружения Джисона. У его мужа в целом не так много друзей, а таких близких, как Чан — всего несколько. — Ненавижу эти шумные вечера, — фыркнул Джисон. — Чего ради это устраивать? — Какой-то ты пессимистичный, Джисон. Ты должен радоваться. Твои жертвы окупились, ты одной ногой в кресле генерального директора. Несколько дней и ты уже во всех новостях. — Ох, как будто я хотел этого, — улыбнулся Джисон, осторожно поглаживая Минхо по спине, чтобы несмотря на то, с кем он ведёт разговоры, его омега знал, что он рядом с ним. Минхо облегчённо выдохнул, узнав знакомый голос. Крис — старый друг Джисона, один из немногих, кто оставался рядом все эти годы, несмотря на хаотичный график и постоянные перелёты между Сеулом и Шанхаем. — Чан-хён, — Минхо позволил себе тёплую, искреннюю улыбку. — Давно не виделись. Ты тоже весь в работе в последнее время? Рад видеть тебя здесь. — А ты думал, я пропущу триумф нашего маленького трудоголика? — Крис хлопнул Джисона по плечу и подмигнул. — Тем более, отец Джисона лично пригласил всю делегацию. Сказал, что его сын «наконец-то созрел для ответственности». Джисон заметно напрягся при упоминании отца, но промолчал. Минхо видел, как дрогнули его пальцы, сжимающие бокал. — А где твоя пара? — спросил Джисон, переводя тему. — Феликс остался дома. У него завтра защита проекта для повышения квалификации, сидит готовится, — Крис улыбнулся с той особенной нежностью, которая появляется у альф, говорящих о своих парах. — Передавал привет. И просил напомнить, что вы оба должны прийти к нам на ужин. Без вариантов. — Передай, что придём, — кивнул Минхо. Крис внимательно посмотрел на него. Слишком внимательно. Минхо внутренне сжался, но не отвёл взгляда. — Ты хорошо выглядишь, Минхо, — сказал Крис, и в его голосе не было лести. Только спокойная констатация. — Вы оба хорошо выглядите. Это приятно видеть. Он ничего не спрашивал. Но Минхо знал, что Крис, как и Хёнджин, — один из тех, кто видел всё. Кто помнил, как Джисон в день свадьбы смотрел на Минхо так, словно тот соткался из солнечного света. Кто замечал, когда этот свет начал меркнуть. — Мы работаем над этим, — тихо ответил Минхо. Джисон, стоящий рядом, едва заметно выдохнул. Чан кивнул, не давя. Хлопнул Джисона по плечу ещё раз, уже мягче. — Держитесь друг друга, — сказал он. — Это единственное, что работает. Он ушёл в сторону группы спонсоров, оставляя их вдвоём посреди шумного зала. Джисон повернулся к Минхо. — Ты в порядке? Не устал? — Не устал. Пока держусь. — Рубашка не жмёт? — Джисон. — Я просто спрашиваю. — Ты слишком гиперактивный. — Нет, я просто… — Джисон осёкся. — Ладно. Молчу. Минхо посмотрел на него. В этом зале, среди сияющих люстр и людей в дорогих костюмах, его муж выглядел не как генеральный директор, а как мальчишка, который боится сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть чудо. — Я в порядке, — сказал Минхо мягче. — Правда. Джисон кивнул. Его рука скользнула на поясницу Минхо — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Тогда потерпи ещё немного. Я проведу тебя к столу, там можно будет сесть. Минхо позволил вести себя сквозь толпу, чувствуя, как взгляды приклеиваются к ним. Он привык. Все эти годы быть мужем Джисона означало быть на виду. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня Джисон смотрел на него так, словно Минхо был не частью его публичного имиджа, а единственным человеком в этом зале, ради которого стоило здесь находиться. Они сели за отведённый им столик, но перед этим остановились ещё несколько раз, когда кто-то хотел поздравить Джисона с повышением или поздороваться с ними. — Ты будешь есть? — спросил Минхо, оглядывая стол. — Попозже. — Ты опять не ел весь день. Джисон замер. — Откуда ты… — Я вижу, — перебил Минхо. — Ты бледный. И у тебя привычка сжимать челюсть, когда ты голодный, но почему-то упрямо отказываешься есть. Джисон сглотнул. — Ты запомнил. — Ты мой муж, — Минхо взял со стола тарелку и начал накладывать ему всего понемногу, того, что Джисон ел и что ему нравилось. — Ешь. — Спасибо, — сказал он хрипло. Минхо не ответил. Просто пододвинул тарелку ближе. Они быстро поели и вновь начали здороваться и кивать людям, которые задавали им множество вопросов. Джисон ненавидел такие вечеринки, ему легче было отстоять час под софитами камер, чем здороваться со всеми и вежливо улыбаться. Минхо выдохнул. Вечер тянулся бесконечно. К десятому тосту он почувствовал, как начинает ныть поясница. К пятнадцатому — к горлу подкатила тошнота, которую он героически заглушил глотком воды. Когда кто-то из спонсоров начал двадцатую по счёту речь о «светлом будущем компании под руководством молодого талантливого господина Хана», Минхо понял, что ещё пять минут — и он упадёт. К полуночи усталость навалилась тяжёлым грузом на его тело. Минхо стоял у высокого стола в углу, делая вид, что изучает меню десертов, и пытался глубоко дышать, чтобы унять подступающую тошноту. Шум, духота, чужие феромоны — слишком много всего. Его рука сама собой легла на живот, скрытый пиджаком. — Ты устал. Голос Джисона раздался прямо над ухом. Минхо даже не заметил, когда тот подошёл. — Нормально, — автоматически ответил он. — Ты сейчас упадёшь. Минхо повернул голову, чтобы возразить, и встретил взгляд, в котором не было ни капли сомнения. Джисон смотрел на него в упор — спокойно, твёрдо, но без того ледяного холода, к которому Минхо привык за последние месяцы. — Уходим, — сказал Джисон, заметив, как Минхо на мгновение прикрыл глаза. — Ты не можешь уйти с собственного приёма. — Могу. У меня болит голова. — У тебя никогда не болит голова. — Сегодня болит. Минхо, — имя из его уст прозвучало мягко, но непреклонно. — Ты пришёл. Ты продержался почти четыре часа. Этого более чем достаточно. Пожалуйста. «Пожалуйста» — это слово, сказанное так тихо и так искренне, сломало последнее сопротивление. — Хорошо, — выдохнул Минхо. Джисон не стал тянуть. Он взял его под локоть, уверенно и бережно, и повёл к выходу. Кто-то пытался остановить их, поймать за рукав, задать очередной вопрос — Джисон отделывался короткими «извините, нам пора», не сбавляя шага. Ночной воздух ударил в лицо холодом и тишиной. Минхо сделал глубокий вдох, чувствуя, как головная боль начинает медленно отступать. — Подожди здесь, — сказал Джисон. — Я подгоню машину. — Я могу дойти до парковки. — Я знаю. Подыши свежим воздухом, ладно? Джисон ушёл, а Минхо остался стоять под тёплым светом фонарей, слушая, как затихает за спиной шум ресторана. Вокруг — ни души, только его собственное дыхание, белое облачко в холодном воздухе, и тихий, ровный стук сердца. Или двух сердец. Он снова положил руку на живот. — Прости, малыш, — прошептал он, глядя на звёзды, едва различимые в городском небе. — Здесь слишком шумно, правда? Я тоже не очень люблю такие места. Но мы скоро поедем домой. Обещаю. Чёрная машина бесшумно подкатила к входу. Джисон вышел, открыл пассажирскую дверь, подал руку. Минхо принял её, позволяя усадить себя в тёплый салон, пахнущий кожей и знакомыми кедровыми феромонами. — Замёрз? — спросил Джисон, садясь за руль. — Немного, — ответил Минхо, пристегивая ремень Минхо. Джисон потянул руку к задним сидениям, достал оттуда тонкий шерстяной плед. — Укрой ноги, — сказал он, не глядя на Минхо. Минхо принял плед, развернул, укрыл ноги. Плед медленно но верно начинал согревать его тело. — Спасибо, — тихо сказал он. Джисон кивнул и завёл двигатель. В машине было тихо. Джисон вёл аккуратно, без обычной для него резкости, то и дело бросая взгляды на зеркало — не на дорогу, на Минхо. — Я могу спросить? — нарушил тишину Джисон. — Спроси. — Ты похудел? Или наоборот… — он запнулся. — Я не пытаюсь комментировать твоё тело. Я просто… замечаю. Минхо смотрел в окно на проплывающие огни Сеула. — Наоборот, — сказал он. — Набрал немного. — Тебе идёт. Минхо не ответил. Они ехали в молчании, но это молчание не давило. Город проплывал за окном — огни, мосты, отражения в тёмной воде реки Хан. Минхо смотрел на мелькающие вывески и чувствовал, как веки тяжелеют. — Ты можешь поспать, — негромко сказал Джисон. — Я разбужу, когда приедем. — Я не усну. — Угу. Минхо уснул. Ему снилось что-то тёплое и светлое — солнце, трава, чей-то смех, похожий на перезвон колокольчиков. Он не видел лица, только чувствовал маленькую ладошку в своей руке и невесомое счастье, разливающееся по груди. — Минхо... Голос Джисона выдернул его из сна. Минхо моргнул, пытаясь понять, где он. Тёмный подземный паркинг. Тишина. Джисон сидит рядом, повернувшись к нему, и смотрит с той же осторожной нежностью, от которой у Минхо каждый раз перехватывает дыхание. — Мы приехали, — сказал Джисон. — Ты как? — Хорошо, — голос сел, пришлось откашляться. — Сколько я проспал? — Около тридцати минут, — Джисон помедлил. — Ты улыбался во сне. Минхо опустил взгляд. — Мне приснился хороший сон. — Расскажешь? Он подумал о маленькой ладошке в своей руке, о смехе, похожем на колокольчики. О том, как это — быть чьим-то целым миром. — Хочу спать, — ответил он. Джисон не стал настаивать. В лифте они стояли плечом к плечу, глядя на сменяющиеся цифры этажей. Минхо устало опустил голову на плечо Джисона. — Я горжусь тобой, — вдруг сказал Минхо, не глядя на Джисона. — Сегодня. Ты был… хорош. Уверен. Спонсоры тебя уважают. Совет директоров слушает, даже смотрели на тебя иначе. Если бы твой папа присутствовал на этом ужине сегодня, он остался бы доволен тобой. Впрочем, я уверен, тебя нахвалят ему позже. Джисон молчал так долго, что Минхо решил — ответа не будет. Но когда двери лифта открылись, тихий голос остановил его: — А ты? Ты смотришь на меня иначе? Минхо шагнул в коридор. Не оборачиваясь, сказал: — Я смотрю на тебя и вижу того, кого любил всё это время. Он не дождался реакции — вошёл в квартиру, сбросил пальто, включил свет в прихожей. Но Джисон догнал его уже в гостиной, осторожно взял за руку, разворачивая к себе. — Я не заслуживаю, — выдохнул он. — Чтобы ты так на меня смотрел. — Заслуживаешь, — ответил Минхо. Джисон притянул его к себе — медленно, давая возможность отстраниться. Минхо не отстранился. Он уткнулся носом в плечо альфы, вдыхая знакомый запах, и закрыл глаза. — Я так устал, — прошептал он в ткань пиджака. — Не от вечера. От всего. От года, который мы потеряли. От боли. От того, что мы делали друг с другом. — Я знаю, — голос Джисона дрогнул. — Я знаю, прости меня. — Хватит извиняться. — Тогда что мне делать? Минхо отстранился, заглянул в его глаза — покрасневшие, влажные, напуганные. — Будь рядом, — сказал он просто. — Не исчезай. Не убегай в работу. Смотри на меня, когда я говорю с тобой. Спрашивай, как прошёл мой день. Спорь со мной, если не согласен. Злись, если нужно. Но не молчи. И не исчезай. — Я не исчезну, — пообещал Джисон. — Больше никогда. Минхо мягко ему улыбнулся, оставляя короткий поцелуй на шее альфы. — Я в душ, — сказал он. — Переоденься. — Хорошо. — Давай завтра пообедаем вместе? Минхо остановился в дверях спальни, обернулся. — Ты помнишь тот ресторан, куда мы ходили на нашем первом свидании? Маленький, с зелёной вывеской, там ещё подавали удон с креветками. Джисон замер. — Помню, — выдохнул он. — Сходим туда? — Отличная идея. Когда они зашли в спальню, то Минхо снял пиджак, повесил на плечики. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и выдохнул — свободнее. — Спина болит? — спросил Джисон из-за спины. — Немного. — Можно? Минхо замер. Потом коротко кивнул. Тёплые ладони легли на поясницу. Джисон надавил осторожно, разминая забитые мышцы, и Минхо не сдержал тихого выдоха облегчения. — Больше не буду тебя таскать на такие мероприятия, — пробормотал Джисон, продолжая массаж. — Оно того не стоило. Зря я согласился. — Не зря, — Минхо прикрыл глаза, расслабляясь под умелыми пальцами. — Тебе нужно было появиться с партнёром. Имидж, доверие инвесторов. Ты же знаешь, как они смотрят на холостых директоров. — Плевать, как они смотрят. — Не плевать. Ты работал ради этого столько времени. — А ты — год в одиночестве. Это несоизмеримо. Минхо промолчал. Джисон убрал руки. Отошёл на шаг, давая пространство. — Я пойду приму душ. Ложись спать. Завтра выходной, можешь отдохнуть. — А ты? — Мне нужно ответить на пару писем, займусь этим после душа. Я буду в гостиной, обещаю не шуметь. Минхо посмотрел на него. На тени под глазами, которые не исчезали даже после выходных. На осунувшееся лицо. На то, как Джисон старательно избегал его взгляда, чтобы не показать, как сильно сам хочет лечь рядом и обнять его. — Ответишь завтра, — сказал Минхо. Джисон поднял глаза. — Ты правда не против? — Я бы не предлагал, если бы был против. Джисон принял душ за рекордно короткое время. Они легли в темноте. Джисон, как и в прошлые ночи, придвинулся осторожно, давая шанс отстраниться. Минхо не отстранился. И когда тёплая ладонь легла ему на талию поверх одеяла, он накрыл её своей. Минхо повернулся к нему лицом и в лунном свете наслаждался чертами лица Джисона. Осторожно убрал его мешающую чёлку в бок. — Ты не пил? — Нет. Почему ты спрашиваешь? — Не хочу, чтобы тебя вырвало, пока я тебя целую. — Эй! Я никогда так не напивался! — А я помню… — Это было всего один раз и давно и вообще… неправда! — Ну конечно, — Минхо мягко хихикнул, подбираясь к Джисону ближе так, чтобы они оба были под одеялом, а после и вовсе забирается на его бёдра, и тут же целует его. Джисон тихо мычит в поцелуй и едва сдерживает порыв. Ему хочется прижать Минхо ближе, прикоснуться к его телу, сжать его упругие бёдра и попу, хочется снять с него всю одежду и любить всю ночь. Но он не делает этого. Осторожно гладит его шею сзади, немного углубляя поцелуй, но не давя на него. Минхо чувствует, как в его груди стучит сердце. Как оно бьётся из-за Джисона. Как оно бьётся для Джисона. Минхо отпускает его губы лишь спустя долгие минуты, когда они оба задыхаются, но всё ещё хотят этого. — Спокойной ночи, Джисон. — Спокойной ночи. Он засыпал, чувствуя спиной ровное дыхание альфы. Минхо начинает забывать, что это значит, когда ему снятся кошмары, ведь его альфа рядом и всегда его защитит. Минхо снился тёплый, золотистый свет. И чей-то смех. И маленькие пальчики, сжимающие его большой палец. Утром Минхо проснулся раньше. Джисон ещё спал — впервые за долгое время без будильника, без срочных звонков, просто спал, уткнувшись носом в подушку и раскинув руку туда, где должна была лежать голова Минхо. Минхо смотрел на него. На разметавшиеся волосы. На расслабленные черты лица. На обручальное кольцо, которое Джисон так и не снял. Осторожно, стараясь не разбудить, он придвинулся ближе. Положил ладонь на грудь Джисона — чувствуя ровные удары сердца. И прошептал: — Я обещаю, что скоро решусь, Джисон. Пожалуйста, не давай мне поводов умолчать о нашем будущем малыше. Я так хочу тебе рассказать, но что если всё изменится? Я боюсь, Джисон. Пожалуйста, не предавай моё доверие. Скоро… я расскажу. У нас будет малыш, Джисон. Мы не можем снова сделать ошибку. Ответом было только ровное дыхание. Но Минхо вдруг почувствовал — впервые за десять недель — что, возможно, бояться больше не нужно. Или нужно, но не в одиночку. Он убрал руку и мягко чмокнул его в щёку, Минхо поднялся и пошёл на кухню. Надо было выпить витамины. А в спальне, оставшись один, Джисон открыл глаза. Он не спал уже полчаса. И он слышал каждое слово.